Шипы Помнят Кровь
- -
- 100%
- +
Попрощавшись с господином Леманном, который запирал дверь магазина на несколько оборотов ключа и вешал над ней небольшой освященный крест – жест, который, я знала, был для него так же важен, как сами засовы, хотя для меня значил лишь привычный ритуал его мира – я направилась к окраине города. Мой путь лежал через весь Блетесверг. Я шла по неровным булыжным мостовым, стараясь ступать осторожно, чтобы не споткнуться в наступающей темноте. Звук моих сапог тихонько эхом отдавался от стен домов. Из некоторых окон доносились приглушенные голоса, смех, пение или плач ребенка, звуки обычной человеческой жизни, которая казалась такой надежной и желанной.
Я миновала рыночную площадь, где днем кипела жизнь, а сейчас стояли пустые прилавки и одинокая телега, забытая хозяином до утра. Миновала церковь Святого Иоанна, чьи высокие стены казались еще более внушительными и темными в сумерках. Слышался монотонный шум вечерней службы и пение псалмов. Люди спешили домой, сбиваясь небольшими группами ради безопасности, даже здесь, внутри стен города. Все знали, что сумерки – время, когда мир меняется, и тени становятся длиннее, гуще и опаснее, когда граница между известным и неизвестным истончается, и вера – их единственная защита.
Вот и последняя группа домов, чьи окна были закрыты ставнями, а над дверями висели выцветшие кресты, осталась позади. Я ступила на тропу, ведущую к нашему дому. Здесь было уже совсем темно, только узкая полоска бледной зари еще тлела на западе, подсвечивая верхушки деревьев бледным оранжевым светом. Стволы деревьев по обе стороны тропы превратились в сплошную темную стену. Тропа была мне хорошо знакома, я проходила по ней сотни, если не тысячи раз, в разное время дня и ночи. Каждый корень, каждый выступающий камень, каждая лужица после дождя были мне известны.
Шаг за шагом, я шла домой, ускоряясь, но не из страха – просто хотелось скорее оказаться в тепле и уюте дома. Мои сапоги тихо шуршали по опавшим листьям и сухим веткам. Я старалась дышать ровно, прислушиваясь к звукам ночного леса, как учил отец – различать звуки ветра, животных, естественный шум от чего-то… иного, что могло таиться в тени. Но сегодня вечером он казался просто… лесом. Обычным лесом на краю обычного города. Да, в нем могли скрываться опасности и тени, что могли бы напугать набожного горожанина до смерти, но не сегодня.
Впереди, сквозь деревья, уже показался свет в окнах дома. Признак того, что дома ждали, что мать уже разожгла очаг и, возможно, готовила ужин.
Я прошла последние метры по тропе, миновала старый колодец во дворе, чье колесо жалобно стонало на ветру, и подошла к двери. Она была из толстых дубовых досок, и обладала не только прочными засовами изнутри, но и невидимой защитой – знаками, нанесенными отцом или матерью, ритуалами, не связанными с молитвами, которые должны были отпугнуть нежелательных гостей из мира тьмы. Подняв руку, я постучала. Три коротких стука, один длинный – наш условный сигнал, означающий «это я, открывайте».
Почти сразу же послышался лязг внутреннего засова, затем наружного, и дверь приоткрылась. В проеме стояла мать, в свете лампы, которую она держала в руке. Ее лицо казалось уставшим после дня работы, с тонкими морщинками у глаз и рта, но они тут же разгладились, и глаза просияли, увидев меня целой и невредимой на пороге.
– Клодия, – сказала она тихо. – Наконец-то. Я уж начала посматривать на дорогу. Проходи скорее к очагу, продрогла, наверное, пока шла.
Я шагнула внутрь, в тепло и привычные запахи нашего дома. Скинула дорожный плащ, с которого осыпались сухие листья. Дверь за моей спиной тут же закрылась с глухим стуком, отрезая меня от наступающей ночи и от мира за стенами, полного страха и веры. Я вдохнула глубоко, впуская в себя тепло и привычные запахи нашего дома.
– Нет, мама, я не продрогла, – ответила я, подходя к очагу, чтобы погреть руки. Тепло от камней было таким приятным после прохлады улицы. – Господин Леманн отпустил меня пораньше.
Мать кивнула и поставила лампу на полку у стены.
– Это хорошо, – она подошла к столу и разлила душистый травяной чай из глиняного заварочного чайника по чашкам. Пар поднимался в воздух, неся с собой аромат мяты и чабреца. – Садись, поешь. Ты, наверное, голодная после дороги.
Я села на низкий табурет у очага, принимая из ее рук горячую чашку. Обхватила ее ладонями, чувствуя тепло, которое разливалось по пальцам и вверх по рукам. Взяла ломоть свежего, еще теплого хлеба. Есть пока не хотелось, но я знала, что мать будет волноваться, если я откажусь.
– Отец заходил в магазин сегодня, – сказала я, глядя на пляшущее пламя в очаге. – Передал привет от тебя и вот… травы и вишню.
Мать чуть заметно улыбнулась, тонкие морщинки у ее глаз собрались в уголки.
– Ах, да. Он сказал, что зайдет. Заметила я, что ты совсем бледная стала в последнее время, слишком много сидишь в своем магазине. Работа работой, но о себе забывать нельзя. Особенно сейчас, – последнее слово она произнесла тише, и в нем прозвучало то самое, невысказанное напряжение.
Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь тихим треском дров в очаге, нашими неспешными вдохами и звуками ночного леса за стенами, которые здесь казались менее угрожающими, чем снаружи. Этот момент был для меня особенно ценен – тихий, спокойный вечер, защищенный не верой, а силой и знаниями. Таких моментов, как я чувствовала, всегда было слишком мало. Мать села напротив меня, тоже с чашкой чая, и стала смотреть на огонь.
Не прошло и получаса, как снаружи послышались шаги. Затем раздался двойной стук, за которым последовал один длинный. Наш условный сигнал. Мать тут же поставила чашку на стол, ее спина выпрямилась, и она подошла к выходу. Затем дверь отворилась, впуская в дом поток более холодного воздуха и запах ночного леса.
На пороге стоял отец, а за ним – еще одна фигура, в темном, просторном плаще, которую я не сразу узнала. Это была мать отца, моя бабушка. Я не знала, что она была с ними сегодня вечером. Она редко выбиралась из своей маленькой хижины еще глубже в лесу, куда даже мои родители не ходили без необходимости. Бабушка жила уединенно, занимаясь своими травами, снадобьями и древними, почти забытыми знаниями – она тоже была членом Ордена и, как говорили, знающих его самые глубокие секреты, часто связанные с природой вампиризма и способами борьбы, которые не одобряла бы даже церковь.
– Мы дома, – тихо сказал отец, снимая с головы капюшон. Его глаза мгновенно нашли меня у очага, и напряжение в его взгляде чуть спало, сменившись привычной, хоть и сдержанной, теплотой.
Мать подошла к ним.
– Слава Богу, – произнесла она, по привычке, хотя я знала, что это скорее выражение облегчения, чем истинное обращение к высшим силам. – Я уж начала волноваться. Все прошло хорошо?
Отец и бабушка вошли внутрь. Дверь за ними снова закрылась, запирая ночь снаружи. Бабушка была невысокой, сгорбленной, с лицом, изрезанным морщинами, похожими на кору старого дерева. У нее были цепкий взгляд, казалось, видящий не только настоящее, и тонкие, сухие руки.
– Прошло… как должно было пройти, – ответил отец, снимая с плеча сумку и ставя у стены. – Никаких неожиданностей, с которыми не могли бы справиться. Но путь назад был долгим и осторожным.
Он посмотрел на меня, и его взгляд снова стал оценивающим, проверяющим.
– Ты дома вовремя, это хорошо.
– Да, отец. Господин Леманн отпустил меня раньше, – ответила я, чувствуя себя немного неловко под тремя парами их пристальных глаз. Я встала.
– Чай горячий. Садитесь, пожалуйста.
Бабушка подошла к очагу, протягивая к огню тонкие, будто высушенные на солнце, пальцы.
– Ах, тепло. Вечерний воздух нынче колюч и недружелюбен. – Она повернула голову и посмотрела на меня. – Бледная ты, внучка. Совсем бледная. Прав был твой отец, нужны тебе травы матери. Силы уходят с наступлением холодов, а тебе они скоро понадобятся.
Я промолчала, чувствуя, как под ее взглядом по коже пробегают мурашки. Они всегда видели то, что я пыталась скрыть – усталость, нервозность, даже простое недомогание. Это было частью их природы – быть внимательными, замечать малейшие изменения, потому что в их мире любая мелочь могла означать опасность.
Отец и мать сели за стол, приняв из моих рук чашки с чаем. Бабушка села чуть в стороне, на низкий табурет у самого очага, скрестив на коленях руки.
– Завтрашняя казнь, – тихо сказал отец, глядя на пляшущее пламя в очаге. – В городе будет очень много народу. И не только обычных жителей, пришедших посмотреть на зрелище. Будут те, кто приедет специально. Те, кто интересуется. И те, кто… может ждать удобного момента в толпе. Вампир, которого везут, не был рядовым.
– Ты не пойдешь, Клодия, – твердо сказала мать. – Останься дома. Займись своими книгами или стрельбой из лука. Но на площадь не ходи. Это опасно.
– Я знаю, мама, – ответила я, искренне соглашаясь. – Я и не собиралась.
Отец кивнул, удовлетворенный.
– Хорошо. Нам меньше забот. Это дело… оно привлекает лишнее внимание. И не только наше. – Он сделал глоток чая. – А послезавтра к нам должны приехать гости.
Я удивленно подняла брови. Гости у нас бывали редко, и почти всегда это были члены Ордена из других городов. Они приезжали, чтобы обменяться информацией, передать артефакты и договориться о совместных действиях.
– Гости? Кто-то из Ордена? Из какого города?
Мать и отец обменялись долгими, значительными взглядами, в которых читалось нечто большее, чем просто ожидание визитеров.
– Да, – ответил отец, медленно ставя чашку на стол. – Из Видербурга. Они приедут… договориться о кое-чем важном. У них там большие трудности, Клодия. Дела плохи, как никогда. И… нам придется принять непростое решение. Мы долго оттягивали этот разговор, надеялись, что этого не потребуется, но у нас не осталось выбора. Это касается и тебя.
Сердце у меня сжалось от этих слов, будто на него внезапно легла ледяная ладонь. Кое-что, что касается меня? В делах Ордена? Меня, которая так старалась держаться в стороне, построить свою жизнь вдали от их борьбы? Взгляд бабушки, сидящей у очага, стал еще более пристальным, словно она знала, о чем идет речь, и оценивала меня.
– Что касается меня? – осторожно спросила я, стараясь сохранить спокойствие.
Отец взял чашку снова, но не пил.
– Поговорим позже, Клодия. Послезавтра. Не сейчас, после дороги. – Он сделал паузу, а затем добавил:
– Это важный вопрос. Твое будущее. Будущее Ордена.
Будущее. В их устах это слово всегда звучало как нечто тяжелое. Мое маленькое, спокойное будущее, о котором я мечтала, работая в книжном магазине, казалось таким хрупким, таким далеким в этот момент, когда их мир снова ворвался в мою жизнь. Я посмотрела на огонь в очаге, пытаясь прочесть в нем хоть какой-то намек на то, что меня ждет, какое «будущее» они для меня приготовили. Но пламя лишь молча лизало обугленные поленья, не давая ответов. Вечер, начавшийся так спокойно, в тепле и уюте дома, вдруг наполнился тревожным ожиданием.
Глава 3
Утро после разговора с родителями принесло лишь зыбкое облегчение. Солнце взошло, заливая мир бледным светом, и привычные звуки Блетесверга – дальний лай собак, стук копыт, ранний колокольный звон, призывающий первых прихожан к заутрене – казались такими надежными.
Первую половину дня я провела на кухне с матерью. Запах сушеных трав – мяты, мелиссы, чабреца, зверобоя – наполнял теплое помещение, смешиваясь с ароматом травяного отвара, который мать готовила для кого-то из нуждающихся в городе или, возможно, для одного из членов Ордена после тяжелой ночи.
Мама не говорила много, лишь изредка давала инструкции или делилась короткими замечаниями о погоде или предстоящем приезде гостей.
– Нужно проверить запасы меда, – говорила она, или «убедись, что комнаты наверху проветрены и чисты».
Воздух в доме, несмотря на тепло очага и запах трав, казался немного разреженным. Я чувствовала тяжесть невысказанных слов, висящих между нами, тайну, которая вот-вот должна была обрести форму и войти в мою жизнь. Работа с травами, обычно успокаивающая, сегодня не приносила покоя. Я мечтала сбежать, хотя бы на несколько часов, туда, где мир был простым и понятным: на поляну, где меня ждал лук.
После обеда я решилась. Сказала матери, что хочу пойти попрактиковаться. Она лишь кивнула, не задавая вопросов – она знала, что стрельба из лука была моим способом найти равновесие. Я взяла свой лук, обтяжку которого я натерла воском до идеальной гладкости, колчан со стрелами, сделанными отцом, но оперенными мной, и небольшой узелок с остатками хлеба и сыра. Выскользнув из дома, я почувствовала на лице прохладу осеннего воздуха.
Тропа в лес Кадавер начиналась сразу за нашим двором. Она была узкой, по бокам ее теснились кусты и молодые деревца, а затем стена плотного леса поднималась вверх, загораживая небо.
Наконец, я вышла на нашу поляну. Она была небольшой, окруженная со всех сторон высокими соснами и елями, скрытая от города плотной стеной деревьев. Здесь было тихо, только ветер шелестел в высоких верхушках сосен. Я поставила щит с мишенью и положила узелок с едой на гладкий камень. Размяла плечи и руки, взяла лук и вытащила стрелу из колчана.
Натянув тетиву, мышцы спины и рук напряглись, привыкая к знакомому усилию. Прицелилась в центр мишени, стараясь отбросить все мысли.
И тогда я почувствовала ощущение невидимого взгляда. Оно пришло из ниоткуда, охватывая меня целиком. Словно кто-то стоял очень далеко, за стеной деревьев, может быть, даже не в этом лесу, но обладал зрением, которое могло пронзать пространство и плоть.
Я замерла с натянутой тетивой, а мышцы дрожали. Сердце пропустило удар, затем забилось быстрее. Я медленно повернула голову, осматривая опушку леса по всему периметру поляны. Мои глаза скользили по стволам деревьев, по тенистым нишам между ними, по кустам боярышника и дикой малины. Только деревья. Дневной свет, пробивающийся сквозь листву, создавал обманчивые формы, заставляя видеть то, чего нет.
«Это просто нервы», – подумала я, но стрела со свистом ушла в сторону от мишени.
Я попыталась сделать еще один выстрел, но ощущение взгляда усилилось. «Отец учил, что паника – худший враг, – пронеслось в голове. – Я должна была сохранять спокойствие, попытаться определить направление, заметить следы…» Но страх был сильнее. Это не было воображение. Это было что-то реальное. И оно было здесь. Оставаться на открытой поляне, выставляя себя на всеобщее обозрение, было верхом глупости.
Я провела на поляне еще около получаса, но сосредоточиться на стрельбе так и не удалось. Ощущение слежки становилось сильнее. Казалось, тот, кто смотрел, медленно двигался вокруг поляны, оставаясь скрытым за стеной деревьев, приближаясь и отдаляясь с неестественной грацией. Иногда мне казалось, что я вижу мимолетное движение на периферии зрения.
Это был предел. Я больше не пыталась бороться с паникой или анализировать. Инстинкт, вбитый годами родительских наставлений, кричал: «Уходи. Немедленно». Дрожащими руками я схватила лук и колчан, оставив узелок с едой на камне, и почти бегом бросилась обратно на тропу.
Когда я выбежала из леса на тропу, ведущую к дому, ощущение стало слабее, будто наблюдатель не решался подойти ближе. Но оно не исчезло полностью.
Я вернулась домой более встревоженной, чем могла себе представить. Сказала матери, что просто устала, и поднялась в свою комнату. Я сидела у окна, глядя на темнеющую кромку леса, и пыталась убедить себя, что это игра воображения. Но глубоко внутри я знала, что это не так. За мной кто-то следил. И теперь я столкнулась с ужасной дилеммой.
Я должна была немедленно рассказать родителям. Это было бы правильно. Но я не могла. Ледяной страх сковал мой язык. Если я расскажу им, что меня преследует нечто из их мира, моя иллюзия нормальной жизни закончится в тот же миг. Они больше никогда не отпустят меня одну. Меня запрут в этом доме, который станет моей тюрьмой. Мое будущее, о котором они говорили, наступит немедленно, и оно будет решено за меня. Я не хотела этого и поэтому промолчу.
Позже, когда совсем стемнело и внизу, в гостиной, зажглись свечи, я услышала приглушенные звуки из кладовой. Звуки, которые редко доносились до верхнего этажа.
Я тихонько спустилась по скрипучим ступеням лестницы, стараясь не издать ни звука. Подошла к двери кладовой. Она была слегка приоткрыта, и сквозь щель пробивался тусклый свет масляной лампы. Я заглянула внутрь.
Там была мать. Она стояла у открытого люка в полу, из которого тянуло прохладным, сырым воздухом и запахом металла. Рядом с ней на столе лежали предметы, которые я видела лишь мельком, но чье назначение знала: несколько серебряных кинжалов с резными рукоятями, набор тонких деревянных колышков, аккуратно связанных вместе, небольшая кожаная фляга, от которой исходил специфический запах.
– Мама?
Она вздрогнула и резко повернулась, быстро закрывая собой содержимое тайника. Увидев меня, ее выражение лица смягчилось, но не полностью. Тревога и усталость все еще были там.
– Клодия. Ты не спишь?
Я подошла ближе, останавливаясь у порога кладовой. Слова о слежке рвались наружу, но страх за свою свободу был сильнее.
– Нет. Услышала шум, – я кивнула на стол. Ты собираешься… идти?
Мать опустила взгляд на серебряные кинжалы, затем снова посмотрела на меня.
– Будет большая казнь в городе, – тихо сказала она, будто напоминая о чем-то само собой разумеющемся. – Будет много народу. И… могут быть те, кто не хочет, чтобы она состоялась. Или те, кто захочет использовать момент суматохи.
Она жестом показала на оружие.
– Нужно быть готовой. Обеспечить порядок и безопасность.
– Но ведь… в городе же солдаты. И стража, – возразила я, хотя знала, что этого недостаточно.
Мать покачала головой. Горькая улыбка коснулась ее губ.
– Солдаты знают, как сражаться с людьми. Стража знает, как ловить воров. Они не знают, как иметь дело… с другим.
Она посмотрела на меня, и в ее взгляде я увидела всю тяжесть их ноши.
– Это наша работа, Клодия. Ордена. Следить за тем, чего не видят другие. Быть готовыми к тому, к чему не готовы они.
– Мама… – начала я снова, вспомнив слова отца. – Отец говорил… о гостях, которые приедут завтра. И сказал, что… их приезд касается меня. Что это значит? Как это касается меня?
– Твой отец сказал слишком много, – тихо пробормотала она, больше себе, чем мне. – Это… сложный вопрос, Клодия. Он связан с… давними делами Ордена. И с твоим… положением.
Она снова посмотрела на меня, и в ее взгляде была мольба не настаивать.
– Не сейчас, дитя мое. Не перед… завтрашним днем. Поговорим позже. Когда приедут гости.
Но «позже» всегда означало «никогда» или «когда уже будет слишком поздно». Я почувствовала, как меня охватывает холод.
– Но… – попыталась я.
– Клодия, – прервала мать, ее голос стал тверже, возвращаясь к тону Главы Ордена. – Я сказала, не сейчас. Иди спать. Мне еще нужно закончить здесь. Завтра будет долгий день для всех.
– Ладно. Только будь, пожалуйста, осторожнее.
Она подошла ко мне, обняла быстро и крепко, будто пытаясь передать свою силу или просто унять мою дрожь.
– Всегда осторожна, дитя мое. Этому нас учит Орден. – Она отстранилась. – Иди в постель.
Я кивнула, но не могла отвести взгляд от стола с оружием. Я ушла из кладовой, оставив ее наедине с ее приготовлениями. Поднялась обратно в свою комнату и улеглась в постель, но уснуть не могла.
Ощущение чужого взгляда все еще было со мной. И теперь оно смешивалось с образом матери, готовящейся к схватке в мире, который я так отчаянно хотела избежать, и с тревожными словами о гостях и моем будущем. Мир Ордена. Мир вампиров. Мир, который, кажется, начал проявлять ко мне нежелательный интерес, и который уже определил для меня какую-то роль. Сегодня – публичная казнь. Событие, которое должно было быть демонстрацией силы против Зла, но которое, как чувствовалось, могло стать точкой притяжения для самой тьмы. И я, как будто, уже оказалась на ее прицеле. Ожидание, которое я почувствовала сегодня в лесу, нарастало. Оно было рядом. Очень рядом.
Глава 4
Утро нового дня лишь сменило острый страх перед невидимым на давящее ожидание. Накануне, после возвращения из леса Кадавер, ощущение чужого взгляда не оставило меня до самого сна, оно витало где-то на границе сознания, смешавшись с тревогой от разговора с родителями и бабушкой у вечернего очага. Неясные слова отца о моем будущем и уклончивость матери только усилили чувство неопределенности. Гости из Видербурга должны были прибыть сегодня, а это означало, что этот день нужно было посвятить напряженным приготовлениям, создавая видимость идеального порядка и спокойствия.
С самого рассвета дом уже гудел от сосредоточенной деятельности. Сегодня не было и речи о том, чтобы идти в город или даже заниматься стрельбой из лука на поляне, ставшей вчера местом моего беспокойства. День был расписан заботами по дому, которые требовали моего участия.
Мать уже хлопотала на кухне, где запах горящего торфа из очага смешивался с ароматами пекущегося хлеба и тушащегося мяса. Бабушка, несмотря на свой возраст, который я не знала точно, но который, я полагала, был весьма преклонным, оказалась на удивление энергичной и требовательной в вопросах порядка и чистоты.
– Клодия, ты не стой как истукан! – окликнула меня бабушка своим скрипучим голосом, когда я задумчиво смотрела в окно на серый рассвет. – Гости едут! Важные гости! Нужно, чтобы дом сиял, будто его святой водой омыли от порога до крыши! Неси ковры во двор, выбивай их, пока солнце не поднялось высоко и не припекло! Чтобы ни одной пылинки, ни одной паутинки!
Я вздохнула, но спорить не стала. Я потащила тяжелые шерстяные ковры во двор. Каждый раз, когда я поворачивалась спиной к лесу, по коже пробегал холодок, и я то и дело бросала тревожные взгляды на темную кромку деревьев. Мне казалось, что из-за любого ствола может выглянуть бледное лицо, что тень под соснами может шевельнуться неестественным образом. Монотонный стук выбивалки по плотному ворсу, облака пыли, поднимающиеся в воздух, помогали немного отвлечься от тяжелых мыслей.
Позже, когда солнце поднялось выше и его лучи, еще бледные, но уже обещающие дневное тепло, начали проникать в комнаты, мы с матерью принялись за уборку внутри дома. Мы тщательно протирали пыль с мебели, начищали до блеска медные рукояти дверей и оконные защелки, скоблили полы дочиста, используя жесткие щетки и горячую воду с травами, меняли подстилки в комнатах для гостей на свежие.
Мать избегала моего взгляда, будто боялась, что я прочитаю в нем что-то, чего мне знать не положено. Я хотела спросить ее снова о гостях, но тут же вспомнила обрывок разговора, который подслушала ночью между матерью и бабушкой, когда ходила за водой. Бабушка говорила о «необходимости укрепить союз», а мать с горечью отвечала, что «для Клодии это слишком тяжелый долг». Тогда я не придала этому значения, но сейчас эти слова обретали новый, зловещий смысл.
Бабушка тем временем занималась своими делами в кладовой, куда свет проникал только от маленькой масляной лампы. Оттуда доносились тихие шорохи, негромкое позвякивание металла и стекла. Я знала, что там она работала со своими склянками и ступками, смешивая порошки и жидкости. Специфические запахи трав, многие из которых были мне незнакомы или использовались только в ритуалах, доносились из-под двери. Я знала, что она готовила не только «травы для спокойствия» или отвары для здоровья, но и, возможно, что-то для защиты дома от нежелательных сил, которые могли бы сопровождать или преследовать гостей.
Мы работали почти молча, каждый погруженный в свои мысли и свои задачи. Я не спрашивала о казни, которая уже состоялась вчера в городе. Не потому, что забыла. Я давно усвоила урок: разговоры об этом бесполезны. Родители и бабушка никогда не рассказывали подробностей своих вылазок, если только это не было абсолютно необходимо для моего обучения. Например, опознание следов или запахов, знание слабых мест определенных существ. Все, что касалось их борьбы и целей, их потерь и побед, оставалось за закрытыми дверями тайника и пеленой недомолвок. Я знала, что они были вчера в городе, обеспечивая порядок и безопасность. Но как именно они это делали, что видели, с чем столкнулись – об этом не говорилось.
Я сосредоточилась на работе, стараясь заглушить тревогу монотонностью движений и физической усталостью. Вытирала пыль с полок в библиотеке, где стояли старые книги. Я проводила ладонью по гладкой древесине стола в гостиной, где по вечерам мы пили чай при свечах и где сидели позавчера, обсуждая мое будущее. Потом чистила масляные лампы, наполняя их свежим маслом, подготавливала фитили, чтобы сегодня вечером в доме было светло и уютно.
К вечеру дом сиял чистотой. Ковры были выбиты, полы вымыты, а каждый уголок блестел. В комнатах для гостей стояли вазы с ветками цветущей вишни, принесенными бабушкой из леса Кадавер.