Осколки наших чувств

— Ты в порядке, девонька? — спросил он, когда я забралась в кабину, пахнущую бензином, табаком и прелыми овощами.

— Да, — выдохнула я. — Просто… мне нужно в Лондон.

— В Лондон, говоришь? — Он хмыкнул, но тронул машину с места. — Далековато. Подброшу до следующего городка, там трасса побольше, может, поймаешь кого.

— Спасибо, — прошептала я.

Он не стал расспрашивать. Слава богу, не стал. Я сидела, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как за окном проплывают поля, деревья и редкие фермерские домики. В кабине было тепло, и это тепло начало растапливать ледяную корку, сковывавшую меня изнутри. Слезы потекли сами. Я даже не всхлипывала — просто сидела и плакала, позволяя им течь по щекам.

Водитель молчал. Только иногда поглядывал в мою сторону, но ничего не говорил. Может, привык к таким, как я. К беглянкам, к тем, кто пытается сбежать от своей жизни на старой попутке, везущей капусту на рынок.

Через два часа была другая машина, потом третья. Я потеряла счет времени, потеряла ощущение тела. Осталась только одна мысль — Лондон.

***

И вот тот же переулок, те же облупившиеся стены, та же дверь, которую я закрыла за собой в ночь пожара — казалось, сто лет назад или вчера. Я уже не понимала времени.

Я подошла ближе. Дверь была опечатана. Желтая полицейская лента крест-накрест, бумажка с печатью, размокшая от сырости. Я обогнула здание, продираясь сквозь кусты, насквозь мокрые от тумана и ночной росы. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, но я не чувствовала ничего.

Дверь черного хода была заколочена досками, но доски подгнили. Я дернула одну, потом другую. Ободрала ладони в кровь, но не чувствовала боли. Протиснулась внутрь, в темноту, пахнущую плесенью, мышами и запахом моей жизни.

Я стояла в мастерской и не узнавала ее.

Беспорядок, который я оставила, казался сейчас почти священным. На столе — те же банки с засохшими кистями и торчащими щетинками. Те же склянки с остатками химикатов. Тот же пинцет, брошенный впопыхах, когда я собирала вещи в ту ночь. Пыль покрывала все тонким слоем.

Я сделала шаг, другой. Обвела взглядом знакомые стены. Здесь каждая царапина на полу была моей. Каждое пятно на столе хранило историю какой-нибудь работы, какой-нибудь бессонной ночи, какого-нибудь маленького торжества над временем и небытием. Здесь я была счастлива. По-своему, по-дурацки, но счастлива. Здесь я была собой.

Я подошла к рабочему столу. Провела пальцем по поверхности, стирая пыль, и вдруг замерла. Под моим старым пинцетом, тем самым, с которым я не расставалась годы, лежал сложенный листок бумаги. Его здесь не было. Не могло быть. Я уезжала в спешке, под вой сирен и треск пламени. Я не оставляла никаких записок, да и никто не мог войти сюда — дверь была опечатана. Кроме… кроме того, кто умеет проходить сквозь стены. Кроме того, для кого замки и ленты — просто бумага.

Руки дрожали, когда я брала этот листок. Пальцы не слушались, а бумага выскальзывала. Я сжала ее, прижала к груди, боясь развернуть и увидеть то, что там написано.

Потом всё-таки развернула.

Почерк был летящим, но узнаваемым. Тот же, что в записках, которые он оставлял мне в замке, когда уезжал по делам. Тот же, что в коротких сообщениях на полях рабочих документов. Кай.

«Лира. Берегись моего брата. Он не тот, за кого себя выдает. К.»

Я перечитала один раз. Потом другой. Потом третий. Буквы плыли перед глазами, сливались в черные кляксы и расползались по мокрой от моих слез бумаге.

Он был здесь. Кай был здесь в моей мастерской.

Сколько времени прошло с тех пор, как он оставил эту записку? День? Два? Бумага не пожелтела, чернила не выцвели — значит, недавно. Совсем недавно.

Он следил за мной. Все это время он знал, где я. Знал, что я ушла с Аластаром. Знал, что мы были вместе. Знал — и все равно оставил это. Предупреждение и последнюю ниточку, за которую я могла ухватиться.

Но если он знал, где я — почему не пришел? Почему не остановил? Почему позволил мне уйти с ним, позволил той ночи случиться, позволил мне совершить эту ошибку? Может быть, он не мог. Может быть, у него были свои причины. Может быть, он ждал, пока я сама пойму или проверял меня.

Мысли путались, наскакивали одна на другую и рвали сознание в клочья.

«Берегись моего брата. Он не тот, за кого себя выдает».

Слишком поздно. Я уже не убереглась. Я уже переспала с ним, доверилась ему и рассказала о тайнике. Я уже сделала всё, чтобы погубить себя и, возможно, его — Кая. Потому что если Аластар теперь знает о записке матери, если он пойдет по этому следу…

Я сползла по стене на пол, сжимая записку в кулаке. Кулак был мокрым от слез и от крови с разодранных ладоней. Я не знала, от чего именно плачу. От ярости на себя, так легко купившуюся на ложь Аластара. От страха перед тем, что теперь будет. От унижения — потому что Кай, наверное, знает, что я была с его братом. И от облегчения, потому что Кай не лгал. Не во всем. Он пытался меня спасти. Он оставил эту записку здесь, в единственном месте, куда я могла вернуться, когда рухнет всё. Он знал меня. Знал, что я приду сюда. Знал лучше, чем я сама.

А я… я сбежала к его врагу.

Я сидела на холодном полу, прижимая записку к груди, и позволяла слезам течь. Время остановилось. За окнами сгущался туман, где-то далеко выла сирена — может, настоящая, может, в моей голове. Я не знала. Я ничего не знала. Только одно: Кай был здесь.

Но если он был здесь — значит, он где-то рядом. Может быть, совсем близко. Может быть, смотрит на меня сейчас из темноты переулка. Ждет, что я сделаю дальше.

Я подняла голову, вглядываясь в мутное окно, за которым клубился туман. Там, в этой белой мгле, мог быть кто угодно. Аластар, приехавший за мной, люди Липпера, полиция или Кай.

— Ты здесь? — прошептала я в пустоту. — Ты смотришь на меня?

Тишина. Только мышь заскреблась где-то в углу и капли воды падали с крыши за окном.

Я не знала, хочу ли я, чтобы он был здесь. Не знала, что скажу ему, если он появится. Не знала, поверю ли ему снова.

Но одно я знала точно: я больше не могу верить никому. Ни Каю, который следил за мной и не вмешался. Ни Аластару, который лгал с самого начала. Ни себе, которая так легко попалась в эту ловушку.

Я была одна. Совершенно одна в этой промозглой мастерской, среди осколков своей прошлой жизни, с клочком бумаги в руке, который мог быть правдой, а мог быть очередной ложью.

И я не знала, что делать дальше. Совсем не знала.

Я свернулась калачиком на полу, прижимая колени к груди, и закрыла глаза. Слезы все текли, но я уже не замечала их. В голове было пусто. Только одна мысль, пульсирующая где-то на грани сознания:

Кому верить?

Кому верить?

Кому, чёрт возьми, верить?

Ответа не было и не будет никогда.