Дуракам всегда везёт
- -
- 100%
- +
Город приближался. Появилось здание аэропорта и слева нечищеная полоса, по бокам которой горели синие фонарики. Они тянулись примерно на километр.
– А что, с диспетчером связаться не хотите? – спросил Лёха.
– Так он нас потерял давно. Там аврал сейчас. Все на ушах стоят. Ни радары, ни высотомеры нас не видят, – веселился Геннадий. – В военной авиации мы бы назывались сейчас – низколетящая цель. Сбить нельзя, потому как засечь невозможно. А диспетчер уже в столовой набирает сухарей. К тюрьме готовится.
Тут из салона прибежала тётка, а впереди неё летели в пространство кабины визг, вой, истерические рыдания и слова: «Господи, спаси и сохрани, укрепи и направь!»
– Убился! – орала она, разбрызгивая на приборы слюни и слёзы. – Погиб, блин, Васька Мелентьев.
– Сердце? Инфаркт? Так сейчас сядем. Скорую вызову к самолёту. Может, и откачают, – успокоил её командир.
– Он выпрыгнул из самолёта. Открыл дверь и вылетел.– Тётка рыдала и смазывала слезами кресло командира.– Я видела. Все видели. Его кувыркнуло раз двадцать и назад унесло. В степь, – крестилась и визжала она.
– Что за хрень? – сказал Геннадий голосом человека, не верящего в чудеса. – Как он мог дверь открыть? Там же секрет. Не знаешь, что сперва нажать, то просто за ручку не откроешь.
Он выглянул в салон и свистнул.
– Ё-ёё, Михалыч! Дверь открыта и этого дурака облёванного да побитого нет. Который тебя убить хотел Он что, точно выпал, мужики?
– Да мы сами обалдели, – сказал дед в пальто. – Стоял вот тут, пил нервно самогонку. Потом сорвался с места, подскочил к двери, что-то нажал снизу и дверь потянул на себя. Крикнул: «Суки вы, а не лётчики! За Родину! За Победу!» и сиганул. Вот с того ряда видно было, как его кувыркало, а потом он пропал.
– Мля! – возмутился Сергей Михайлович. – Звали меня, бляха-Натаха, недавно переучиться на ИЛ-18. Отказался, идиот. А там летишь на эшелоне – семь-восемь тысяч и горя тебе мало, и счастья полные штаны. Изредка бросит метров на пять вверх-вниз, да и весь тебе ужас смешной. А тут, мля, любой дурень может парашютистом прикинуться. Он же литр, наверняка, сам засосал со страха. Всё. Сядем здесь.
Гена скинул обороты до предела и «аннушка» мягко опустилась на лыжи, утонув в снегу почти до хвостового фюзеляжа. Метров сто самолёт несло ветром по инерции. Когда он остановился, все, кто мог – четыре мужика, считая Лёху, и пилоты, выпрыгнули на снег и побежали назад.
– На, тулуп мой. Замерзнешь,– один из пассажиров накинул шубу на командира. Другой отдал свою второму пилоту. У нас вон свитера толщиной как пальто. Давайте быстрее.
– А кто он, этот долболом, который парашютист без парашюта? – крикнул Геннадий.
– Не надо так о мёртвых, начальник, – сказал мужик в свитере, толстом как пальто.
– С чего б он помер? – засмеялся командир. – Со страха вряд ли. Ему пузырь первача страх погасил наглухо. Летели мы на скорости восемьдесят кэмэ. Высота три метра. Снижался он с такой скорости медленно. На землю свалился в глубокий снег. Не, так не разобьёшься.
– Это он мешки с пшеницей вёз на базар. Десять мешков, – доложил второй в свитере потолще.
– Да вон он! – Лёха увидел человека в белом от снега полушубке. Он стоял почти по грудь в сугробе и размахивал руками. Молча. Но спасателей своих он точно видел. Шли к нему долго, почти до груди поднимая ноги, и проваливаясь в мягкий, лёгкий снег.
– Живой? – крикнул командир. – Не сломал себе ничего?
– Целый я. Не ушибся даже. Снег- гляди какой! – мужик пошел навстречу.
– А ты с какой дури-то выбросился? – спросил его Лёха. – Побили тебя, поэтому, что ли?
– Не помню, – ответил мужик, держась за колено. Задел, похоже, землю слегка. – Никто меня не бил. Сам побью кого хошь. Вон кулаки какие. А выпил – да! Литровый пузырь. Я по пьяному делу в Кайдуруне один раз с крыши конторы принародно соскочил. В знак протеста. Директор меня из агрономов перевёл в весовщики на току. Пью я. Поэтому. Агроном пьющий – это, считай, трындец урожаю. Да…
– Так завязал бы, – командир похлопал его по плечу. – В следующий раз нажрешься и на высоте в километр дверь откроешь, да сразу и высосет тебя наружу. А это точно – полёт прямо в гроб. Оно надо тебе?
– Ты это… – Геннадий взял мужика за грудки. – Не вздумай про свой тупой геройский полёт сегодняшний никому в аэропорту и в городе рассказывать. А то командира посадят. А я тебя тогда в Кайдуруне найду и пристрелю вот из этого ТТ табельного. Мне без Михалыча летать нельзя. Не могу никого переносить. Михалыч – человек. И летун – бог! Усёк, весовщик?
– Да усёк. Все одно обратно выбьюсь в агрономы. Пить брошу, так директор сразу попросит обратно.
– А чего не бросаешь? – Лёха взял мужика под руку. Так легче шлось обоим. – А вот не созрел покедова. Есть волнение внутри, – он остановился и ударил себя в грудь. – Жена шалава. А бросить не могу. Люблю её, суку, говорят про меня посторонние. Но я брошу бухать. В городе больница есть. Пять капельниц ставят тебе и всё. Стакан в руку не ложится. И от одного запаха водяры инфаркт можно словить. Летом поеду в больничку эту.
Пришли к самолёту. Расселись. Тётки молчали и грызли семечки, сплёвывая лузгу на пол.
– Подметёте потом, – Геннадий показал на веник в конце самолёта.
– Так и полы помоем тут,– сказала одна. – Вон как шибко заблевал вокруг всё парашютист шалый.
Доехали на лыжах до стоянки и второй пилот скинул вниз лесенку-трап.
От аэропорта к «аннушке» бежали человек десять.
– Ух, ты! – хлопнул в ладоши Геннадий. – Сейчас вони будет как из бака с керосином. Все начальники и диспетчеры. Что, Михалыч, воевать будем, или как?
– Да в задницу бы они все скопом провалились, – сказал командир и длинно выматерился. – Чего мне перед ними сопли распускать? Пассажиры все целые. Машина целая. Мы умом не тронулись. А что Вовка-диспетчер дурак, так это уж так у него получилось. Не повезло с родителями и учителями. Ум у него работает как движок на самолёте с двумя дохлыми поршнями. Перебои даёт постоянно и не вовремя.
Начальники прибежали радостные, обнимать стали летунов и всех пассажиров. Поздравляли с удачным полётом в сложных метеоусловиях.
– Я тебя к медали представлю, – похвалил Михалыча начальник порта. – За отвагу или за доблестный труд. Ну, какую дадут. Молодец! Пошли в наш ресторан, выпьем за удачу. Не так часто она к нам прилетает. Всех приглашаю за наш счёт.
Ну, все и пошли. А Лёхе Маловичу надо было в редакцию бежать. Он и побежал.
– Хорошо было бы о нашем полёте написать, – думал Лёха. – Лётчики-то – герои. Но только редактор вряд ли разрешит. Надо про героизм на полях писать. А лётчики – те же шофера. Только воздушные. Взлететь, потом приземлиться. Где героизм?
Рассказал он о полёте редактору. Тот откашлялся и сказал.
– Давай, Малович, снегозадержание разверстай мне на полосу со снимками.
В обкоме покажу. Герои ведь эти люди. В такую зиму все силы отдают будущему урожаю.
А про полёт не разрешил публиковать репортаж. Мелкая тема.
Ну, взлетели. Ну, сели. О чем писать-то?
6. И Я ТАМ БЫЛ
Рассказ
– Взрывы спереди и по бокам, пули ноют почти над головой. А я ползу к окопу. Одна граната в зубах, по две в каждой руке, на спине ППШ, за голенищами по ножу, а за пазухой лопатка саперная, – дед Крапива Иван Иванович через пламя костра рыбацкого оглядел все шесть серьёзных лиц мужиков, с которыми приехал на рыбалку.
Август шестьдесят девятого в колхозе Владимировском хорошим был месяцем. И окунь клевал весь день, да грибов вокруг озера все набрали по ведру. Ну, а, главное – дожди не мучили. Потому и отдыхалось всем легко. Уборочную раньше закончили при отсутствии слякоти, и пропивали часть хороших заработков. Но не за дворами своими на огородах, а культурно. Кто на рыбалке, кто в гостях у друзей, а остальные дурели дома под контролем жен.
– Так вот, значит.– Дед встал и начал руками показывать как было всё -Сперва, значится, правой рукой швырнул пару штук, потом ишшо пару пульнул левой, а из зубов вытащил и прямо в серединку окопа метнул. Там паника! Фашисты, не убитые, на карачках во все стороны побёгли. Через спины своих же солдат переваливались и – ходу. Упал я к ним в окоп и стал косить их из ППШ, догнал двоих когда патроны все вышли, заколол ножами да и выпрыгнул обратно. К своим бегом прибежал, даже не нагибался. Стрелять-то в меня уже некому было.
Дед выпил самогона из своей кружки на расстеленном одеяле и сразу выжидающе замолк.
– Да… – сказал по-доброму Гришечкин, комбайнер. – Выпало тебе счастье, дед. Живой остался и подвиг выдал весом минимум на медаль «За отвагу». Без таких, как ты не победили бы мы гада.
– А сейчас-то тебе сколько годков? – с улыбкой спросил тракторист Евсеев. Он сегодня больше всех отловил окуней. Вот и радовался. Пил и всё время улыбался.
– Так восемьдесят два ужо, – дед Крапива зачем-то пальцы начал загибать. – Получается – к сорок третьему я свои тридцать девять уже прожил.
Помолчали.
-А в сорок третьем у нас армия уже очухалась и стариков больше не брали на фронт, – вспомнил агроном Лузгин. – Да и выглядишь ты едва на шестьдесят и то приблизительно. С натяжкой.
-А кто сказал, что я в регулярных служил? Партизанил я. В Белорусских лесах. Жил там. Фашистов как раз наши начали гнать назад. Ну, получилось, что как раз через родные мне леса. Партизанил с друзьями из деревни своей, – дед выпил ещё половину кружки и съел помидор со своей грядки домашней.
– А медаль за разгром целого взвода вражьего так мне и не дали, поганцы – командиры. Никто ж не видел из наших. Все из окопа головы не высовывали. А я без спросу пополз. Зло взяло. Вас добивают, думаю, сволочи, вот и сидели бы смирно, а вы крыситесь! И рванул. Да… А выгляжу молодо, потому как работаю руками. Кошу сено литовкой, землекопом в совхозе работаю и простокваши пью много. Она жизнь обновляет в организме.
– Дудишь ты, дед, – мрачно сказал Завилицкий Миша, заведующий зерноскладом. – В сорок третьем не было немцев в белорусских лесах. Их гнали по центру от Старой Русы и Пскова на Лугу, помогали Волховскому и Ленинградскому фронтам. Только почему-то не получилось ни хрена. Батя мой на Волховском был как раз. Ногу там ему оторвало.
Все моментально перестали жевать, открыли рты и уперлись взглядами в деда.
– Вот я не знаю, где ещё чего было. Книжки не привык читать. Но я партизанил в Белоруссии. Хрена бы мне сочинять? Я для брехни староватый ужо. – дед Крапива Иван Иванович обиделся, хлебнул самогона и, закуривая на ходу «Север», пошел проверять две своих донки.
– Он, мать его так, и партизанить не мог. Мы ж почти ровесники с ним, – заржал молчавший до этого Санченко Фёдор, кузнец с МТС. – Мне в сорок третьем четыре года было. Ваньке, стало быть, шесть, мля. Брешет, змей. Язык без костей. Ему тридцать два года сейчас. Я паспорт видел евойный, когда он на Зойке женился. Дружкой у него был.
– А чего тогда он такой старый? Смотрится как почти не жилец перед самой смертью. – удивился Евсеев. Тракторист.
– Болезнь такая есть. Не помню, как её зовут, – вспомнил Завилицкий. – Она от рождения тянется. Но дед ей только немного страдает. Не взяла она его крепко. Просто он вообще не бреется, морщинистый, потому, что работал на домне сорок лет. С длинной кочергой стоял возле расплава перед открытым огнём и те же сорок лет пил всегда без удержу. Кожа теперь вся в канавках да рытвинах, сухая, И волос у него что на голове, что на бороде седой и редкий. Сошлось так всё. Вот он и смотрится на шестьдесят. Так при этом в пьяном разговоре пару десятков лет накинуть себе тьфу – дело. Плёвое.
– Ну, парафинить мужика не надо.– Предложил Гришечкин, – нравится ему скоморохом быть – так кто не даёт? Да за ради бога. Что меняется-то? Кинул он кучу гранат в сорок третьем на окоп или без штанов за мамкиным подолом бегал – нам что с этого? А ему хорошо внутри. Вояка, герой почти. Проживёт дольше от хорошего внутри настроения.
Вернулся дед, сел к одеялу, ему налили самогона. Выпил, съел луковицу. Помолчал. Недолго, правда.
– Вот после войны пострашнее мои дела были. Взяли меня по личному добровольному заявлению на подводную лодку. Я ещё в Белоруссии жил. В Баренцевом море мы ходили. Сторожевая лодка. А я-то по молодости радиоделу научился на курсах в Минске. Показал в военкомате нашем навыки мои. Они обалдели все от моей скорости передачи данных. Взяли радистом по договору на сорок лет служить подводником. Я стучал секретные донесения азбукой Морзе и открытым эфиром по мелочам работал.
– Чё за лодка была? – встрял Санченко. Кузнец. – Как название?
– Дизель-электроход «Щ 157-Икс». Щука, – не знаете, что ли? – дед понимающе усмехнулся. – С войны остались. Не выкидывать же. Они долго потом работали. Вот пошли мы в поход вдоль берега от земли Франца-Иосифа к Норвегии. А море-то хоть почти самое большое в стране, но, падла, мелкое. Шестьсот метров в среднем глубина. А мы-то под берегом шли почти. Там или 200 метров мелкота, а где и всего сто. И тут навстречу нам норвежская посудина. Мы спрятались, на грунт легли. И надо же: там грунт был рыхлый. Не можем подняться и всё тут. Винт вхолостую гоняет жижу и нас только глубже засасывает. А воздуха осталось ну, на сутки, не более. Многие уже помирать собрались. Креститься стали. Ну и я тоже с ними приготовился на тот свет вскоре удаляться. А что? Выхода-то нет. Связался по рации с Новой Землёй. Это Архангельская область. А они: «Ничем, говорят, помочь не можем. Все лодки разошлись. Да и как вас подводной лодкой сдёрнешь? Тут крейсер нужен минимально. Чтобы тросом вверх потянуть.
Завилицкий не выдержал и стал дико хохотать, ударяя себя в исступлении по бёдрам.
– Крейсер! Тросом! – стонал он и успокоился только после полной кружки самогона. – Надо было всем вылезти и лопатами подкопать снизу! Придурок ваш капитан. Не допёр.
– Дурак ты, Миша, – дед закурил и дождался, когда Завилицкий закусил, икнул и затих. – Так лодки с грунта не менее, чем крейсерами и снимают. Корабль скидывает трос, по тросу идёт вниз водолаз, подводит его под лодку и поднимается на корабль. Там закрепляют концы и дают малый ход. Трос натягивается и лодку отрывает. Потом концы распускают и трос тонет. Всего делов – то…
-Так каким макаром вырвались? – серьёзно спросил Санченко.
– Ну, капитан нас построил и говорит. Помереть, мол, всегда успеем. Приказываю самому маленькому через пустой торпедный аппарат на дно вынырнуть. Взять с собой надутый спасательный круг и он маленького вытащит на самую поверхность. Там надо дождаться первого крейсера или эсминца и они поднимут его на борт. А дальше – дело техники. Только так. Или сдохнем все далеко не героически. Стыдоба!
– А самый маленький, дед, ты, конечно! – догадался Гришечкин. – Метр пятьдесят вместе с бескозыркой.
– Только ты поднимешься на сто метров, задержись на три минуты с лихвой. Декомпрессия. И дальше с такими же остановками. – приказал командир и я вышел через торпедное гнездо под лодку на дно, – дед вытер пот со лба. Он был в стадии активного пьяного ража. – Но спасательный круг пёр себе вверх как бешеный и остановиться я не смог. Вынырнул на волну без декомпрессии как пьяный. Плохо чего понимал и не видел ни хрена. Держусь как-то за круг, но делать не могу ничего.
-Дальше, дальше что?! – хором заорали все, даже самые недоверчивые.
– А чего? – усмехнулся довольно дед. – Слышу сверху голос. Человек, мол, за бортом. Потом шлюпка приплыла. Затащили меня на крейсер, рассказал я всё. Дали мне водки стакан. Отлегло. И я уснул. Разбудили меня матросики. Иди, говорят, в шлюпку. Тебя доставят к вашей лодке. Подняли мы её тросом. Всплыла. Командир на мостике стоит. Тебя ждёт.
-Чего только ни бывает, – успел сказать Гришечкин, повалился на край одеяла и уснул.
– Так мне потом медаль дали. «За воинскую доблесть». – потёр ладони дед. – Но я её лет через сорок в карты проиграл. Потом расскажу. Это в Бразилии было. Сорок лет там прожил – даже в «дурака» не проигрывал сроду или в домино. А тут не свезло. Мухлевал кто- то…В Бразилии народ шустрый.
Хорошо ещё, что не на Луне жил. Там лунатики – вообще звери. Без стыда и совести, – похлопал в ладоши Завилицкий. И все завалились спать. Ну, дед тоже. Чтоб не перечить компании. Хоть он, конечно, самый закалённый боец со спиртным был. Но отдохнуть после приятного дня и он не противился. Тоже храпел до зари с молодецким посвистом.
…Разбудил его в самом начале рассвета агроном Лузгин.
– Идём ловить? Самый клёв сейчас.
Дед опохмелился, за десять минут пришел в себя и они пошли к удочкам.
– Ты хоть помнишь, что вчера рассказывал? – улыбался агроном.
– Ещё глупее нет вопросов? – Дед закурил и плюнул в сторону. – Помню, всё, ядрён корень. У меня мозг уникальный. Помнишь, я в запрошлом годе ездил в Москву? В Институт мозга ездил. Это из Зарайска меня облздрав послал. Чтобы проверить на приборах. Я, понимаешь ли, Коля, вообще ничего не забыл с детства и помню каждый божий день по минутам. И складывать, умножать да делить в уме могу любые цифры.
– Евгения Онегина наизусть знаешь?
– Это кто? Писатель небось? Не… Книжек из принципа не читаю. Надо жизнь живьём учить, а не по тем соображениям, какие имеет писатель. Их же навалом, умников. И каждый своё гнёт. Сдуреть можно. А то, что я своими глазами вижу да собственными руками трогаю, то и есть жизнь. Я вот за свои годы-то научился делать вообще всё. Только в космос не летал. Да и не больно-то жалко, – дед достал из воды донки, смотал их на ветки от тальника и плеснул из озера на лицо пару пригоршней.
– Ловить некогда. Меня председатель ждёт в правлении. Надо электричество протянуть в траншее, потом под водой в котловане, да по воздуху метров триста к шестому зернотоку. А я единственный, кого вольты с амперами не бьют. В области один я такой. Подальше где может тоже есть. Не слышал. Но я вот голыми руками с электричеством работаю даже в воде. Воздуха в лёгкие набираю на пять минут. Никакого акваланга не надо. И ныряю в котлован с проводами в руках. Так что, Николай, ты назовёшь мне цифры, чтобы я умножил в уме или разделил? Али смущаешься?
– Чего бы? – хмыкнул агроном. – На. Миллион триста двадцать одну тысячу сто пятнадцать и три десятых умножь на четырнадцать миллионов шестьсот семьдесят две тысячи пятьсот тридцать семь и шесть десятых.
Поднял дед глаза к наплывающей на озеро заре, почесал темя и через тридцать секунд сказал.
– Бумажка есть? А то, когда проверять станешь, забудешь ответ к тому моменту.
Агроном достал из заднего кармана блокнотик, в котором зажимом тонким держалась маленькая авторучка.
– Пиши, – Крапива Иван Иваныч подошел и стал глядеть в блокнот Лузгина, чтобы он цифирь не спутал.– Девятнадцать миллионов будет, триста восемьдесят четыре тысячи сто восемь и восемнадцать сотых. На арифмометре в правлении проверишь, потом скажешь – так или не так. А если так – с тебя литр. Забьём? Они стукнули кулаком об кулак. Забили.
В одиннадцать часов агроном Лузгин выскочил из кабинета председателя с арифмометром в руках и стал бегать по дворам. Он показывал всем блокнот с числами, которые называл деду и его ответ, пять раз проверенный на арифмометре.
– Он ответ совсем правильный дал. За тридцать секунд миллионы в уме умножил. Ошибся только на полторы сотни тысяч и сто двадцать два. Допустимая погрешность. А миллионы все точно умножил, гад!
– Это колдун. Но не человек точно. Сжечь надо его хату, его самого и пепел по ветру пустить, – сказала тётка Санченко Настасья, мать кузнеца колхозного, и перекрестилась.
– Дед с другой стороны улицы, со скамейки слышал всё. Подошел.
– Ото ж и проверяйте теперича ваш арифмометр. Я сорок лет уже в уме цифрами ворочаю. Ни разу не ошибся. В институт мозга запрос сделайте. Там всё подтвердят. А эту старую машинку чистить и перебрать да смазать надо. Я её в правлении ещё с пятьдесят пятого года помню. Рухлядь.
– Так в пятьдесят пятом тебя тут не было ишшо, – засмеялась тётка Санченко. – Ты в шестьдесят втором приехал из этой.. как его..?
– В пятьдесят пятом я приехал. А жил в последней хате возле околицы тихо и незаметно. Вот ты меня, тётка, и не видела. Из Бразилии тогда как раз вернули меня обратно. Я там жил сорок лет. От нашей разведки посылали под именем Даниэль Жозе Густаво Матеус. А по должности я был там дипломатическим курьером. Секретную почту носил сорок лет по секретным конторам. У меня бы советский фотоаппаратик без названия. Он конверты насквозь как рентген просвечивал. Я всё секретное фотографировал, а плёнки посылал в посылках с теплыми носками в Москву на имя одной завербованной бабушки. В Бразилии носков таких не видали сроду. Потому и проверяли кое-как. Вязал носки сам. Я же сорок лет на вязальной фабрике проработал в Гомеле до Бразилии. Кусочки плёнки обвязывал вокруг шерстью и никто их не видел при проверке. А у нас в КГБ знали этот фокус.
-Я столько секретных данных передал за сорок лет – ужас! А прокололся и раскрыли меня дурным случаем по пьянке. Проиграл я в «буру» все деньги бразильские и поставил на кон советскую медаль свою «За воинскую доблесть». Ну, стуканула на меня какая-то падла и меня побили крепко да выслали на родину. Обменяли на своего шпиона, который послом Бразилии в СССР работал. В Москве я снова пошел в Институт мозга провериться: не смешала ли разведовательная служба в моих мозгах ум. Оказалось – наоборот. Ум стал как у Ленина Владимира Ильича. Приборы показали. Вырезали у меня часть мозга. Маленький кусочек, чтобы никак это на моих данных не отразилось, и заспиртовали в банке.
– Поставили, кстати, в Научном институте рядом с банкой, в какой весь мозг Ленина. Мне разрешили посмотреть. Так натурально же – нет никакого различия, бляха! Я через лупу смотрел. Потому меня оставили в Институте мозга работать самым живым примером человека с одним единственным после Ленина уникальным мозгом, который заполнен умом на сто десять процентов, и который имеет на тысячу извилин больше, чем у Льва Давидовича Ландау, великого физика. Отработал я там сорок лет и перевели меня в Зарайск первым секретарём обкома. А там уже, на месте, выяснилось, что я не член партии. Значит секретарём ставить неприлично. Чеши, говорят, куда хочешь. Воля тебе вышла после сорокалетней военной и сорокалетней государственной службы.
Дед Иван Крапива поднял вверх палец чтобы все кто рядом был настроились слушать очень нужное сообщение, а которые поодаль ошивались, подошли чтоб поближе.
– Вдохнул я, значит зарайского воздуха кубометр примерно и почуял своим существом: да это, наконец, воля. А служения государству строгому нетути боле! Попервой обрадовался я. Даже две кружки пива хватанул из бочки желтой на углу самого центрального центра города. И вдруг – бац! От холодного пива зуб заболел. Да так, что немедля рвать надо. А ведь нечем. Одни деревья, горкомы с обкомами и асфальт. Надо, думаю, до первой попавшейся больницы доскакать. Она рядом, за углом. Правда, не полуклиника, а роддом. Я туда врываюсь и кричу из последних сил. Дайте, ору, мне щипцы какие-нито срочно. Зуб себе дёрну. А то всю морду уже наизнанку выворачивает.
– У нас только для извлечения младенцев щипцы, – заволновалась медсестра. И приносит мне что-то большое, блестящее. – Я кончики к зубу приспособил и нежно так его удалил. Медсестра убежала куда-то и вернулась с тремя толстыми тётками во всём белом, на привидения похожими.
– Я ему дала щипцы по Симсу-Брауну. Щ-78, – заикаясь, пропищала в ужасе медсестра. – А он ими сумел зуб себе удалить.
– Это ж вообразите, коллеги! – воскликнула самая толстая тётка. Главврач, ясное дело. – Значит, он и по акушерской линии виртуозам будет. Идемте к нам работать, дорогой человек, на тыщу рублёв в месяц.
– А у меня-то воля! То есть полное безделье. Ладно, думаю, пойду. Пригодится. За два часа научился, чего и как надо делать, да и остался у них. Целых сорок лет детей вынимал. Потом уволился. Зарплатку не повышали ни разу. А мне надо было или пиво пить или купить новые штаны. Те расползлись и падали при женщинах. Вот и выбирай. Пиво или штаны. Купил я одёжку, да апосля сразу сел в первый автобус на автовокзале и приехал к вам. Сорок лет уже живу во Владимировке. Так что, кому рожать приспичит, в город не спешите. Идите ко мне. Через меня вашим деткам и сила, и ум передадутся. Проверено на людях, блин!
Жил дед в самом последнем домишке на улице. Пятьдесят метров от его забора, а там уже загородка из жердей. Околицу обозначает. За жердями уже не Владимировка, а гиблое место. Никто туда кроме деда из местных не ходил. Даже калитки не было. Столбы да жерди между ними крест-накрест. Двор у деда большой был, но пустой. Только перед порогом чурбак, топор в него вогнанный, и поленница. Чтобы зимой далеко не ходить за дровами, он колол их прямо возле порога в сени. И там же складывал.