Дуракам всегда везёт

– Не… – супруга вытащила коврик, поднялась. – У них сила в мускулах, а у тебя в душе. Ты, блин, посильнее любого будешь. Чего я с ним живу? Ха!

Она вышла на улицу и привела Чижова. Втроём они вынесли холодильник и через открытый задний борт по коврику продвинули в центр кузова. Вышло.

Потом Лёха с Чижовым приладили холодильник, притянули верёвкой к борту перед кабиной и поехали. Сначала заскочили к Чижову домой. Он волоком вытащил со двора килограммов тридцать мороженного мяса в мешке, раскачал его и закинул в кузов.

– Брату завезу гостинец, раз уж едем в райцентр. У них живности нет. В трёхэтажке живёт. Он же у нас в райисполкоме работает. Так у них в доме отопление с батареями, вода есть горячая всегда и газ из города протянули. Во, процветают начальники! Зато всё покупают в магазине. Так я братишку и подкармливаю всем. От мяса до капусты. У меня всё своё, слава богу. Да много чего разного. Ты только жене моей не брехни ненароком, что я Витьке жратву вожу. Не любит она его. Вообще начальников не уважает.

– Ну, тебе-то он брат. Не уважать брата – грех. Вы же не Каин с Авелем. А что начальник – так где тут радость? Суета одна и бесполезные движения. Нет после начальников продукта. Вот оно и плохо. Потому Натаха твоя и не любит его, небось. Да я тоже как-то не шибко к ним ласков, – Востриков стал глядеть в окно. Снег начал падать. Не буран, правда. Но плотный, кроющий землю поверх без того высоких сугробов.

– Брательник головой работает. Тоже непросто это, – Чижов закурил, дым от «беломора» укрыл его от Вострикова. Только голос оставил. – Не их бы, начальников, головные боли и мозговой труд – хрен бы мы знали как надо, а как не следует. Ты вот хоть и зоотехник, интеллигенция наша, а головой меньше работаешь, чем руками, да? Просто не нужна тебе для дела голова. Ты ж раз и насовсем всё выучил давно, справочников у тебя полно, книжек специальных. А коровы, лошади, бараны да свиньи заболеют – так ничего для тебя нового. Взял, уколол, чем надо отпоил, даже таблетки им в рот кладёшь нужные. Я ж сам видел. А у начальников каждый день подарок. То от природы, то от нас, придурков. Вот они за всех нас и шурупят – как из одного дерьма район или колхоз вытянуть, чтобы он с ходу в другое не влип. А, Лёха? Потому как нам всеобщие дела по фигу. Мы своё долбим как дятлы, а в масштабе они, начальнички, за нас всё решают.

Востриков молчал. С Чижовым спорить – что против ветра плевать. Он вообще своеобразный мужик, странный даже. Рассказывали – сарай года три назад у него загорелся. Проводку замкнуло где-то. Ну, все соседи сбежались. Тушат, как могут, носятся с вёдрами от колодца в поту и гарью посыпанные, а самого Васьки нет. Жена после перепуга догадалась, в гараж на МТС побежала. Чижов сидит в яме и что-то ключом крутит снизу в своём самосвале. Выслушал, не отрываясь от гайки, вопли супруги и спрашивает.

– А Федька Замков пришел тушить?

– Да все с округи прибежали. Тебя одного и нет. Ты чего, Вася?

– Иди домой, скажи, что я от горя сознание потерял и без него лежу в яме ремонтной, – без намёка на улыбку прикрикнул на жену Чижов. А после того как она в слезах убежала, гайку докрутил, вылез из ямы, отмыл бензином руки от масла и солидола. Аккуратно вытер чистой тряпкой и сказал завгару.

– Мне там мужики сарай тушат. Пойду работу принимать.

– Ну, ты и хмырь, Васёк, – плюнул завгар ему под ноги. – совесть в эту яму уронил, найти теперь не можешь? Твоё же добро горит, не чужое. И что было в сарае – накрылось тазом. А ты тут… Тьфу, рожа твоя срамная!

– Так если б оно только собиралось гореть, – хмыкнул Чижов. – Я бы впереди своих ног побежал. А так теперь всё одно – новый строить и внутрь покупать всё новое. Сгорело, небось, без остатка содержимое сарайки. И чего теперь волос на себе рвать? Построим, по новой дровишки заготовим, бочки купим, насос, шланги, велосипед.

И ушел медленно.

Востриков вспомнил эту историю и обрадовался, что подвернулась совсем безобидная тема для дорожной беседы. Не про выпивки-гулянки, не про левые дела сердешные, в которых Лёха не понимал ничего, а вполне основательный житейский разговор.

– Так ты, Василий, сарай, наверное, побольше построил? Из кирпича, небось?

Чтоб целиком не выгорел если вдруг опять…

– Да пошел бы ты с этим сараем! – огрызнулся почему-то Чижов. – Ты бы ещё лет через пятнадцать про него вспомнил. Я уже сам забыл про тот пожар.

Дальше ехали молча. Востриков думал про Василия. Ёжик, а не человек. Жесткий, колючий, своевольный. А потому, что сильный. Здоровенный, как бык. На спор ГАЗ-51 за передний бампер от земли поднимал. Куча мужиков видела. А в нём мотор только килограммов двести весит. Плюс колёса да кабина. Сильному и живётся уверенней. Не боится никого и ничего. И работает за троих. Хоть и выпивши всегда. Уникальная личность, Чижов.

А Василий Чижов, не поверите, рулил и поражался молча силе Вострикова. И весил-то он килограммов пятьдесят с небольшим, ростик имел метр с кепкой. Ботинки носил 38 размера, как и жена его. Болел часто. Простывал. Да с желудком ещё что-то не так было. А сила была у него не в руках, а в добром сердце. Он всех любил и жалел, помогал всем. Пьяниц, уже почти помирающих смертью лютой, возил в город и пристраивал через друга своего, врача, не в ЛТП на погибель полную. В обычные больницы ухитрялся уложить, где их всеми средствами прочищали и выхаживали до прежнего человеческого состояния.

Были совсем невероятные случаи, когда совершенно посторонний Востриков влезал в трещины разваливающейся по какой-нибудь дурацкой причине семьи, уже зависшей над пропастью развода. Так никто и не знал, что он там творит с желающими расстаться навеки. Но через неделю волшебным образом муж с женой мирились. Приходили в чувства и жили дальше. Долго, причём счастливо.

– Лёха, ты чего там с ними делал? – спрашивали Вострикова лет через пять. – Может, травой какой поил таинственной? Или у тебя слово заповедное колдовское есть? Как ты их приспособил-то до новой радостной жизни?

– А не я, так кто? Никто. Никому чужие беды не нужны, – улыбался Востриков. – А мама покойница мне говорила: «Ты обо всём живом как о себе заботься. Совесть не загрязнится». А мне мою совесть жалко. Одна она у меня и не каждому притом выдаётся при рождении.

А ещё вспомнил Чижов, как на ферме в мороз страшный, который неделю на сорокаградусной отметке держался, Лёха Востриков со всего посёлка одеяла собирал, укрывал каждую корову, сено возил на тележке с сеновала кормового и каждую свинью обкладывал с боков травой скошенной, овцам сено толстым слоем на пол постелил, А с больной коровой, у которой вымя воспалилось от инфекции и температура поднялась, так спал рядом. Теплом своим грел. Укол сделает, одеяло накинет на корову и ложится под бок ей в своём толстом тулупе. Это Чижов сам видел, да ещё несколько мужиков. Еду ему привозили. Он, пока мороз не завял, домой ни разу не приходил.

– Вот я могу быка взять за рога и на землю уложить. Ну и что? – Чижов уже плохо видел дорогу. Снег посыпался уж больно ядрёный. – А Востриков посильнее меня будет. У меня вон силы духа не хватит зимой каждый день ходить с мешком к околице и голодных зайцев кормить морковкой да капустой из своего погреба. Умом не дохожу, что там, в лесу, есть чуть живые зайцы, которым из-за таких снегопадов жрать нечего. А Мишку Токарева пару лет назад под суд отдали. Вроде как он пять тонн семенного зерна продал втихаря со склада агроному в соседнюю Сергеевку из амбара колхозного. Заведующая зернохранилищем Рысакова заявление написала в областную прокуратуру. Так ни одного заступника не нашлось, даже председатель отпрыгнул в сторонку. А Лёха с бухгалтером колхозным неделю бумажки всякие перебирал и нашли, что этих пяти тонн семян вообще не было. Рысакова их приписала в отчётность комбайнеру, своему мужу Лёне. Он таким образом и план перевыполнил, и премию хорошую получил. А чтобы не попасться какой-нибудь ревизии, придумала накатить на шофёра Токарева. Сволочь- баба. Её после суда председатель уволил. А на суд свидетелем Востриков ездил с бумажкой из бухгалтерии. И Мишку оправдали. Вот это сила у Вострикова. Грузовик за передок поднять любой здоровенный «козёл» сможет. А вот набраться смелости, ума и человека от напраслины да житухи зоновской спасти, тут «востриковы» нужны. А их, бляха, поди, поищи. Вот у нас есть. И это хорошо.

Вот так и ехали молча. Думали. В дороге легко и глубоко думается. Вышло так, что друг о друге задумались оба. Бывает.

Самосвал Чижова чудом не воткнулся во встречную «волгу». Она у председателя белая и через снегопад на белой дороге почти незаметная. Он успел тормознуть и тяжело выдохнул.

– Председатель, блин, из района едет, – Чижов почему-то снял шапку и пригладил волос. – Сейчас, Лёха, он нам даст этих самых столько, что в уши не влезет.

– Точно, это Василюк, – разглядел машину Лёха. – С совещания районного едет.

Василюк выбрался из кабины и двинулся к самосвалу. Был он в коротком белом полушубке, в шапке из белого кролика, а на ногах имел белые дорогие фетровые «начальственные» тонкие валенки. Брюки почему-то тоже цветом мало отличались от полушубка. А потому напоминал председатель ухоженное и тепло одетое привидение. Не будь на заметённой дороге этого самосвала с людьми, то любая, пролетающая низко ворона сообразила бы, что по могучей степи топает не пленник природы, заплутавший в буране, а хозяин её. Властелин и укротитель не слишком плодородной целинной земли. Так он шел. Осанисто, твёрдо, хоть и против грубого ветра. Смотрелся

важно.

–Ну, и? – поинтересовался он у Чижова, который спрыгнул с подножки.

– Да ничего вроде, – пошел на разведку Вася. – А чего?

– Драсьте, Григорий Евгеньич! – крикнул из угла кабины Востриков.

С ним председатель поздоровался, а Чижова взял за пуговицу. В глаза колко глянул.

– Ты, Василий, допрыгаешься. Обещал я тебе, так выполню однажды всё обещанное. Сядешь весной на сеялку. А в уборочную на току лопатой бурты будешь править. Вот ты где сейчас должен быть? Отвечай, бляха солдатская!

Стесняешься сказать? Сам отвечу: на втором отделении. Возить там цемент со склада на закладку силосной ямы обязан ты в эти минуты.

– В такой колотун какого лешего возить цемент? – почти возмутился Чижов. -

Никто ж его по холоду лить не будет даже в фундамент. Вода на замесе замёрзнет через пять минут.

– А твоё какое дело? – громко сказал Василюк, отпуская пуговицу. – Сказано возить – ты и вози. А ты чего возишь?

Он поднялся на подножку и в кузове разглядел холодильник.

– Ну? Это что за хрень в рабочее время катается в государственном, скажем, транспорте? Я не тебя имею в виду, Востриков.

– Да это я его еле уговорил, – заступился Востриков. – Некогда, говорит, мне работать надо. Ну, а у меня всего один денёк свободный выпал за месяц. Жена приказала – отремонтировать холодильник. Весна же скоро.

Василюк весело засмеялся.

– Ага! Завтра с утра всё растает. Сеять начнём. Ещё, бляха солдатская, три месяца в пимах ходить. Я к тебе, Востриков, без претензий. Езжайте, ремонтируйте. А Чижова накажу все равно. В другой раз. Он, бляха солдатская, напрашивается же назойливо! А? Ты, Вася, купи себе личный самосвал и гоняй на нём вокруг деревни хоть сутками без сна и Натахиной ласки. Ладно, чешите уже. Да и мне пора. Селектор областной вечером в семь. Сейчас четыре. Успею.

– Так мне натурально можно в райцентр? – недоверчиво спросил Чижов. – Или вертеть баранку обратно?

– Езжай, бляха солдатская, в райцентр! Пока я добрый, – Василюк, как белое привидение сделал мягкое движение назад и пропал. Усилился снегопад до упора. Хлопнула дверца и «волга», виляя в свежей пороше как тёзка – река великая, проплыла мимо.

Вострикову стало неловко.

– Вась, он тебя что, может реально на сеялку посадить? Ты ж передовой водитель. Годами на доске почёта висишь. Вернёмся, я с ним переговорю, чтобы он передумал тебя наказывать. Точно.

– О! Заступник есть. Это обнадеживает, – в голос захохотал Чижов, включая первую передачу. – Секретаря райкома он ещё может и послать подальше, а тебя выслушает и как прикажешь, сделает. Ты – наша правда и совесть ходячая.

В быткомбинате управились довольно скоро. Зелёный от курева седой мужик лет шестидесяти, не вынимая из угла рта короткую папироску «север»

за пять минут нашел в холодильнике больное место и сказал «Саратову-2»:

– Компрессор твой ещё и тебя переживёт. Но всю проводку внутри мы поменяем. Коротит в четырёх местах. Как-то из морозилки вода попала, а провода рассохлись почти все. Потерпи часок. Вылечу болячку твою.

И Чижов с Востриковым поехали брату мясо отдать. Забрали его из исполкома, да рванули сквозь завесу буранную на другой конец Тарановки, туда, где благоустроенные дома поставили для начальников и передовиков.

– Как жизнь, тётенька? – толкнул Лёху плечом брат Васькин.

Помнит же. Вострикова, почитай, лет до тридцати «тётенькой» звали в шутку все колхозные. Это ж когда было-то! Поехал Востриков петь с отличной самодеятельной бригадой на конкурс в областной центр, в город Зарайск. Выступили отлично. Вострикову хлопали громко и долго. Он спел песню Богословского «Шаланды, полные кефали» из фильма «Два бойца». Её Бернес пел, конечно, получше, но и у Лёхи красиво получалось. Песню любили все. После концерта пошли в гостиничный ресторан толпой. Обмыть успех. Весь коллектив обмыл до десяти вечера, а Востриков с барабанщиком забылись, засиделись. Барабанщик показывал, как надо стучать, а Лёха его петь учил. Тут им говорят, что ресторан закрывается. Полночь, мол. Дальше некуда вас, пьяниц, обслуживать. А выход из ресторана и вход в гостиницу – через свежий воздух. На одном крыльце – два входа. Один в гостиницу. Другой – в кабак. И дверь в гостиницу уже закрыли. Кто не успел, тот опоздал. Стучали Востриков с барабанщиком и в ритме танго, и в темпе твиста – ни фига. И виделась уже обоим картинка. Спят они вдвоём на крыльце, а из окон плюют в них успевшие по номерам постояльцы, плюют в пьяниц распоследних, и окурки в тела их холодные мечут. А тут неожиданно выплыла сбоку огромная тётка с большой бляхой, на шнурке болтающейся от шеи до выдающегося живота. На бляхе – название этой гостиницы – «Целинная». Она подплыла к двери и палец свой розовый воткнула в табличку «Мест нет».

– У нас есть места! – закричал барабанщик. – Мы в ресторане были.

– У кого места, так те уже и на местах, – крикнула тётка голосом, каким проводницы объявляют, что поезд отправляется и провожающим пора выметаться на перрон. Шум услышал художественный руководитель оркестра Вова Монин и подсказал из окна.

– Востриков, скажи ей: «Пустите, тётенька, а я вам рубль дам!» И все дела!

Востриков аккуратно постучал и внятно, почти по слогам сказал умоляюще.

– Тётенька, ей богу! Мы тут живём. Пустите нас. А я Вам дам аж целый рубль!

Под хохот всей бригады художественной самодеятельности, торчащей в окнах, тётка открыла дверь, ругаясь, естественно.

– С виду не шантрапа, а сказать толком не могут ни черта!

Но рубль взяла.

И вот лет до тридцати Лёхиных кличка «тётенька» прилипла к нему. А потом незаметно отвалилась.

У брата Чижовского засиделись. Чай пили, болтали. Брат про политику много говорил непонятного и странного, поэтому Востриков вышел как бы в туалет, а сам накинул пальто и сбегал в магазин. Недалеко он оказался. Купил бутылку хорошего коньяка. Расплатиться с Чижовым по-человечески.

А потом темнеть стало.

– Холодильник не успеем забрать. Закроют быткомбинат, – постучал Лёха пальцем по часам на руке.

Поехали к мастеру.

– Гля! – сказал специалист по ремонту. – Гудит тихо. Как пчела. А внутри – крайний север. Сунешь нос – всё! Беги к хирургу отрезать ледышку. Короче, оденься теплее и можешь лезть внутрь. Побываешь в Антарктиде. В самой холодной точке мира. И всего за семь рублей да шестьдесят копеек.

Расплатились. Работяги комбинатовские аккуратно уложили «Саратов-2» в кузов на подстилку, верёвками прижали к борту и Чижов с Востриковым поехали домой.

– Трам – па- пам – па- ля-ля – трам- пара- па -пам! – весело пел Чижов. А Лёха насвистывал, стараясь угадать все изгибы чем-то знакомой мелодии. Снег на сегодня свалился весь. Полная порция для нормального декабрьского степного края выпала. Луна имела несколько выходных ночей и рога не высовывала даже крохотного, но свежий снег под фарами светился фантастическими переливами розового, лимонного и фиолетового.

– А ни хрена так! – сказал Чижов. – Быстро сварганили все…

И осёкся. Километрах в пятнадцати от колхоза на обочине снежной автомобильной тропинки стояла, накренившись на правый борт, председательская «волга».

– Точно, это телега Василюка, – напряженно сказал Чижов. – Чего это они?

Остановились. В кабине «волги» дремал шофёр Варфоломеев. Поднял воротник, уши у шапки опустил, варежки нацепил шерстяные и держал руки на руле.

– Чего? – крикнул Востриков.

– Сучий карбюратор! – нервно оповестил выдавивший себя, укутанного, из кабины Варфоломеев. – Час с ним возился и ни хрена. Кранты ему. Давно Василюку говорил, что поменять надо. Копейки стоит. Так для своей же машины зажлобился шеф. Не дал. Ездим же пока, говорит. Вот приехали, мать его!

– Ну, если уж ты не смог выправить. То мне и соваться не след, – поцокал языком Чижов. – Цепляем трос и мало-помалу дотелепаемся. А?

– Ну, – уверенно подтвердил шофер. – В гараже я разберусь. А в темноте, гадство, не улавливаю, где блыснул карбюратор. Может, на впрыске подвод перемёрз. Давай, крепи трос. У меня новый. Держи.

Варфоломеев достал трос из багажника и один конец зацепил за крюк под бампером «волги».

– Мужики, – Востриков открыл заднюю дверь легковушки. – Председатель сам где? Что, попутка была из Тарановки? Так вроде некому к нам ехать на ночь. Хлеб с утра отвозят обычно. На чём же он уехал?

– Лёха, дураком не прикидывайся. – Обозлился шофёр.– Вроде сообразительный ты, а вопросы задаёшь идиотские. Ну, убил я его, разрубил и съел. А одёжку волкам степным продал и зайцам. Блин!

Востриков сел на снег и задумался. Долго думал. Голову поднял и что-то шептал, уставившись в черное небо с золотыми каплями, льющимися из бесконечности.

– Мужики, слышь? – Лёха поднялся, снег отряхнул и стал застёгиваться, воротник поднял. – Он ушёл, что ли? Пёхом? А как? Прямо по дороге? Нагоним? Трос прицепили. Поехали.

– На фига ему прямо? – хмыкнул шофёр Василюка. – Тут ему телепаться пятнадцать километров по снежку. Он вбок ушел. Через степь на трассу большую, зарайскую. Пять километров – не пятнадцать. А там рейсовые автобусы. Попутки. Все мимо нашего колхоза летят.

– А когда ушел?– Востриков вытащил обе штанины из валенок. Чтобы в них снег не попадал.

– Да минут двадцать-тридцать. Я не засекал, – Варфоломеев закрыл багажник. – Давайте, прыгаем по машинам да вперёд. Хоккей в девять часов по телеку.

– Да ты как же Василюка отпустил? – Зло спросил Востриков. – Темень, блин, да холодрыга за тридцать. Снега вон свежего добавилось. В степи по пояс будет. Ты сдурел, Варфоломеев? Ладно бы днём. А тут и волков не увидишь, луны нет, глазам отсвечивать не от чего. Завалят мужика и хана. Сколько случаев за последние годы.

– С десяток наберётся, не меньше, – вспомнил Чижов.

– Так какого же ты, ответственный за директора человек, его не придержал? Знал ведь, что мы обратно поедем с холодильником, – Лёха подошел к шофёру.

– Я отвечаю за то, чтобы мы без задержек доехали куда ему надо, – спокойно ответил Варфоломеев. – А так – не мама я ему, не папа, даже не секретарь райкома. Их бы он послушал, наверное. А мне сказал, что у него селектор областной в девять. И когда вы назад поедете – пёс вас знает. Хлебная машина – только в шесть утра. Меня бы подобрала так и так. А ему селектор в девять. Не может он, мля, без этого селектора. Я-то ему говорил: давайте Чижова дождёмся. Ну, он в задницу меня послал и обидел, что ремонтник из меня, как из бабушки дедушка. И ушел. Мне что, монтировкой надо было треснуть его по башке, чтобы он прилёг на заднее и вас дождался вообще бессознательно?

– Кстати, – Востриков подошел к кабине «волги». – Монтировку давай. За ним пойду. Дурак ты, Варфоломеев. Забыл, что он три месяца всего, как после операции на почках? Ему ходить пока долго нельзя. Согнёт по дороге и ку-ку! Поехали назад. Там на трассу выскочим и под фарами его увидим в степи или на трассе.

– Обратно до трассы – двадцать кэмэ,– Чижов вздохнул.– С прицепом на тросу мы до того места, где он выйти может, три часа будем пилить. А он пять километров пройдет за час с половиной. И уедет на чём-нибудь. Но мы до утра его ждать будем. Так, что ли, ты хочешь?

– Я тогда сам пойду по следам, – сказал Востриков и забрал у шофёра монтировку.

– Ну, знали бы мы, что ты холуй и подхалим директорский – понятно бы было. Догоняй, веди под ручку, зарабатывай ласку и заветное место в иконостасе начальственном, – Чижов приволок острую штыковую лопату с длинным черенком, лежащую за кабиной, и отдал Вострикову. – Но ты настоящий мужик. Самостоятельный. Ни милости к себе не выпрашиваешь, ни в любимчики председательские не лезешь. И, честно говоря, ты ему как мастер куда больше нужен, чем он тебе. Короче, сроду ты перед ним не стелился. А чего сейчас лезешь? Ты кто? Илья Муромец? Старик Хоттабыч?

– Ты, Лёха, умом и душой крепок. Да, – согласился Варфоломеев. – Но физических силёнок не дал Бог. Ну, сам же знаешь! Чем ты Василюку поможешь, если даже он в степи свалится вдруг и замерзать начнёт? Ты его вытащишь на трассу? Эти сто десять килограммов плюс тулуп и все толстые шмотки на туловище.

– Тогда вы идите. Оба, – усмехнулся Востриков. – Пойдёте? Я тут посторожу машины.

– Да пошел он, Василюк этот, – Чижов закурил и метнул горящую спичку за дорогу. Она кувыркалась и фрагментами высвечивала начало рыхлого степного беспросвета. – Бык племенной. Сам дойдёт. Не в первый раз пошел.

– Ну вот, – сказал Востриков спокойно. – Получается, что если не я, то больше и некому. Пошел я. Куда он двинул?

– Вон первые следы, – Варфоломеев ткнул пальцем в обочину и засмеялся. – Иди, раз припёрло. Может, догонишь. Сам только не сгинь там. До трассы по такому снегу с силой надо пробиваться. Хватит тебе сил-то?

Ничего не ответил Востриков. Взял лопату для опоры, монтировку сунул под пальто на грудь, ничего больше не сказал, сделал пять шагов и исчез.

– Герой хренов! – беззлобно крикнул в степь Чижов. – Замёрзнешь – нам такого зоотехника больше сам Господь не найдёт. Дурень, блин!

Минут через сорок он дотянул «волгу» до конторского гаража и они вдвоём руками затолкали машину в тепло.

– Гля, Васёк! – Варфоломеев показал пальцем на окно председателя. – Свет горит. Там Василюк. Селектор скоро кончится. Зайдём к нему? Это он точно по времени к рейсовому автобусу вышел.

– Я не пойду, – Чижов постучал валенком по колесу самосвала. – Хоккей через пятнадцать минут. Сам иди. Расскажи про Вострикова. Он-то и вылезет из степи, так неизвестно на чём уедет. Автобус последний был. А попутки – это лотерея. Может Лёха и не выиграть ни черта. На ночь в город кто поедет? Шансов почти никаких.

Варфоломеев с председателем час просидели в кабинете. Ждали. Востриков пришел бы в контору.

– Иди за Уазиком. Подгоняй. Искать поедем. Пропадет парень, – Василюк пошел к вешалке за тулупом.

Объездили они на трассе все возможные места, где Востриков мог бы выползти на трассу. Ставили машину поперёк дороги и фарили степь под разными углами. Не было Вострикова. Дальний свет пробивал прозрачный ночной воздух минимум на километр.

– Не, не пойдёт, – сказал Василюк и достал из кармана рацию. – Федя! Проценко Фёдор, отзовись.

– Я Проценко, Григорий Евгеньич, – протрещала рация весело.– Случилось что, али просто поздороваться звоните?

– Заводи трактор. ДТшку семьдесят пятую. И мухой на трассу. Аж на самый шестнадцатый километр. Нас с Варфоломеевым там найдёшь.

– Считайте – выехал уже. Отбой, – рация отскрипела слова боевой готовности и заглохла.

Приехал трактор через час. Проценко прыгнул с гусеницы и спросил как ясновидящий.

– В степи кто-то заплутал? Давайте, кто со мной? Показывайте, куда примерно курс держать.

На тракторе катались по степи ещё почти час. Василюк снял шапку. Волос был мокрый. Волновался Григорий Евгеньевич, председатель. С десяток папирос скурил. Не продохнуть было в кабине трактора.

– Замёрзнет Востриков – не прощу себе, – сказал он, перекрикивая рёв дизеля.

– Это вы его отправили ножками снег в степи топтать? – крикнул Проценко.

– Сам пошел. Меня искать. Мы поломались, я ждать не стал и пешком на трассу двинул. А Чижов с Востриковым из райцентра ехали. Ну, Востриков обматерил и моего водилу, и Чижова, да пошел за мной. Выручать, если вдруг что…

– Иди ж ты! – громко удивился Проценко. – Он же дохлый сам. У него две руки – как одна ваша толщиной. Как бы он Вас тащил? В нем и шестидесяти килограммов-то не будет. А у Вас вес за сто.