Дуракам всегда везёт

Так вот быстро и чётко шёл Петелин к пику славы. В шестьдесят пятом весной вызвали его на бюро обкома партии предложили стать коммунистом. Через год кандидатского стажа он получил партбилет, а тут снова уборочная. Ну, он её и провёл как классик сельскохозяйственного жанра. Республиканский герой Харченко остался позади и Владимир Иванович стал государственным достоянием, примером для лучших водителей СССР и высочайшим маяком, видным всей стране. А зимой вышел указ о присвоении Петелину Владимиру Ивановичу звания Героя Социалистического труда, орден Ленина и золотую звезду с серпом и молотом в центре. «За особые достижения в работе на благо страны советской». Совхоз пил две недели по этому поводу. А в начале пьянки директор подарил Володе от совхоза очень даже распрекрасный автомобиль «Москвич-408», золотые часы и много всяких знамён с вымпелами.

Но это всё было давно. Хотя и в недавнем прошлом. И Петелин стал тихо забывать о том, что на какой-нибудь областной слёт к пиджаку надо крепить орден и звезду, а ехал с одним значком на лацкане: «с\х Заря коммунизма», которых парторг совхозный заказал изготовить в Зарайске аж пять тысяч штук, чтоб все носили. Патриотизм выдёргивал из народа.

Всё это, весь путь свой до сегодняшнего дня почему-то вспомнился Владимиру Ивановичу. Хоть и повода не было. Приезд очередного корреспондента из области – не повод. Привык уже Петелин к статьям про него во всех газетах, к красивым фотографиям на стендах и страницах, к телевизионным интервью тоже привык и так гладко бухтел в микрофон, что ведущему слово вставить было некуда. Скорее всего, припомнил Володя бешеный бег свой по жизни, потому как подступал через неделю день рождения. Тот день, когда можно, а, может, даже надо назад оглянуться. Ведь первый год житухи на пятом уже десятке пойдёт как-никак.

В среду утром, через неделю после уборочной шестьдесят восьмого, Буров совхозный директор вызвал Петелина по рации. Поймал его на МТС.

– Лайба твоя где? – проскрипел он. – Надо её от пыли да грязи отдраить. Корреспондент через час будет у меня. А ещё через полчаса – у тебя в поле.

– Машина моя возле одной нескошенной клетки стоит. Ну, где поздний сорт сеяли, – крикнул Володя в пыльную решетку микрофона. – Насонов на водовозке подъезжал уже. Он мне радировал, что из шланга под давлением отмыл ЗиЛа до блеска шлифованного самовара. Я сейчас туда еду. Буду ждать. Лёнька Прибылов там уже с комбайном? Чтоб загрузку сфотографировать?

– Там. Только что с ним говорил. А ты корреспонденту про него не забудь пару слов замолвить. Да про совхоз вообще. Меня можешь как-нибудь вплести в статью. Я начальник твой или хрен с горы? Отбой. Конец связи, – рация хрюкнула, пискнула и заглохла.

–Тебя Витёк Пряхин отвезёт, – сказал завгар. – Вот где он, сучок. В «буру» режется с кузнецом.

Петелин подошел к игрокам и свистнул.

– Малой, погнали. Мне там ещё переодеться надо в робу. Причесаться.

И они сели в Витькин ГаЗ-51.

– Десять лет телеге, а как едет, а? – весело сказал или спросил Пряхин. – Сам всё довёл до ума. Месяц корячился на яме. Эх, мать моя женщина, когда ко мне корреспонденты начнут ездить? Везёт тебе. Вся страна тебя через них знает да уважает.

– А чего бы ты им рассказал, Витюха? – улыбнулся Петелин, разглядывая степь с сиденья пассажира. Когда сам за баранкой, не шибко к окружению приглядываешься. Не до того.

– Не, – Витёк посерьёзнел. – Это я бы его попросил рассказать. Он же, зараза, побольше нас мотается, видит побольше. Так вот я бы знать хотел, везде что ли так? Одних двумя руками руководство в «дамки» выщёлкивает. Или по-картёжному – в тузы козырные, а другим общий привет на собрании и кукиш с маслом в карман. Дерьмовые машины, трёпанные как шалавы в городе на вокзале – нам, муравьям. Комбайны, которые рассыпаются на стерне – нам же! Во, мля! Тебе вот, Володя, перебей ногу дрыном – далеко убежишь и кого перегонишь? Да ладно. Это я так. Выпил вчера лишку. Не отошел полностью. Буровлю хрень всякую. Не слушай. Дурак я, что болтанул не то.

– Ну, есть малость перебора, – кивнул Владимир Иванович. – А чего ты вдруг? Живётся плохо? Жена – красавица городская. Шкеты маленькие оба здоровы. Дом – пятистенка. Что не так?

– А… – Пряхин Витёк тихо, но длинно выматерился в свое окно, сурка спугнул. Звука машины сурки не боятся, а от голоса в нору сваливают немедленно. – Надо пить завязывать.

Он умолк, без выражения глядя на дорогу, и шмыгал носом. Думал о чём-то, видимо.Так всю дорогу молча и ехали.

– Ладно, тут останови. Пёхом пройдусь до машины, – Петелин спрыгнул на траву у обочины и махнул Витьку рукой. – Езжай. Всё. Спасибо, что подвёз.

Корреспондент приехал на директорском УАЗике с дежурным шофёром Лыковым, который на стерню не поехал, а встал на траве среди поздних фиолетовых цветов. Парень из газеты был молодой и без чёртиков в глазах, какие у многих корреспондентов обозначали и шустрость ума, мастерство и такое знание жизни, какое только запрещённый Бог имеет. В такие глаза с чёртиками помещалась усталость от огромного груза знаний и от увесистого как гиря жизненного опыта. Они приезжали в джинсах сверхмодных и дефицитных, в ковбойских рубашках пёстрых, болоньевых курточках с погончиками, купленными по высокому блату обкомовскому. В редакции списки составляли – кто что купит. Туда же невиданные простым народом щмотки и привозили. Так вот: приезжали деловые корреспонденты в авангардных одеждах, увешанные фотоаппаратами, экспонометрами и сумочками для плёнок и блокнотов. И все эти заграничные штучки-дрючки должны были добавлять им вес и солидность. Но не добавляли. Потому как смешно они выглядели в колхозе. А этот был в нормальном сером костюме, чёрной рубашке и в отечественных ботинках на микропорке.

– Лёха, – протянул он руку Петелину. – Фамилия моя Малович. Ну, поехали под бункер? Полный он? Я сниму стандартный кадр, а потом на ток поедем. По дороге и поговорим.

– Всё? – удивился Петелин. – Меня не фотографируешь на подножке? Одна рука на руле, другая козырьком над глазами? Вроде бы я всегда вдаль гляжу безостановочно. Все так меня фотографируют.

Корреспондент Лёха искренне захохотал.

– Да просить будете – не сниму такой кадр, – сказал он после приступа смеха. – Чего Вам вдаль пялиться? На дорогу смотреть надо. А?

– Ну, тогда поехали, – Петелин завёл движок. – Скажешь, где встать.

Ехали недолго. Но Володя успел удивиться тому, что, оказывается, всяких корреспондентов с некоторых пор встречал по одёжке. Много цацек на теле, болонья с десятком карманов, импортные авторучки, штаны пастухов американских и невиданные фотоаппараты почему-то гарантировали, что статья будет почти глупой, хоть и хвалебной.

– А ты чего, Лёха, не по форме одет. А? – Петелин потрогал серый рукав. – Обычная щерсть. Ботинки в Зарайске сделаны. Денег нет на блатные штаны американские? Жынцы, да?

– Джинсы,– Лёха поглядел на Петелина весело. – А что, поехать да переодеться? Иначе не будет разговора? Я вообще-то работать приехал, не понты кидать. Костюм старый, ботинкам пять лет. Не жалко запылить тут у вас и даже порвать случайно. А это добро есть у меня. Оно для города. Да и то пока дико смотрится. Девяносто пять процентов населения в нормальной одежде ходят. Ряженых пока мало.

Прибылов Лёнька загружал бункер, Малович отошел метров на двадцать и щёлкнул раз пять фотоаппаратом. Владимир с Лёней в это время стояли рядом и на комбайн с машиной не пялились. Просто болтали что-то про директора Бурова.

– Есть будешь? – крикнул Прибылов корреспонденту. – У Вовки молоко и хлеб, мне жена колбасы любительской настрогала, да три больших картошки выделила плюс зелёного лука пучок. Пойдёт? Не ресторанная жратва, конечно.

– Не завтракал. Пойдёт, – подошел Малович. – Я в ресторане не ем. Там если ешь, то и пей. Без спиртного хрен что закажешь. Три часа будешь ждать, пока принесут. А я не употребляю.

– Язва? – спросил Петелин. – Так тебе и лук тогда не надо есть.

– Не… – корреспондент сел перед расстеленной скатертью, вдвое свёрнутой. – Спортсмен я. Легкоатлет. Первый разряд. Мастера мечтаю выполнить. Да и неохота пить. Не знаю почему.

Поели. Лёня развернул комбайн и уехал в деревню. Ему уже тут делать было нечего. Зерну позднему ещё пару недель дозревать. А Петелин с необычным корреспондентом вместе натянули полог на кузове, закрепили крючками за планку на бортах и двинулись на ток. Это двадцать километров ходу. На средней, безопасной при перевозки зерна скорости полчаса пилить.

– Слушай, Лёха, два вопроса к тебе, – Петелин остановил ЗиЛ. Повернулся к Маловичу, левый локоть на руль уложил, а правым уперся в колено и на кулак поставил подбородок. – Первый: почему опять про меня скомандовали написать? Статей обо мне уже складывать некуда. И второй вопрос. Если бы не приказали сейчас тебе похвалить меня в трёхсотый раз, сам приехал бы? По собственному желанию?

– Ну, если бы я точно знал, что Вы мне ответите на единственный мой вопрос, то приехал бы, – Малович сунул руку в карман пиджака. Достал блокнот и ручку. Блокнот шестикопеечный, ручка старая, которую он грыз за колпачок когда думал. – А так, чего бы мне ехать? Я про Вас и так всё знаю. Больше, чем про папу с мамой. А на первый вопрос чего отвечать? Нечего. Под козырёк – и побежал приказ выполнять. А Вы-то что думаете лично? Почему раз двести за год пишут и сюжеты снимают торжественные всегда только про вас именно? Вон, комбайнер уехал. Прибылов, да? Так он же тоже передовик. Всех обгоняет в области. Я знаю. Но про него за три года последних две заметки в областной газете. И всё. Про вас десятки крупных статей и сотни мелких во всех газетах СССР. Вот как так?

– Не знаю, – честно сказал Петелин и закурил. Задумался на минуту. – Хрен поймёшь. Выработка у меня реально побольше, чем у всех наших шоферов-сельхозников в республике. Платят замечательно. Выступать зовут на всякие сборища. Героя труда дали. Получается – да. Лучше всех работаю, чёрт возьми. Без приписок и натяжек. Сам проверяю бумажки.

– Ну, тогда считайте, что я сам приехал, не по команде главного. Ответьте на мой личный вопрос.

– А ты сколько лет в газете работаешь? – не думая, спросил Володя.

– Два года будет осенью, – Малович совсем не смутился. Мог бы и приврать. Но, видно было, сказал как есть.

– Хорошо, давай свой вопрос. Только не пиши ничего пока, – Петелин откинулся на спинку сиденья. Ждал или каверзы какой, или ехидства. Некоторым нравилось такое спросить, что сроду не опубликуют, но такому корреспонденту казалось, что он очень смелый и бесстрашный.

– Да простой вопрос. Стоит он ровно грош. Ломаный, – Лёха сунул блокнот обратно в карман пиджака. – Вот почему Вы работаете лучше всех в республике?

Петелин выдохнул. Не было подкола.

– Да откуда же я знаю-то? – почти крикнул он и закурил ещё одну. – Не ползаю лениво, лишь бы день прошел, не простаиваю никогда. Быстро всё делаю, точно, сутки работаю подряд, сплю за рулём минут двадцать, просто так за день не отдыхаю, цветочки не нюхаю, ем на ходу с правого сиденья. Жена туесок даёт. Раза три за сутки в поле бегаю. Сортиров нам тут сроду не ставят. Но это минут пятнадцать, если все три раза сложить. Ну, и всё.

– Вот я и хочу узнать, почему это именно Вам удаётся, а другим – никак? – тихо сказал корреспондент. – Я ваших мужиков видел. Здоровые лбы. Помоложе Вас. Руки-ноги, головы такие же. Тоже сутками из-за баранки не вылезают. Некоторые от перенапряга в обморок валятся прямо в кабине. Это мне ваш агроном рассказал в конторе недавно. Хорошо – деревья далеко, врезаться не во что. И поле ровное – не перевернёшься. Выкладываются, короче, по полной. Из последних сил, из кожи лезут, чтобы хоть приблизиться к показателям Петелина. А вот хрен. Вы всегда впереди. Вот я и спрашиваю – почему? А?

– Алексей, честно – не знаю, – Петелин потер с силой щёки. Разволновался. -

Чего ж я, сука, сам-то про это не думал никогда? Да и не спрашивал меня никто. Ну, я сказал уже – не ленюсь.

– Так и остальные не ленятся. Деньги всем нужны, – вставил Малович.

– Не простаиваю, комбайнеров подгоняю, на посевной шугаю операторов на сеялках, чтобы шустрее шевелились. Многие обижаются, – Владимир Иванович посмотрел на корреспондента в упор, уже раздраженно. – Ну, не знаю, что ещё? А тебе вот именно это очень надо знать?

– И ничего другого. Остальное всё про вас уже написали, – корреспондент попросил у Петелина папиросу, закурил и молча смотрел в боковое окно, мимо которого бегали почти желтые суслики и летали толстые, отъевшиеся вороны.

Владимир Иванович вспомнил Витьку Пряхина, Гришу Никитенко, Толю Маринича. И удивился тому, что кроме собственного дня рождения ни разу не видел их без машины. Отличные они водилы. Но чаще всего он встречал их не на ходу. То они посреди поля торчали головой вниз в моторе, то под машиной их ноги мелькали. Генка Токарев неделю в уборочную гараж совсем не покидал. Ему поршневую меняли. Второй раз за год. Нет, пашут все без роздыха. Ленивых нет. Не вспомнил Петелин. И тут он окончательно растерялся. Почему его догнать никто не может? На доске почёта народу много, а по результатам он на сто процентов всех обгоняет. И, вроде, само-собой это выходит. Настроение упало окончательно и тяжесть навалилась на душу, усталость. Давно не было их, родимых. С год, не меньше.

– Вот ты, Алексей, глянь всё же – что обо мне пишут. Просто из любопытства.

Всесоюзная газета «Труд», – Петелин достал из бардачка мятую газету. – Читаю. « Из ощущения скорости, власти над могучей машиной, из любви к земле, на которой Владимир Петелин родился и трудится, из верного понимания долга перед страной и товарищами по общему делу, вот из чего состоят его крупнейшие трудовые победы. Можно даже сказать – подвиги».

– Из власти над могучей машиной? – улыбнулся корреспондент Малович. – Это очень оригинально. А что, правда – могучая?

– Пока новая, – мотнул головой Петелин. – А сезон отбарабанишь – хана ей на наших дорогах да с такими перегрузками. Садись, значит, на диету в МТС. Коленвал меняй, рессоры, движок перебирай, борта крепи, раздатку жди из ремонта. А делают – не торопятся. Короче, всё надо перебрать, подогнать. Поменять много. Вплоть до тросиков на сцеплении и акселераторе.

– То есть лучше на новую поменять? – Малович затушил папиросу об микропорку ботинка, на окурок основательно поплевал и только тогда в окно выкинул. – И вам меняют?

– Ну да, – вздохнул Петелин. – Почему-то мне только.

– И вы снова всех делаете, дербаните и в хвост, и в гриву! Сказка, а не работа! – Лёха бросил правый локоть на опущенное дверное стекло. – А другим чего не дают? Есть же и кроме Вас передовики. Вы ж их назвали недавно.

– Нам в год дают две новых машины. ЗиЛ и ГаЗ- 51. Всё. ЗиЛ мне директор сразу отписывает. Витьке Пряхину – ГаЗон. Но на ГаЗоне столько, сколько на ЗиЛе не сделаешь, хоть на уши встань. А остальные телепаются на своих кроенных-перекроенных, – Владимир Иванович стал придерживать голову руками. Гудела голова и немела. – Я как передовик, беру новую, не отказываюсь. Положено. Не тем же её давать, кто еле-еле половину плана делает.

– Так, может, он потому половину делает, что под задницей у него рухлядь? У Вас-то перина пуховая, – корреспондент похлопал себя по коленкам. – Ну, тогда всё. Вы мне ответили на вопрос единственный. Больше не надо ничего.

– Поговорили? – удивился Петелин. – А писать что будешь?

– Меня послали сделать положительный материал. Статью. Её и напишу.

– Так я же ничего тебе не сказал. Из того, что ты слышал, положительная статья хвалебная не получится.

– Точно. Не получится. Это мне самому надо было узнать. Хотелось. Узнал. Хотя и сам раньше догадывался. Теперь точно знаю, – Малович протянул руку.– А статья будет хвалебная. Мне главный её заказал. Напишу примерно то же, что в «Труде».

« Из ощущения скорости, власти над могучей машиной, из любви к земле, на которой Владимир Петелин родился и трудится, из верного понимания долга перед страной и товарищами по общему делу, вот из чего состоят его крупнейшие трудовые победы. Можно даже сказать – подвиги».

– Ты ведь не записывал, – засмеялся Петелин.

– Память хорошая, – тоже засмеялся корреспондент.

Владимир Иванович ни с того, ни с сего разозлился. Не на Маловича. Не на себя. Сам не понял – на кого или на что.

– Пейзажи сладкие да портреты ретушированные вы мастера малевать. Ты напиши мои слова. Слабо?

– Ну, хорошо, – Малович накрыл ладонью только часть просто огромной пятерни петелинской. – Только вряд ли это напечатают. Да и вас тут всех стошнит, начиная с директора. Напишу, допустим, что вас обкомовским пальцем назначили флагманом. И ради удовольствия козырнуть собственным «гением баранки» вам и машину новую перед посевной и уборкой, и запчастей дали на половину вашего сарая, маршруты короткие и выгодные только вам разрешают. Да втихаря от вас десяток-другой тонн допишут к тому, что вы привезли-отвезли. На областной конференции вы обком похвалите за заботу отеческую о тружениках. И, считай, следующий год вы на новых машинах опять и новые ордена уже летят вам на грудь. Палку простую хорошо поливай, так и она зацветёт. Пойдёт так? Я знакомых лётчиков попрошу. Они мою статью как листовки скинут над городом. Но печатать такое даже идиот не станет. А у нашего редактора обострённый инстинкт самосохранения.

– Да что, Лёха, хороший ты парень, у нас только так? – устало выдохнул Петелин. – Сгоняй в другие районы, пошуруй там внимательно. Думаешь, я на всю страну один синтетический? Да хрена там! Вся держава сидит на такой показухе, как больной раком на игле с морфином. Это же наркотик для властей – слава. Власть, рождающая славу – точнее. И наоборот! Нас выбирают, шустрых, сильных, не шибко порочных и всё нам по первому тявканью нашему дают. И мы несёмся на всём новом, на лучших условиях вверх, туда, где огни маяка должны гореть. И горим там, светим всем! Делайте как мы! Мы можем! И вам всем преград нет. Старайтесь. Для Родины, для партии! Вот так, Лёха. Пиши вот это! Ты ведь тоже так думаешь и всё знаешь. Пиши правду. Остальное – мои проблемы.

– Да толку с того – как и что я думаю, – Малович пожал руку шоферу и стал выбираться из кабины. – Мне Вас надо было увидеть. И вопрос свой задать. Вы честно ответили, и я Вас буду уважать всю жизнь. Но напишу то, что мне приказал редактор. Другого он не напечатает. А встречаться с героем статьи – это обязательная программа. Нельзя без этого. Ну, спасибо за хороший разговор. Поеду я. Статья в следующий четверг выйдет. Когда-нибудь, если

что изменится в жизни нашей, напишу правду. А во времени нынешнем не нужна она никому. Мы же вперёд рвёмся. Всему миру фигу хотим показать.

Ну, мир, конечно, тупой и не догадывается, что мухлюем мы. Картёжников за мухлёж наказывают крепко. И нас накажут. Дай бог – побыстрее.

И он сел в УаЗ. Уехал. Как и не было корреспондента. Другие приезжали, так носились с Петелиным пару дней по полям, пыль глотали, тряслись на ухабах, но писали потом стандартную чушь. Красивую брехню.

– А вот ведь кому и рассказал я случайно тайну свою, – Владимир Иванович долго ещё не включал зажигание. Сидел без движения.. Думал и физически чувствовал как сплывает с него будто от мощного ливня тяжкая, липкая, гадко пахнущая и рассыпающаяся в пыль гора усталости нервной. Удивительно, но ему становилось легче и легче. Конечно, не напишет парень ничего из его признаний. Но он выговорился. Душу вывернул обратно. С изнанки на лицевую сторону. Ведь все в совхозе знали, что победы его да высочайшие показатели – фокус. Его филигранно исполняло всё руководство. От директора до обкома. А он был сильной, умелой, добросовестной куклой-марионеткой. Руководство дёргало за ниточки, а поскольку Петелин не противился, давали ему все преимущества и тащили вверх к заветной республиканской и всесоюзной славе. Его, а, значит, и всю управляющую гоп-компанию. Ребята совхозные всё видели и понимали. Но ни один и слова позорного Петелину не сказал никогда. Он-то на самом деле упирался как лошадь ломовая. А то, что в обкоме выбрали его лидером – правильно. Петелин хоть и вкалывает на всём новеньком, но именно вкалывает. Как проклятый! А если и блыснет что в машине, вся МТС как на крыльях летит к ней и выправляют новенькими запчастями. Ну, могли любого из совхозных передовиков лидером выбрать. Запросто. Но вышло, что прибрали Петелина. Откажись он тогда, дураком звал бы его весь совхоз. А так – есть в родной деревне работяга союзного масштаба. Хорошо же!

Только на третий день после разговора с Маловичем окончательно дошло до Владимира Ивановича, что именно его он ждал, Лёху корреспондента. Кто-то когда-то обязательно должен был спросить: « А почему ты всегда лучше всех?» А он, Петелин должен был непременно сказать правду. Это ожидание и стало его мучением, страхом, неврозом, усталостью нервов и мозга. И пусть не напечатают слов его откровенных. Главное – ещё один человек из простых, не начальство, знает как есть на самом деле. И расскажет кому-нибудь ещё, а тот тоже передаст кому-то. Да так и пойдёт молва дальше и дальше. Тогда будет Петелин честнее перед собой и людьми. Так ему думалось.

В четверг он смотался в райцентр, купил газету. Нашел большую статью про себя. На фото они с Прибыловым курили и смотрели в небо. То ли тепла осеннего ждали, то ли чуда. Начал он читать не с самого начала большой текст с названием «Поворот» почему-то. Явно на что-то намекал Лёха Малович. Или советовал. Хотя в самом тексте были банальнейшие слова: «Каждый километр В.И. Петелина – это всего лишь маленькая капля в море его забот о хлебе насущном, который он растит с товарищами по труду, не жалея себя. Быть первым – это удел немногих. Избранных. Он – Герой. Но по труду и честь!»

Петелин сел в кабину, ещё раз проглядел статью, сунул её в бардачок, закурил и долго сидел, откинув голову на спинку сиденья. То- ли просто думал о жизни, то ли искал в ней самое правильное решение.

Зима тащится как бесконечный состав товарняка мимо железнодорожного переезда, на котором ты сидишь в машине перед тёткой с желтым флажком и шлагбаумом. Да считаешь, матерясь, облезлые коричневые вагоны, серые платформы с чем-то, укутанным брезентом, цистернами мазута, бензина и солярки. Тебе надо быстрее – через рельсы, тебя ждёт дорога на другой стороне. А по ней надо быстро доковылять по гололёду до аэропорта, бросить машину и успеть на самолёт, который летит в весну. Но вагоны и цистерны, как ты не мечи по кабине матюги, всё не заканчиваются. Какая сволочь придумала такие тепловозы, которые тянут сорок товарных вагонов с грузом? Тяжело, медленно, но настырно. Ведь в весну летит только один самолёт и билет тебе Дед мороз под ёлку подкинул. Знал, что тебе нужна весна сегодня, через час, ну хотя бы к вечеру.

И не потому, что ты замёрз и устал зимовать. Тебе нужна она, чтобы скорее с разбега нырнуть в работу, которой нет с декабря по апрель и ты дуреешь без неё. Опускаешься до почётного звания чернорабочего, сгребая три раза в день со двора к забору снег, становишься злым на телевизионных дикторов и вредным вообще. На детей рявкаешь, жену перестаёшь по спине ласково гладить. Даже бреешься раз в неделю. И то потому лишь, что со щетины требуется постоянно смывать, крошки хлеба, засохшее коростой молоко и мелкие косточки от осточертевшей за зиму селёдки. Скорее бы март, солнце греющее, а там ручьи быстренько и до апреля дожурчат-добегут. А в апреле – посевная! Наконец! И ты рад ей не как патриот Родины, мечтающей во сне и наяву подарить ей все силы свои до последнего вздоха. Ты просто шибко страдаешь. Мучительно проживаешь зимние месяцы без поля, трактора своего родимого, влюблённого в весеннюю грязь на меже, без сеялок, плугов и борон.

Без шофёрской баранки, рвущейся из рук на мокрых рытвинах и ухабах полевых, достающихся после плуга сеялкам и хрупким машинам с семенами.

Петелин прожил зиму тяжко. Вроде и не пил как большинство. Не торчал ночами с дружками, балуясь однообразно мелкими выигрышами в «очко» или «буру», не спал, как многие, днями и ночами, чтобы не понимать ничего и не чуять холодного шороха медленно ползущего январского времени. Он и газеты читал, и баню зимой снес глиняную, а бревенчатую поставил сам, без помощников. Забор новый сгородил из жердей, с лета припасённых. В Зарайск пару раз в неделю ездил к разным родственникам. Своим да и Веркиным. В другое время года никак не получалось.

Вроде нормально жил Петелин, не засыхал. Но весны ждал как усталый заключённый ждёт неожиданного пересмотра дела его и помилования. Работать хотел. Не побеждать всех подряд, далёких и близких, не денег огрести побольше да медаль получить за подвиги на полях. Просто хотел вкалывать. Для радости душевной, лёгкого дыхания на степном ветру, который несёт в открытые для ветра окна ЗиЛа ласкающие сердце запахи свежих трав.

А он, апрель долгожданный, пришел как всё хорошее, поздно. По календарю вовремя, а по сути припозднился на пару недель. И только тогда собрали директор да главный агроном всех работяг в ленинскую большую комнату на первом этаже конторы и разъяснили задачу нынешней посевной. Отсеяться и рапортовать о выполнении задачи наверх до двенадцатого мая. Ну, ровно через месяц. Мужики стали громко переговариваться, чесали затылки под шапками, женщины, которые трясутся на боронах и сеялках, стали размахивать платочками над собой. Слова просили.