Шипы Помнят Кровь

Глава 1

Блетесверг,где я родилась и выросла, был не самым большим городом, но он казался целыммиром, ограниченным старыми каменными стенами, что помнили еще времена моихпрадедов, и густыми лесами, раскинувшимися вокруг, словно непроницаемый плащ,полный шорохов, вздохов и тайн, что никогда не раскрывались до конца. Узкиеулочки Блетесверга мостили неровным булыжником, по которому стучали подкованныекопыта груженых лошадей и скрипучие деревянные колёса телег, разнося по воздухупёструю смесь запахов: острый навоз с дороги, приторный запах свежеиспечённогоржаного хлеба из пекарни на углу, терпкий и кисловатый душок из кожевенноймастерской вниз по улице, где постоянно что-то вымачивали и скребли, ивездесущий легкий запах дыма из печных труб.

Днёмгород гудел: на площади у ратуши торговцы со всех окрестных деревень и даже издальних земель расхваливали свой товар – грубые шерстяные ткани, льняноеполотно, ремесленные изделия из дерева и металла, свежие овощи и фрукты посезону, живую птицу в клетках. Ремесленники стучали молотками в своихмастерских, кузнецы звенели железом, дети играли в догонялки и прятки впереулках, визжа от восторга, а женщины полоскали бельё у городского фонтана,обмениваясь последними сплетнями. Но стоило солнцу начать клониться к закату,заливая небо кроваво-красными и оранжевыми оттенками, как атмосфера менялась.Шум стихал, двери лавок запирались на тяжёлые засовы, ставни на окнах домовопускались с характерным стуком. Люди торопились домой, а город замирал, будтозатаив дыхание в ожидании чего-то… чего-то, что могло прийти только снаступлением непроглядной темноты.

Надвсем этим мирским существованием, над страхами и надеждами его жителей,возвышался шпиль нашей приходской церкви Святого Иоанна. Колокольный звон этойцеркви был ритмом нашей жизни, отмеряя часы, призывая на утреннюю и вечернююмолитвы и возвещая о радостях и печалях.

ЦерковьСвятого Иоанна была сердцем и душой Блетесверга. Её настоятель, почтенный отецПостумий, мужчина с пронзительным взглядом синих глаз, в которых словноотражалось само небо, и голосом, что мог быть твёрдым, когда он обличал грехи инаставлял заблудших, или мягким, как утешение, когда он отпускал их на исповедии обладал огромным влиянием. Он проповедовал веру, мораль и милосердие, но инеустанно напоминал о существовании Зла в мире, о необходимости бытьбдительными и сильными духом. И самым страшным, самым осязаемым Злом дляпростых людей Блетесверга были вампиры.

Существа,лишённые благодати Божьей, проклятые, мёртвые, что ходили среди живых,извращенная пародия на человечность, питающаяся их кровью и жизненной силой.Страх перед ними был впитан с молоком матери. Он читался в глазах женщин,поспешно крестящихся при виде одинокой летучей мыши, промелькнувшей в сумерках;в нервных усмешках мужчин, пытающихся шутить о старых легендах в таверне, нопоглядывающих на окно, в ожиданиях увидеть там бледное лицо.

Вампирыбыли воплощением всего, чего боялся набожный люд: насильственной смерти безвозможности исповеди и отпущения грехов, потери души, обречённой на вечныемуки, осквернения всего святого. Образы бледнолицых тварей с горящими в темнотеглазами, острыми клыками и сверхъестественной силой преследовали в ночныхкошмарах и оживали в шёпотом уличных разговоров, в историях о пропавших безвести путниках или обескровленном скоте.

Яслушала все это, видела эту веру и этот страх. Кивала в нужных местах,крестилась, когда нужно. Но внутри... внутри я чувствовала себя чужой этомупылкому благочестию. Я не верила в Бога в том смысле, в каком верили они – какв милостивого Отца на небесах, который следит за каждым твоим шагом. Моя жизньпоказала мне другой мир – мир, где борьба идет не за душу в загробной жизни, аза саму жизнь на земле. Мир, где есть силы, противостоящие не только церкви, нои самой природе. Для меня церковные ритуалы были не пустыми формальностями, аскорее… рабочими инструментами, чей истинный источник силы оставался загадкой.

Явидела своими глазами, как святая вода обжигает немертвую плоть, а освященныйкрест заставляет тварей отступать. Но была ли это воля всеблагого небесногоОтца, о котором говорил отец Постумий? Или же это была иная, более древняя инейтральная сила, которую церковь просто научилась использовать и назвала«божественной благодатью»? Сила, порожденная верой сотен людей, или простозакон природы, как огонь, который жжет, и вода, которая топит? Я верила в силусеребра. Верила в остроту кола. Верила в знания, собранные Орденом. Но не вБога, что сидит где-то далеко на небесах. Это была моя маленькая, тщательноскрываемая тайна, не менее важная, чем тайна Ордена.

Нашдом стоял в отдалении от городской суеты и благочестия, там, где последние крышиБлетесверга уступали место необузданной природе, и где власть церкви ощущалась кудаслабее. К нему вела узкая тропа, начинавшаяся как продолжение городской улицы,но постепенно погружавшаяся под сень плотно стоящих деревьев леса Кадавер.Воздух здесь был прохладнее, чем в городе, а запахи – острее: влажной земли,прелой листвы, сосновой хвои и чего-то еще, неопределенного, что заставлялоинстинктивно ускорять шаг и оглядываться. Наш дом стоял на небольшой прогалине,прижавшись к лесу Кадавер.

Состороны дом выглядел неприметно – двухэтажный, из темного дерева, с крепкойчерепичной крышей, надежно защищавшей от любой непогоды. Окна были небольшими,защищенными прочными ставнями, которые мы запирали на ночь на несколько крюков.Как любой дом охотника, он был функционален, но в нем чувствовалась и некаясуровая красота: просторная кухня с огромным очагом из дикого камня, где всегдатлели угли; прочная мебель из темного дерева; много места для хранения припасов– висящие под потолком связки сушеных грибов и ягод, ароматных трав с едкимзапахом (некоторые из которых, я знала, использовались не только для готовки,но и для ритуалов), вяленое мясо и рыба, висящие на крюках.

Нонаш дом был больше, чем просто жилище охотников. Под тяжелой дубовой доской вуглу кладовой, где обычно хранились мешки с зерном и бочки с соленьями иквашеной капустой, находился скрытый люк, запертый на два кованых замка. Этобыл вход в тайник – сердце нашей настоящей жизни. Там, в прохладе и полумраке,пахнущем металлом и старой пылью хранился арсенал Ордена Последнего Света.

Моиродители были Главы этого древнего Ордена, чья история, как я слышала изобрывков их разговоров и видела в потрепанных дневниках в тайнике, уходилакорнями на многие века назад, к первым временам, когда вампиры появились внашем мире, сея хаос и смерть. Они были сильными, немногословными людьми, чьилица часто носили отпечаток усталости, ответственности и тайной тревоги,которую они не показывали посторонним. Отец, с его густой бородой с проседью ипроницательными глазами цвета осенней листвы, излучал спокойную силу иуверенность лидера. Мать, с ее редкой, но искренней улыбкой, была воплощениемстойкости и решимости. Их положение как Глав Ордена означало огромнуюответственность и постоянное бремя. Я знала, что для них это не работа, а долг,переданный по крови и по традиции Ордена, которому они посвятили свою жизнь.

Их«ремесло» было наукой и искусством одновременно, основанным на древних знаниях,собранных веками, и личном, часто кровавом, опыте. Выслеживание вампиров неимело ничего общего с поиском оленя по сломанным веточкам или следам копыт навлажной земле. Вампиры двигались легко, почти не оставляя обычных следов, ихприсутствие искажало саму реальность вокруг них, создавая ощущение холода,страха и неестественной тишины.

Онизнали, где вампиры предпочитают укрываться днем (старые фамильные склепы снарушенной печатью, заброшенные дома в стороне от больших дорог, глубокиепещеры в толще скал, куда не проникает солнечный свет), как они двигаются(сверхъестественно быстро, появляясь и исчезая из виду), как они влияют наживотных и людей, вызывая беспричинный страх, панику, смущение, иногда даженеобъяснимое спокойствие, предшествующее нападению.

Использовалисьи особые средства, часто освященные церковью, несмотря на мое внутреннееотношение к вере. Серебро, как я знала из рассказов, причиняло им нестерпимуюболь, обжигая их немертвую плоть. Деревянные колья, особенно изготовленные избоярышника или ясеня, могли пронзить их сердца и обездвижить навсегда, предавПоследнему Свету. Святая вода и другие церковные реликвии, которые Орденпрагматично использовал как оружие, вызывали жжение и отвращение. Но были иболее сложные вещи, хранившиеся в тайнике: специальные травы, чьи сильные,неприятные для вампиров запахи могли использоваться как барьер или длядезориентации, например, аконит, вербена; освященная земля из церковногокладбища, способная блокировать путь вампира или временно пленить его, еслирассыпать ее кругом; и древние молитвы или заклинания, чье точное назначение яне совсем понимала, но знала, что они были частью ритуала Последнего Света –окончательного упокоения вампира, разрывающего его связь с силами тьмы.

Ксчастью, и это было редкое слово в контексте нашего дома, где «спокойствие»всегда означало лишь временное затишье. Вампиров в окрестностях Блетесвергастало крайне мало – результат упорной работы Ордена, часто ценой жизниохотников. Они почти не показывались, предпочитая охотиться в более отдаленных местах,где люди бывали редко, или в больших городах, где легче затеряться. Случаинападений на людей здесь, как тот, что произошел с поросятами господина Леманнадва года назад, были теперь редкостью и вызывали в городе настоящую панику,быстро сменяющуюся яростью и призывами к Святому Иоанну. Каждый такой инцидентподнимал волну страха, заставляя людей молиться усерднее, ставить кресты наддверями и окнами и проверять замки по нескольку раз. И каждый раз именно моиродители и их немногочисленные соратники из Ордена покидали дом, выходя на своюмрачную охоту. Они возвращались через несколько дней усталыми, иногда с мелкимиранами, следами борьбы, которые они тут же обрабатывали специальными мазями, новсегда принося с собой слово о том, что опасность миновала – по крайней мере,на время.

Язнала обо всем этом с раннего детства. Видела родителей с оружием в руках,слышала обрывки их разговоров, касающиеся «следов» или «тени», «жажды» или«последнего света», знала о тайнике под кладовкой, куда мне было строгозапрещено спускаться без разрешения. Я даже пару раз видела «результат» ихработы – неподвижные тела, лишенные жизни, в которые, я знала, когда-товернулась тьма, и которые теперь были преданы вечному покою. Но я никогда небыла по-настоящему частью этого мира. Меня оберегали? Возможно. Или я сама нехотела в него погружаться, инстинктивно избегая его ужаса и мрака? Скореевторое. Вампиры не вызывали у меня того иррационального ужаса, который был угорожан, верящих в их дьявольскую природу. Они казались... существами,попавшими в ловушку своего существования. Несчастными в своей вечной ночи,обреченными на вечный голод и одиночество. Работа родителей казалась мнетяжелой, опасной и... не моей. Я не чувствовала призвания к этой борьбе, этойвечной войне с тенью. Мне не хотелось думать о крови, о смерти, о вечной тьме.Я не чувствовала себя охотником.

Кудабольше меня интересовало другое. Я любила оружие, но не для охоты на чудовищ.Особенно меня привлекала стрельба из лука. Это было то немногое, чему отец училменя лично, находя на это время, несмотря на свои тайные обязанности. Не дляохоты на оленей – хотя я и это умела, если нужно было принести в дом мясо кстолу. Он говорил, что умение владеть луком развивает меткость, сосредоточениеи спокойствие духа – качества, полезные любому человеку, независимо от егопути.

Мывыбирались на небольшую поляну за домом, чуть углубляясь в лес Кадавер, туда,где нас никто не мог увидеть. И там, среди шелеста листьев, пения птиц и запахавлажной земли, я забывала обо всем на свете, кроме цели. Ощущение гладкого деревамоего лука под пальцами, натяжение тетивы, требующее силы и контроля, легкоепокалывание в кончиках пальцев, когда я прицеливалась, глубокий вдох, выдох, сосредоточенностьна мишени – будто весь мир сужался до этой одной точки, и ничего больше несуществовало. Это было почти медитацией, моментом абсолютного контроля в жизни,где многое было скрыто, опасно и неконтролируемо. Звук упругого выстрела,резкий свист стрелы, рассекающей воздух, и приятный стук, когда она вонзаласьточно в центр мишени на старом пне или специально поставленном щите, приносиличистое, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Я знала, что могу использоватьлук, если придется защищаться – от дикого зверя или от разбойника на дороге. Номысль о том, чтобы направить стрелу в живое или, скорее, неживое существо счеловеческим обликом, с глазами, пусть и горящими неестественным огнем, быламне глубоко неприятна. Мое мастерство было для меня, не для Ордена.

Моидни проходили в основном в Блетесверге, подальше от тайн леса Кадавера и дома,где царили другие правила – правила торговли, ремесла и веры. Я работала вкнижном магазине господина Леманна, что стоял на тихой улочке недалеко отглавной площади, в окружении лавки свечника, где всегда пахло топленым воском,и мастерской переплетчика, откуда доносился стук молоточков.

Книгиздесь были в основном рукописные, многие – настоящие произведения искусства,богато украшенные инициалами, виньетками и миниатюрами, изображающими сцены изБиблии или жизни святых. Были и старые хроники, летописи, философские трактатына латыни и немецком, медицинские книги и сборники законов. Редко попадалисьсборники легенд и сказок, полные нелепых суеверий о вампирах, ведьмах и прочейнечисти, которые я читала тайком в свободные минуты, находя забавным, насколькоэти вымыслы отличались от того, что я знала о вампирах на самом деле.

ГосподинЛеманн был пожилым, кряжистым мужчиной с седыми бакенбардами и привычкойкряхтеть по любому поводу, будь то плохая погода, высокие налоги илинеаккуратный писец, испортивший страницу. Он ворчал на нерадивых подмастерьев,которых у него не было, но он все равно ворчал, на пыль, что оседала насвитках, но ко мне он относился с отеческой заботой, часто угощая засахареннымифруктами или кусочком медового пряника, припрятанным в кармане жилета.

Онхорошо знал мою семью, как знают уважаемых, хоть и немного странных, охотников,что живут у леса, но, конечно, не знал всей правды об Ордене. Инцидент с егопоросятами два года назад, которых утащил ослабевший и отчаявшийся вампир, сталдля него настоящим потрясением – это было редкое напоминание о том, что Злосуществует не только в церковных проповедях. Когда отец выследил и уничтожилтварь, избавив господина Леманна от напасти и спасение его маленького хозяйстваи, возможно, его жизни, тот был так благодарен, что сам предложил мне работу,узнав, что я ищу занятие в городе. Это был его способ отблагодарить моего отца,не задавая лишних вопросов о его методах или о том, почему его дочь не идет поего стопам.

Япроводила там дни, помогая сортировать пергаменты, переплетать поврежденныекниги, протирать от пыли тяжелые тома и расставлять их по полкам согласно ихтематике или размеру. Это была тихая работа, требовавшая аккуратности исосредоточенности, но именно эта предсказуемость давала мне ощущение причастностик миру, где самая большая драма – это найти нужную книгу, спор о цене на новуюпартию чернил из-за границы или потерянная закладка. Мне нравилось это место.Мне нравилась эта жизнь. Простая и предсказуемая, без крови, без постоянногоожидания опасности и без тайн, что давили на плечи моих родителей и витали ввоздухе нашего дома. Я искренне верила и надеялась, что эта спокойная гаваньостанется моей навсегда, и я смогу построить здесь свое будущее, отличное отпути Ордена Последнего Света, отличное от вечной борьбы с тьмой.

Глава 2

Якак раз разбирала новую партию книг, привезенных купцом из дальних земель. Вмагазине было тихо, слышался только скрип половиц под моими ногами, шорохстраниц, когда я аккуратно переворачивала титульные листы, и тихое посапываниегосподина Леманна, задремавшего за своим столом в глубине магазина.

Внезапноколокольчик над входной дверью звякнул, нарушив тишину устоявшегося дня.

Яподняла голову, ожидая увидеть кого-то из постоянных покупателей или просто праздногозеваку, и внутренне готовясь к вежливому приветствию и стандартным вопросам оналичии той или иной книги. Но в дверном проеме стоял мой отец.

Онне часто заходил в магазин, даже когда был в городе по делам Ордена, требующимобщения с городскими властями или кузнецом. Сейчас он был одет как обычныйохотник или фермер, пришедший на рынок – в добротную, но неброскую кожануюкуртку, плотные штаны, высокие сапоги, и с простой кожаной сумкой через плечо.Но даже в этой простой одежде, среди книг и мирской суеты, чувствовалась егособранность и готовность к действию, которая никогда его не покидала. Егоглаза, привыкшие высматривать опасность в сумерках и видеть больше, чем видятобычные люди, всегда были насторожены.

—Клодия, — произнес он негромко, и на его лице мелькнула быстрая, но оченьмягкая улыбка, которая всегда предназначалась только для нас.

Ятут же выпрямилась, отложив книгу, сердце пропустило удар от неожиданности илегкого беспокойства – его визиты без предупреждения всегда что-то значили,даже если это было просто желание увидеть меня.

—Отец? Не ожидала тебя увидеть в городе... сегодня.

Онвошел, и колокольчик за его спиной снова тихо звякнул. Отец огляделся посторонам, его острый взгляд скользнул по рядам книг, по старым картам на стене,по моему рабочему месту у окна, словно он изучал помещение на наличие невидимыхугроз, даже там, где их, казалось бы, не могло быть.

—Надо было кое-что забрать у кузнеца по Орденским делам, — ответил он, намекаяна тайную часть своей жизни. — И... решил проведать тебя.

Онподошел ближе, остановившись у прилавка, понизив голос еще больше.

—Как дела? Господин Леманн не обижает? Справляешься с этими... писаниями?

—Что ты, отец. Все хорошо. Книг много, работы хватает, но она спокойная ипонятная, в отличие от… — Я осеклась, не желая прямо упоминать об их делах. —Вот, разбираю свежий привоз из соседнего герцогство. Целая коробка трактатов потеологии.

Япохлопала по стопке новых томов, иронично намекая на их содержание, учитываямое внутреннее отношение к предмету.

Онкивнул, но взгляд его задержался на мгновение на моих руках, испачканныхкнижной пылью, затем поднялся к моему лицу, словно он искал там что-то, чтонельзя было увидеть глазами обычного человека. Я знала этот его взгляд – взглядохотника, оценивающего состояние добычи или товарища после долгого пути. Ончасто смотрел так на мать, когда она возвращалась с вылазок, или на меня, еслия казалась ему слишком бледной или уставшей, будто подозревая невидимуюболезнь.

—Спокойная работа, — задумчиво повторил он, и в его голосе послышалась легкаягрусть или… зависть к простоте моей жизни, к ее отдаленности от той вечнойвойны, в которую был погружен он? — Это хорошо, Клодия. Это очень хорошо, что утебя есть такой уголок в этом мире.

Он сделал паузу, и я почувствоваланевысказанный вопрос, витающий в воздухе между нами, понятный без слов, потомучто он был частью нашей повседневности, как воздух, которым мы дышали. Все ли впорядке? Ничего необычного не почувствовала? Не видела? Не слышала ничеготакого, чего не должно быть здесь? Это был язык нашего дома, язык постояннойпредосторожности, язык тех, кто живет с тайной на грани двух миров.

—Все как обычно, отец, — ответила я, зная, что именно он имеет в виду, — Городживет своей жизнью. Все готовятся к завтрашнему дню. Говорят, вампира казнитьбудут на площади. Из соседнего города привезли.

Выражениелица отца мгновенно стало серьезным, почти суровым, будто упоминание о вампирев этом тихом месте было неуместным и опасным. Улыбка исчезла, а глаза сталижестче.

—Я знаю, — коротко ответил он. — Не ходи смотреть, Клодия. Держись подальше отплощади. Тебе там делать нечего. Толпа, сильные эмоции – страх, ненависть...Это может привлечь... нежелательное внимание. Или скрыть его.

Еготон не оставлял места для споров. Я никогда и не ходила на подобные публичныемероприятия, связанные с Орденом. Мне это было неинтересно – зрелище смерти,пусть и вампира, не привлекало меня. И родители всегда запрещали – по тем жепричинам, что он назвал сейчас. Слишком много... энергии. Слишком много взглядов,эмоций – страха, ненависти и кровожадного любопытства. Опасность всегда витаеттам, где собирается много людей с одним сильным чувством, особенно когда речьидет о вампирах, которые могут почувствовать это за версту.

—Я и не собиралась, отец, — заверила я его, искренне. — У меня здесь делхватает. Господин Леманн ожидает, что я закончу с этими книгами до следующеговечера.

Онкивнул, удовлетворенный моим ответом, его взгляд снова стал мягче, хотянапряжение не ушло полностью с его лица. Он достал из своей сумки аккуратныйхолщовый мешочек, перевязанный простой веревкой.

—Это тебе. Мать передала. Она заметила, что ты стала бледной в последнее время,слишком много сидишь взаперти. Здесь травы для отвара – мята, ромашка,мелисса... Для спокойствия, – он чуть улыбнулся, показывая, что помнит о моих«мирских» нуждах. — И немного сушеной вишни. Твоей любимой.

Явзяла мешочек, ощущая его вес и тепло заботы, вложенное в него. Это был ихспособ показать свою любовь и беспокойство в мире, где обычные проявлениянежности были роскошью. Несмотря на тайны и опасность их жизни, на пропастьмежду нашими мирами, они никогда не забывали обо мне.

—Спасибо, отец. И ей спасибо большое передай.

—Передам, — он задержал взгляд на моих руках еще мгновение, а затем тяжеловыдохнул. — Ну, мне пора возвращаться. Дел еще много до ночи. Не задерживайсясегодня допоздна в городе. Идти одной по сумеркам... даже по знакомой дороге...Не стоит рисковать без необходимости.

—Хорошо. Я закончу пораньше и сразу пойду.

Онснова кивнул, повернулся и направился к двери. Колокольчик над дверью звякнул впоследний раз, когда он вышел на улицу, оставляя после себя лишь легкий следхолодного воздуха и терпкий запах леса и дыма, словно принесенного из другого,более сурового мира, который никогда полностью не оставлял его и к которому онвсегда был готов вернуться.

Послеухода отца я еще какое-то время стояла у прилавка, сжимая в руке мешочек стравами. Возвращение к работе помогло отогнать мимолетное беспокойство,оставленное его визитом и разговором о завтрашней казни.

Яснова посмотрела на дверь, сквозь стекло. Улица казалась обычной. Людей былонемного, но все они были простыми горожанами, спешащими по своим мирским делам.На мгновение мне снова показалось, что за стеклом мелькнула тень, слишкомбыстрая, слишком... неуместная для этого тихого дня, слишком гладкая, чтобыбыть просто прохожим. Но я тут же отмахнулась от этой мысли. Просто игра светана стекле или моя собственная нервозность, переданная отцом и его постояннойготовностью к опасности. В Блетесверге было спокойно. Моя жизнь была спокойной.И я очень хотела, чтобы так было и дальше.

Частек за часом, в магазине становилось прохладнее по мере того, как солнцеопускалось ниже за крышами домов. Золотистые лучи, пробивавшиеся сквозь пыльныеокна, постепенно сменялись приглушенным светом сумерек. Господин Леманн наконецпроснулся от своей послеобеденной дремы, несколько раз громко крякнул, потерглаза и начал готовиться к закрытию, зажигая масляные лампы, которыеотбрасывали пляшущие тени по полкам с книгами.

—Ну что, Клодия, — проворчал он своим обычным, чуть брюзгливым тоном, — пора ипо домам. День был долгий, а завтрашний обещает быть еще шумнее. Говорят,народу на площади будет, как на ярмарке. Божий Милостью, чтобы все прошлоспокойно, без смут.

Онимел в виду казнь, конечно, и связанные с ней потенциальные беспорядки или...что-то еще.

Якивнула, аккуратно закрывая последний том.

—Да, господин Леманн. Я почти закончила. Все книги на местах.

Яаккуратно сложила рабочие инструменты – костяной нож для разрезанияпергаментов, гладкий деревянный брусок для выравнивания страниц, иглы дляпереплета и нити.

Мывместе закрыли магазин, задвигая тяжелые засовы и опуская внешние ставни наокнах. Снаружи уже сгущались плотные сумерки, переходящие в преддверие ночи.Воздух на улице был свежим и прохладным, пахло сыростью от старых камней идымом из печных труб – люди начали топить печи после захода солнца, готовясь кужину и долгому вечеру. Улица, еще днем полная жизни, заметно опустела. Светлился только из ярко освещенных окон таверны на углу, где собирались рабочие ипутники, и из нескольких домов, где еще не ужинали.