Арлекин, император Луны

Старушка покачала головой, и очки на чепчике покосились.

– Я все ее спектакли видела, она давала мне контрамарки. Раньше я во все театры ходила! А теперь…

Она благодушно засмеялась и помахала в воздухе костылем:

– Посижу на лавочке – и домой. Меня внук проветривать выводит. Значит, вы от Людочки? И как она?

Александра неопределенно пожала плечами, и старушка кивнула, успев при этом поймать падавшие с чепчика очки. Водрузив их на прежнее место, она сокрушенно заметила:

– Людочка совсем слегла! Из квартиры не выходит уже… Да два месяца, с апреля. Поехала на дачу, дом проведать, вернулась больная и с тех пор не показывается. А это такой признак…

– Какой?

Подавшись вперед, старушка заговорщицки сообщила:

– Когда человек из дома перестает выходить – верный признак, что скоро вынесут!

– Да неужели? – усомнилась Александра. Ей доводилось общаться с людьми, которые долгие годы не покидали своих квартир. В центре Москвы таких всеми забытых отшельников было немало. Коллекционеры, согласно наблюдениям Александры, четко делились на два типа. Первые страстно желали похвастаться своими сокровищами перед всем миром и жаждали публичности – аукционов, громких сделок, выставок, где под принадлежавшими им картинами висели золотые таблички с надписью «Из собрания такого-то». Коллекционеры второго типа прятали свои богатства, смертельно боясь огласки. Бывало, что шедевры мирового уровня сторожили хозяева, ведущие нищенский образ жизни. Причем, как показывал личный опыт художницы, в таких замаскированных коллекциях почти не встречалось подделок.

– Верный признак! – упорствовала соседка. – Из квартиры не показывается, к себе никого не пускает, звонишь – трубку эта Лерка берет и говорит, что Людочка спит. Сколько можно спать-то?! У меня подруга однажды так заспалась, что три дня не шевелилась, думали – все, так во сне и уйдет! Нет, очухалась, только одурела, долго никого не узнавала.

Старушка мелко рассмеялась и собиралась добавить что-то еще, но осеклась. Она раньше Александры услышала писк открываемой изнутри двери подъезда. На крыльце появилась сиделка. Домашний наряд Леры был дополнен джинсовой жилеткой и летними ажурными сапогами, на плече болтался лакированный рюкзачок. Проходя мимо Александры, Лера неодобрительно сдвинула брови, но промолчала. Словоохотливую соседку она не удостоила даже взглядом. Когда молодая женщина свернула за угол, старушка возмущенно воскликнула:

– Видите, какое хамло?! Никогда не поздоровается! И откуда Людочка ее взяла?! Зачем она прогнала Танечку, столько лет под одной крышей прожили, та пылинки с нее сдувала… Конечно, Лерка молодая, сильная, а Людочка теперь лежачая… Но разве в силе дело? Для Танечки она была все равно что божество!

– Это вы про прежнюю сиделку? – уточнила Александра без особого интереса. Она достала телефон и обнаружила сообщение от Максима. Тот собирался сегодня вернуться в Москву и спрашивал, когда они смогут увидеться.

– Ну нет, какая сиделка, они были подруги, – протянула старушка. – Танечка служила в том же театре костюмером, следила за Людочкиным гардеробом, шила платья… Одинокая, прикипела к ней… А когда Людочка после смерти мужа расхворалась, она и совсем сюда переехала. Пять лет тут прожила, всеми делами занималась. При Танечке таких порядков не было, чтобы в квартиру никого не пускать! А в этом апреле они на дачу поехали, как всегда, и вернулась Людочка уже без нее, с этой Леркой. То ли поссорились они с Танечкой, то ли что?..

Заметив нетерпеливое движение Александры, старушка, предчувствуя скорое окончание разговора, поторопилась представиться:

– Меня Анна Николаевна зовут. Я тоже на третьем, в четырнадцатой квартире. А вы кто Людочке будете?

– Я заходила по делу, – художница сунула телефон в сумку и задернула молнию. – Меня зовут Александра. Всего хорошего!

Оказавшись на Малой Грузинской, Александра бросила взгляд на калитку в соборной ограде. Молодой человек, сидевший на кирпичном выступе, исчез. Это успокоило ее. Художница предпочитала те загадки, которые так или иначе связаны с ее ремеслом, а вовсе не те, которые загадывает сама жизнь. «Я становлюсь слишком мнительной, – ругала она себя, идя в сторону Красной Пресни. – Обращаю внимание на случайных людей, задаю себе лишние вопросы. Человек шел по улице, решил присесть передохнуть. Да, но он же разглядывал меня! Вскочил как ошпаренный и уставился, будто увидел в окне привидение!»

В сумке пискнул телефон, приняв еще одно сообщение от Максима. Тот писал, что освободится ближе к десяти вечера и предлагал вместе поужинать. Александра коротко ответила, что будет в мастерской в десять. Отправив это более чем сдержанное сообщение, она тут же отругала себя. «Кто и когда так заботился обо мне, как Максим? Кому еще я нужна, кроме нескольких друзей, которые смотрят на меня как на чудачку, не сумевшую устроить свою жизнь? Кто меня ценит? Родители? Я ничем их за всю жизнь ни разу не порадовала. Ни творческим успехом, ни деньгами, ни внуками. Каждый раз, как приезжаю к ним со своими жалкими подарками, чувствую себя полным банкротом. Они больше в меня не верят, слишком часто я их разочаровывала. Деловые партнеры? Коллеги? После скандала на последнем аукционе[1] их стало заметно меньше, а те, что остались, смотрят на меня очень загадочно. Явно думают, что я участвовала в этой афере! Клиенты? Им нужны только деньги. Если мне изливают душу, то лишь потому, что остальные слушатели умерли, или сбежали, или надоели. Одинокие люди, как эта актриса, наследница бесполезной коллекции…»

Александра поудобнее перехватила пакет и огляделась. Впереди через дорогу, на Кудринской площади, красовалась высотка. Художница не заметила, как быстрым шагом дошла до зоопарка. Здесь неподалеку, в Волковом переулке, обитал ее старый знакомый, Илья Владимирович Горичев. Он никогда ничего не покупал и не продавал с помощью Александры. Их знакомство состоялось на одном из вернисажей, где самым примечательным экспонатом был, безусловно, он сам. Этот обладатель энциклопедических, бессистемно обширных и разнообразных сведений поразил и увлек художницу с первых же минут завязавшейся беседы. Он существовал, казалось, ради чистого познания – только оно и доставляло ему истинное наслаждение. При этом у Горичева не было не только ученой степени, но даже законченного высшего образования. Дипломы его попросту не интересовали. Колоссальный эрудит, тонко чувствующий искусство и при этом не ограниченный в средствах, «наследник всех своих родных», как он шутил, Горичев мог бы собрать прекрасную коллекцию редкостей. Но Илья Владимирович собирал лишь то, что рыночной стоимости не имело – знания и людей. Он жил открыто, в полном смысле – дверь в его квартиру никогда не запиралась. Дорогу в этот дом знали самые разномастные посетители. Александре доводилось встречать там университетских профессоров, уличных сумасшедших, студентов, путешествующих автостопом во Владивосток, популярных артистов, библиофилов, людей, сплошь покрытых татуировками и вряд ли умеющих читать, священнослужителей всех конфессий и подростков с бритыми головами и пустыми глазами. Через квартиру Горичева несся пестрый поток самых невероятных персонажей. Хозяин ко всем относился с добродушным любопытством, без всякой опаски предоставляя стол и кров любому, кто появится на пороге. Гости становились временными постояльцами, постояльцы бесследно исчезали, иногда приезжала скорая, иногда приходила полиция. Продукты и напитки возникали на столе неизвестно откуда и таким же волшебным образом пропадали. Сам Илья Владимирович в этой беспокойной жизни участия не принимал – он лишь предоставлял гостям даровую сцену, на которой те разыгрывали занимательную пьесу.

Художница не виделась с Горичевым больше года. В последний раз, когда она к нему заглядывала, хозяин пил чай с тибетским далай-ламой, а в углу, почти неприметный за занавеской, ничком лежал на полу молодой человек, судя по позе – без сознания. Тогда Илья Владимирович осчастливил ее редкими сведениями о взятой на комиссию коллекции русских эмалевых миниатюр времен войны 1812 года. Стоило ли говорить, что его консультации всегда были бесплатны – Горичеву доставляло неимоверное наслаждение делиться своими знаниями.

Александра решила к нему заглянуть – не столько ради совета, сколько для того, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Даже ей, вечно бездомной и скитающейся, его образ жизни казался опасным.

Дверь, как обычно, была не заперта. Войдя, Александра сразу услышала хрипловатый приятный баритон Горичева – голос доносился из дальней комнаты, служившей хозяину спальней. Оттуда появилась крупная высокая дама в шелковом красном кимоно и с тюрбаном из полотенца на голове. Дама прошествовала в ванную, скользнув по новой гостье мимолетным взглядом.

– Саша, как я рад вас видеть! – воскликнул Горичев, когда Александра вошла в комнату. – Я уж думал, не случилось ли чего? Давно не заглядывали.

– Все бегаю, – улыбнулась художница, без приглашения усаживаясь на единственный стул, не заваленный книгами. В комнате царил тот же узаконенный беспорядок, что и в жизни Горичева: все валялось вперемешку, и это совершенно устраивало хозяина. Он с поразительной быстротой находил в диком хаосе нужную книгу, а книг у него было тысячи.

– Сейчас чаю попьем, – сообщил Илья Владимирович и взглянул на дверь. – Надеюсь.

Последнее слово он прибавил без особой надежды.

– Как вы-то поживаете? – Александра отметила про себя, что старый знакомый ничуть не изменился. Беспорядочное существование в окружении случайных людей никак не сказывалось на его здоровье и внешнем виде. Все то же благодушие во взгляде внимательных бесцветных глаз, те же барственные повадки, та же вязаная бесформенная кофта цвета перца с солью и неизменная белая рубашка, хотя и мятая, но неизменно свежая.

Горичев вооружился очками в золотой оправе и пристально взглянул на гостью:

– Я по-прежнему. А вот вы, Саша, преобразились неузнаваемо!

– Неужели? – Александра почти с тревогой оглядела свой небрежный туалет – холщовые брюки, кое-где запачканные масляной краской, футболку, сандалии… Провела ладонью по волосам.

Горичев махнул рукой:

– Я не о нарядах! Вы прямо светитесь, вот что! Стесняюсь спрашивать… Какие-то перемены в жизни?

Художница смущенно улыбнулась:

– Что ж, можно и так сказать. Я только что сменила мастерскую.

– Так-так, – Илья Владимирович заговорщицки кивнул. – И что же, довольны?

– Более, чем довольна, – подтвердила Александра. – Это даже слишком хорошо для меня.

Горичев с любопытством подался вперед, наполовину высунувшись из своего любимого кресла, неразличимого под ворохом одеял и подушек. В этом кресле он принимал посетителей, читал, ел и спал. «Это родовое гнездо, можно сказать, – говаривал Илья Владимирович. – Оно еще мятеж на Красной Пресне помнит. Осталось от бабушки, вместе с квартирой. Бабушка в этом кресле и умерла, и отец умер в нем же, а прожили они, соответственно, сто два года и сто пять лет! Потихоньку жили, как улитки, и так же потихоньку умерли. Знаете, как умирают улитки? Они сжимаются и сжимаются, пока совсем не исчезают в раковине…»

– Для вас не может быть ничего слишком хорошего, Сашенька, – заявил Горичев. – Вы не принимаете подарков, которые предлагает судьба, вот в чем ваша ошибка! А судьба – дама щедрая, хоть и взбалмошная. Значит, новая мастерская? Где, позвольте полюбопытствовать?

– У Яузских Ворот.

– Недалеко от своей Солянки ушли, – с удовлетворением заметил Илья Владимирович. – Это хорошо, человек не должен метаться туда-сюда, вот первое правило счастья и долголетия!

В дверях появилась дама, уже без тюрбана. Волны медно-рыжих роскошных волос рассыпались по ее полным плечам, и художница невольно отметила про себя, что эта крупная эффектная женщина могла бы послужить отличной моделью. На Александру гостья на этот раз даже не взглянула, сразу обратившись к Горичеву с той бесцеремонностью, которая устанавливается либо между очень близкими людьми, либо между совершенно чужими.

– Илья, дай денег, я в магазин собираюсь! Вчера все сожрали.

– Возьми сама, Тамарочка. – Илья Владимирович махнул рукой в сторону книжных полок. – И когда же ты нам принесешь чаю? Видишь, у меня гостья!

– Чай на кухне, – отрезала Тамарочка. Она по-хозяйски взяла с полки жестяную коробку с нарисованным на ней лимоном и достала оттуда несколько купюр. – Только чай и остался после вчерашнего!

Когда она удалилась, Горичев развел руками с видом человека, давно покорившегося взбалмошной судьбе:

– Прием холодноват, понимаю… Она здесь уже второй месяц, пытается навести порядок. Скоро устанет и уйдет, как другие.

«Других» в этой квартире перебывало немало. То одна, то другая случайная гостья внезапно начинала чувствовать себя хозяйкой положения. Илья Владимирович казался золотым женихом таким охотницам за приключениями. Унаследовав несколько квартир в центре столицы, он был состоятелен, одинок и с виду совершенно безволен. Его манера плыть по течению жизни, ничему не сопротивляясь, вводила в заблуждение очень многих. За этой кажущейся бесхребетностью улитки скрывалась железная натура, замкнувшаяся в своем беспечном эгоизме, как в защитном панцире. На него не влияло ничто – ни уговоры, ни скандалы, ни прорицания о том, что он будет ограблен или убит одним из своих постояльцев, если не начнет жить «по-людски».

– Я сделаю чай, если хотите, – вызвалась Александра, приподнимаясь со стула, но была остановлена благодушным жестом:

– Не торопитесь, Сашенька, сейчас она все принесет. Расскажите лучше, чем вы сейчас занимаетесь? В последний раз, когда мы виделись, это был оттоманский бакелит, если не путаю.

О провалившемся в марте аукционе, пошатнувшем репутацию Александры на антикварных площадках Москвы, Горичев либо не знал, либо из деликатности не хотел упоминать. Художница перевела дух.

– Прямо сейчас я занимаюсь непонятно чем, – призналась она, указывая на пакет в оберточной бумаге, прислоненный к ножке стула. – Была тут по соседству на Малой Грузинской у вдовы театрального оформителя, взяла кое-что на реализацию. Но не знаю, что с этим делать. Больше из жалости к вдове взяла. Человек она больной, одинокий…

– Жалость и торговля картинами? – тонко улыбнулся Горичев. – Из жалости дела не делают.

– Ну а вы-то разве не из жалости пускаете к себе в дом всяких бродяг? – осведомилась Александра.

– От скуки пускаю, Сашенька, единственно, от скуки! – фыркнул Илья Владимирович. – Чтобы с ума не сойти. Кто-то кошек на помойке подбирает, так что в подъезде не продохнешь, соседи жалобы пишут. А я подбираю людей.

– Ну, на ваших людей соседи тоже жалобы пишут, – заметила художница. – И людей-то не сравнить с кошками! Кошки благодарны, кошки любят, а ваши гости… Вот вы деньги открыто держите, пачкой, и все знают где. Не хочу надоедать нотациями, но это очень опасно!

Горичев рассмеялся в голос, откинувшись на подушки:

– Да как раз совершенно безопасно, Сашенька! Все знают, где деньги, и знают, что это деньги на хозяйство. А мое хозяйство – это они же сами, мои гости. Вот они и следят друг за другом, чтобы последнего не лишиться. Понимают же, что если начнется воровство, то я их всех выгоню. Вот хоть эта Тамара, или как там ее на самом деле? Трясется над моим бюджетом, как над своим личным. Такую домоправительницу иди найди!

– Ну, так у нее, вероятно, имеются насчет вас кое-какие ожидания. – Художница, заразившись беспечным весельем хозяина, тоже рассмеялась.

– У всех имеются ожидания. – Горичев поднял с пола упавшую подушку и втиснул ее себе под локоть. – У всех, кроме меня! Я ничего не жду, давно покорился безумию этого мира. Жизнь – это отбойное течение. Уж если попал в струю, не греби к берегу, из сил выбьешься. Плыви вместе с течением, и тебя вынесет на берег, рано или поздно.

В конце коридора зазвенела посуда. Через минуту в спальне появилась Тамарочка с подносом, на котором стоял фарфоровый, плохо отмытый от потеков заварки чайник и две разномастные чашки. Молча, со страдальческим видом, поставив поднос на край письменного стола, заваленного книгами и бумагами, гостья удалилась, на ходу собирая в узел свои роскошные волосы. Горичев проводил ее насмешливым взглядом и кивнул на стол:

– Плесните-ка мне чашечку, Саша, и себе налейте. Этот чай вчера один юродивый забыл. Шатается по Москве с ящиком на груди, на Храм Белого Духа собирает. Из метро его поперли, так он теперь возле ночных клубов ошивается. Как ни странно, подают!

Чай оказался неожиданно хорошим, с богатым мускатно-ореховым букетом. Гости Ильи Владимировича оставляли в его доме как удручающие следы, в виде использованных шприцев и пустых бутылок, так и приятные сюрпризы. Один истасканный человек с безумным взглядом, напугавший Александру, когда она столкнулась с ним в темном коридоре, оставил после своего исчезновения крупногабаритный газетный сверток, обмотанный скотчем. Когда сверток по приказу любопытного хозяина квартиры вскрыли, в нем обнаружилась дониконианская алтарная икона, достойная Третьяковки. Владелец за ней так и не вернулся, и теперь икона стояла в углу спальни.

– А покажите-ка свой улов, Сашенька, – попросил Горичев, допив вторую чашку. Одной из главных черт его характера была колоссальная любознательность. – Что вы там откопали у этой театральной вдовы?

…Покидая гостеприимную квартиру в Волковом переулке, Александра не чувствовала себя разочарованной. Она изначально не возлагала никаких надежд на те несколько рисунков и полотен, которые выудила из наследства Людмилы. Горичев полностью согласился с нею в том, что ничего ценного или просто любопытного эти вещи не представляют.

– Пустая трата времени, – заметил Илья Владимирович, прощаясь с гостьей. – Хотя время потратить не так-то просто, уж поверьте моему огромному опыту! Время само тратит нас… И никуда оно не проходит, это мы проходим, как тени.

И, задумавшись на мгновение, добавил:

– А оставьте-ка мне ваш пакет на денек-другой! Я не сегодня-завтра жду в гости старого приятеля из Франции. Интереснейший человек! Один из кураторов Лувра, арт-журналист, работает с МВД, ведет учет украденных ценностей. Тут одно старенькое полотно явно французского происхождения, так пусть он взглянет.

…Остаток дня художница провела в новой мастерской, развязывая узлы и распаковывая коробки. Она приняла душ, сварила кофе и, примостившись на подоконнике с ноутбуком, написала письмо Дмитрию Ларцеву. Александра просила хозяина помещения уточнить, на какой срок сдается в аренду мансарда. Она специально использовала это выражение, рассчитывая, что Ларцев в ответном письме проговорится о сумме арендной платы. «Москва, конечно, город чудес, – сказала себе художница, – но в некоторые из них я не верю!» Письмо ушло, и она допила кофе, разглядывая окрестные крыши и следя за мелькающими в воздухе стрижами.

Максим появился на пороге в половине десятого.

– Ты не заперла дверь, – обеспокоенно произнес он, войдя в мастерскую. – Кого-то ждешь?

Александра, продолжавшая разбирать коробки, выпрямилась со стопкой книг в руках:

– Только тебя. Странно, что я не заперлась. Сегодня была у старого знакомого, так у того всегда двери настежь. Может, это на меня подействовало…

– Запирайся обязательно! – наставительно произнес Максим. – Внизу отель, там бесконтактное заселение, портье нет. Гости сообщают код от подъезда курьерам. Здесь проходной двор!

Художница пообещала впредь запирать дверь. Подойдя к открытому окну, Максим с минуту смотрел на багровое закатное небо. Обернулся:

– Ты что-то сказала?

Александра положила книги обратно в коробку и подошла к нему.

– Я молчала. У тебя усталый вид.

Максим кривовато улыбнулся:

– И правда, я замотался.

– В твоем «Коляднике» все в порядке?

Название загородного отеля, где они познакомились полгода назад, Александра произнесла, сделав над собой усилие. Это место снилось ей в кошмарах. Их главным героем был он, человек, стоявший сейчас рядом. Ей снилось это жесткое нервное лицо, глаза цвета талого льда, тонкого льда, скрывающего темную бездну. Снилась эта неуловимая улыбка, едва трогавшая губы капризного женственного очерка. Тогда, в январе, Александра сбежала от него, но Максим вновь появился и притянул ее, как планета притягивает пролетающий мимо астероид, беря его в плен.

– Дело сдвинулось. – Максим вновь отвернулся к окну. Казалось, его заворожило мелькание стрижей, носившихся над крышами. Птицы возвращались на ночлег в свои гнезда. – Но идет непросто. Не хочешь поехать туда со мной, посмотреть?

Александра вздрогнула. «Колядник» был темным пятном в их отношениях. «Если бы я не знала, что там произошло зимой, наша история была бы очень похожа на сказку. – Художница смотрела на Максима, который по-прежнему стоял к ней спиной. Она уже изучила эту его манеру разговаривать отвернувшись. Это значило, что затронута важная для него тема. – Да, но сказки бывают и страшные. Наша именно такова».

– Хорошо, – услышала она свой голос, на удивление спокойный. – Я приеду, как только закончу одно дело.

Максим резко обернулся:

– Ты серьезно?

– Я приеду, – повторила Александра. – Мне нужно два-три дня, не больше.

– А что за дело? – Максим подошел к ней почти вплотную. Художница снова, как в день знакомства, поразилась тому, как такие светлые глаза могут внезапно темнеть. Мастерскую наполнили сумерки, света она еще не включала. – И нельзя ли это дело отложить? Мы стали редко видеться.

Его руки легко легли ей на плечи. За окном взвизгнул припозднившийся стриж, возвращающийся в свое гнездо – щель под крышей мансарды. Как часто бывало в присутствии Максима, сознание Александры расслоилось на «я» действующее и «я» наблюдающее, словно под гипнозом. Этот человек зачаровывал ее, как зачаровывает бездна.

– Дело пустяковое, но его надо закончить, – ответила Александра, перебарывая желание сразу ответить «да». Но художница решила отстоять хотя бы эту позицию. Максим все чаще решал вопросы за нее, и независимость, которая всегда была так важна для Александры, становилась все более иллюзорной. – Летом мало и таких заказов… Мертвый сезон.

– Как скажешь, – ответил он. Его близкое лицо в сумерках казалось незнакомым. – Какой день послезавтра, помнишь? Я буду ждать.

Примечания