- -
- 100%
- +
Обратимся теперь к тому, как сырой камень является в Екатеринбург, – он должен придти сюда сам, потому что хлеб за брюхом не ходит. Редко кто из торговцев камнями поедет даже в такой центр самоцветов, как Мурзинка, да это и бесполезно, потому что на месте добычи вы редко найдёте хороший камень, – он разными таинственными путями уходит в Екатеринбург.
Самоцвет привозит в Екатеринбург, конечно, мужик, и самый плутоватый мужик, которому достаточно побывать в городе раза два-три, чтобы превратиться из посредственного деревенского обывателя в ловкого торгаша. Это зависит от той школы, которую он проходит с первых же шагов: его не обманывает только ленивый. Остаётся, следовательно, самому обманывать: не обманешь – не продашь. Изумруды он смазывает маслом, чтобы сильнее блестели, а то и просто помочит водой. Некоторые камни легко подкрашиваются «куксином». Подкупающим обстоятельством здесь является сам мужик, простой деревенский мужик, которого каждый может обмануть. Особенно в этом отношении «наварлыжились» мурзинцы, которые обманывают даже специалистов-торговцев. Что каждый здесь не застрахован от ошибки, доказательством служит то, что сам Гумбольдт, величайший Гумбольдт, в Екатеринбурге купил за несколько сот рублей печати из бутылочного стекла за настоящие топазовые… Большому чёрту большая и яма, а маленьких знатоков – обманывают на гроши. Главными профессорами плутующего мужика являются сами каменные торговцы. Например, мужик приносит целую партию камней торговцу и говорит:
– Купите аматистов… Дёшево отдам: сотельную всего-навсё.
Торговец опытным взглядом оценивает принесённый товар и лаконически отвечает:
– Половинку бери…
Мужик начинает фордыбачить; я-де Кочневу восетта продал хуже партию за три половинки, что вы, Павел Миколаич?.. Ах, хороши аматисты!.. – Поломавшись, мужик идёт с камнями к двери.
– Если придёшь в другой раз, тогда и половинки не дам, – говорит торговец на прощанье. – Без красного билета половинка будет.
– Н-но-о?
Мужик не верит и начинает путешествовать к другим торговцам. Действительно, везде ему дают меньше, и он опять возвращается к первому.
– Давай нето половинку-то, как сулился.
– Без красной бумаги бери: уговор дороже денег. Ежели ещё уйдёшь, так тогда за три красных бумаги отдашь.
– Обидную цену даёшь, Павел Миколаич… Уж лучше тово…
– Твоё дело: тебе лучше знать.
Опять начинается хождение к Кочневу, от Кочнева к Лагутяеву, от Лагутяева к Короткову, от Короткова к Калугину, от Калугина по мастерам и в заключение опять к Лагутяеву. Конечно, это только схема, которая выполняется с теми или другими вариациями, и на место Лагутяева или Кочнева можете поставить всякого другого торговца, – дело не в личности, а в установившихся порядках. Много значит время, когда принесут продавать камни, самый ходовой сезон это – летом, когда открывается навигация, но лиха беда в том, что мужик добывает камни зимой и ждать до лета не может. Как рассказывают, один аметист, проданный торговцем за несколько сот рублей, был куплен всего за 8 рублей. Понятно, что приходится мужику поневоле заламывать дикую цену, и если он не обманет ею торговца, то может обмануть какого-нибудь заезжего человека или любителя, который доверится мужичьему виду продавца. Обыкновенно «мужиком» приходит какой-нибудь мещанин-перекупщик и подманивает покупателя традиционными тряпицами, в которые завёрнуты камни, голенищем, куда он прячет их, и вообще напущенною на себя мужичьею дуростью. Купить вещь из первых рук, да ещё за бесценок, – на это всегда найдутся охотники, хотя потом и не знают, куда деваться с совсем ненужною вещью.
Не меньше мурзинских «испотачились» самовольные изумрудщики. Копи изумрудов принадлежат казне и не разрабатываются, но по старым отвалам «ищутся» разные хищники и время от времени добывают кое-что. Проезжая по Тюменской железной дороге, на станции Баженовой вы встретите несколько таких мужиков, открыто продающих свой товар. Нынешние изумруды – сплошная дрянь, поэтому, вероятно не вмешивается в дело и местная администрация, да и трудно в таком глухом медвежьем углу, как изумрудные копи, защищать неприкосновенность казённого добра.
Для лиц, незнакомых с типом этого продавца-мужика, опишу один такой экземпляр. Время от времени ко мне заявляется именно такой мужик из деревни Полдневой, это за Полевским заводом. Там открыта копь хризолитов или «креозолитов», как называют их мужики. Эта копь, вероятно, не лучше тех «язвин», какие я осматривал в Мурзинке, но дело не в названии. Хризолит, сравнительно, камень на Урале новый и одно время шёл очень бойко, благодаря спросу за границу. Так вот и приходит мужик с «креозолитами». Это взлохмаченный, приземистый и коренастый старик с блуждающими маленькими чёрными глазками. Одет он совсем по-мужицки и давно усвоил всю минералогическую фразеологию; скварец, колчеган, креозолит, руководствовать и т. д. Приезжая в город, он первым делом отправляется в кабак и поэтому является или с похмелья или навеселе. К особенностям его принадлежит то, что он каждый раз забывает мой адрес и разыскивает квартиру, как Америку.
– Едва нашёл… – облегченно говорит он, вваливаясь в комнату. – Вот камешков захватил для вас.
– Наверное, дрянь какая-нибудь?
– Зачем дрянь… Форменный камень. Всякого росту есть, какой поглянется… А ты вот что, барин: ты со мной теперь не сговоришь, потому как я в таком виде… С похмелья я страсть дорожусь. А ты поднеси рюмочку, уважь: я и отмякну.
– Зачем же ты в таком виде камни продаёшь? Обтеряешься ещё.
– А-ах, голубь ты мой сизокрылый!.. И старуха меня пилит-пилит, как я домой-то ворочусь, а такой у меня карахтер: как приехал в город, так и расширился. Шире меня нет… Уж я руководствую третий день теперь. Иду это в Ямку, – знаешь, у каменного мосту этакой тёплый уголок для нас пригорожен, – а там уж меня ждет эта самая рота. Уру кричат, на руках качают, точно я губернатор… Ну, я их всех пою вином… В прошлом году эк-ту сотельную в Ямке проруководствовал, потому как сплоха барин мне проезжающий попал!.. Я его таки удовлетворил вполне! Он мне сотельный билет, а я ему гранёного стекла… Мастера же ваши научили, потому на мужике барин не посумлевается… Бить меня надо, – вот что я тебе прямо скажу… Так рюмочку подашь?
– Нет, ступай проспись.
– Альмандинчик есть хорош… аматисты…
– Да, ведь, у вас в Полдневой одни хризолиты?
– А-ах, голубь, да, ведь, я этак замутился маненько, будто стою перед проезжающим барином и омманываю… Стёкла-то со мной: во…
Старик добывает из-за голенища свои тряпицы, потом из шапки, потом из-за пазухи, и сам хохочет, как прост бывает проезжающий барин.
– Вот это настоящие креозолиты, ей-богу.
– Зачем по разным местам камень прячешь?
– А невозможно… Ежели из одного места выну всё, да всё продам, ну, всё и пропью, а из разных местов, может, хоть одно удержится.
Впрочем, этот старик – исключение. Его родной сын уже в другом роде, на «мурзинскую руку», – вообще крепкий мужик, уже выбившийся из-под непреодолимой власти общей меры, какою является полштоф.
Сырой камень, в конце-концов, всё-таки, приходится сбывать или мастеру, или в магазин. Чтобы выкрутиться из этой беды, мужик пускается на хитрости. Он отбирает несколько самых хороших камней и с ними отправляется к какому-нибудь надёжному и верному человеку из гранильных мастеров. Мастер огранивает камни, а мужик платит ему за работу камнями же. Чтобы мастер не сплутовал и не подменил камня, мужик всё время огранки сидит у верстака, на котором работает гранильщик, а на ночь берёт камень и, спрятав за пазуху или за голенище, ложится спать тут же. Конечно, это одна «тщетная предосторожность», и, если верный человек захочет обмануть, так обманет. Обыкновенно гранильщик выигрывает на обрезках и безжалостно портит иногда очень хороший камень. Цель такой сложной операции для мужика прямая: огранённый камень легче продать, и он ходит с ним уже не по одним магазинам. Мастера «каменнорезной масти» великие артисты своего дела и охулки на руку не положат, а взять с них, в случае недоразумения, нечего.
– О мужике и разговору нет, – рассказывал мне один такой мастер, – где же ему понять, как я обкарнаю камень!
В казённое время, когда ещё на гранильной фабрике мы работали, так доставили один редкостный камень из Златоуста. К нашим он не подходящ: иссиня-зелёный… ни он сапфир, ни он топаз, ни кианит… По-нонешнему ежели будем говорить, так прямо сказать: эвклаз. Один такой камень и был… Вот начальник приносит нам его и говорит: «Выгранить три камня… Размерял сам всё: и так, и этак, и ещё так. Голову, – говорит, – оторву, ежели плутовство какое ваше покажете». При Глинке было, так оно не то что голову, а всего бы в порошок истёрли… Ну, сделали три камня, а четвёртый украли. Уж тут на глазах у самого начальника, который сам нас учил гранить камни-то, где же мужику углядеть?
В общем можно сказать только одно, что появление самоцвета на рынке обставлено тысячью роковых случайностей, потому что и добывание самого камня простая случайность, а не правильно организованный промысел. На мурзинских копях сложились крестьянские артели, как своего рода старатели в золотопромышленном деле, но эта организация слишком слаба и распадается при первом соблазне. Члены артели не доверяют друг другу, утаивают хорошие камни и вообще ведут дело себе на уме. Интересный случай рассказывал один горный чиновник именно про такой «артельный камень». Поступив на Урал на службу, он не замедлил отправиться в Мурзинку, чтобы на месте купить дешёвых самоцветов. В Мурзинке ничего не оказалось, и он проехал в Алабашку, вместе с своим денщиком. В Алабашке на квартире за самоваром чиновник завёл с хозяйкой разговор насчёт камней.
– Какие у нас камни, барин, – отвечала уклончиво молодая, красивая женщина. – Вот хозяина дома нет, у ево спроси… Он с артелью ищется по копям.
– А у вас нет камней?
– Своих-то нет. А тебе разе надо?
Разговорившись, хозяйка рассказала, что, действительно, у них, в подполье, лежит один «камешок», только он артельный. Потом она спустилась в подполье и принесла прекрасный зеленый берилл.
– Продай, красавица.
– А муж?
– А ты не говори.
– Он и то забыл про камешок-то.
– Ну, вот то-то и есть.
Начался торг, закончившийся пятью рублями. На беду, денщик, не бывший свидетелем этой сцены, видел только конец её, когда барин отдавал бабе деньги. Побродив по Алабашке и купив несколько камней, чиновник вечером вернулся к себе на квартиру и улёгся спать. Хозяйка тоже дремала где-то на полатях. В самый трогательный момент, когда первый, самый крепкий сон охватывает человека, под окном раздались два пьяных голоса.
– Нет, ты то рассуди, голова, – с пьяной настойчивостью повторял голос чиновничьего денщика, – за что барин будет давать бабе пять цалковых, а?.. Своем глазам видел.
– И она, тварь, взяла?
– Говорю, на глазах… За что, например, простой деревенской бабе и вдруг за здорово живёшь, например, пять цалковых? Тебя-то дома нет, бабёнка одна толчётся у барина перед глазами, вот и дотолклась… Ты её спроси.
– Ах, она… да я….
Это был сам домовладыка, ходивший с денщиком в кабак. Вернувшись в избу, он принялся за жену.
– Ты брала у чиновника пять цалковых, змея? За какие-такие твои сласти он такими деньгами расшвырялся, а?…
Бабёнка, конечно, отпиралась и голосила, а когда явился благородный свидетель в лице пьяного денщика, то повинилась, что, действительно, взяла от барина пять рублей «так». Муж окончательно почувствовал себя «в своём праве» и принялся колотить жену на смерть. Положение чиновника оказалось самое скверное. Ничего не оставалось, как выйти из своей комнаты и вступиться за избиваемую бабу.
Произошла новая горячая сцена. Остервенившийся «в своём праве» муж бросился на чиновника, тот схватился за револьвер, пьяный денщик бежал.
– И за что ты ей пять цалковых давал? – приставал мужик, несколько усмирённый видом револьвера.
– Да так дал. Деньги мои, и я могу ими распоряжаться. Вижу, живут люди небогатые, я и подарил… Отчего ты меня не спросил сначала, я тебе сказал бы то же самое.
– Омманываешь…
Дело кончилось тем, что мужик отнял деньги у жены и убежал с ними в кабак, откуда уже был привезён мертвецки пьяным. Бабёнка, всё-таки, несмотря на побои, укрепилась и не выдала секрета, а чиновник подарил ей другие пять рублей уже без благородного свидетеля. Всё-таки «артельный камень» обошёлся легкомысленной бабёнке дорого.
VIII
Начало гранильного дела на Урале: – Основание гранильной фабрики в Екатеринбурге и её значение. – «Екатеринбургская грань». – Современное положение гранильного промысла по современным статистическим данным. – Разные группы мастеров, на которые распадается «каменнорезная масть»: в собственном смысле гранильщик драгоценных камней, резчик печатей, рельефная работа по камню и т. д.
Гранильный промысел в России ведёт свое начало от великого царя Петра I, который основал первую гранильную фабрику в Петергофе; она называлась «алмазною мельницей». На Урале первым основателем гранильного промысла является знаменитый историк Татищев.
Кое-какие самоцветы были известны на Урале, а, главным образом, горные хрустали, для которых уже существовало своё название – «тумпасы», вероятно, испорченное слово топаз. Так, крестьянин Тумашев из слободы Мурзинки ещё в 1667 г. нашёл 3 топаза, 3 камня «с лаловыми искрами» и 2 изумруда. Малахит из знаменитого Гумешевского рудника тоже был известен, как некоторые яшмы и мраморы.
В 1748 году русский механик Бахирев основал «шлифовальные мельницы». В 1765 году организовалась специальная «горная экспедиция мраморной ломки и прииска цветных камней».
Таким образом, было положено основание в Екатеринбурге гранильной фабрики, которая сначала находилась в ведении министерства финансов, а в 1811 г. перешла в ведомство кабинета его величества, в каковом остаётся и до сих пор. Эта гранильная фабрика послужила рассадником для образования лучших мастеров по всем отраслям каменного промысла: огранка и шлифовка цветных камней, резьба печатей, поделки из горного хрусталя, яшм, малахита, орлеца и мраморов. Можно только пожалеть, что вместе с «волей» эта фабрика очутилась в неопределённом положении: работы сокращены наполовину и вообще дело сводилось постепенно на-нет. Благодаря этому каменный промысел в Екатеринбурге не делает ни шагу вперёд, а только повторяет старые образцы, рисунки и модели. Старые мастера, выучившиеся на гранильной фабрике, быстро вымирают, и судьба резчиков печатей особенно поучительна в этом отношении: остающиеся старые мастера наперечёт. Между тем, екатеринбургская гранильная фабрика за свои изделия на всех русских и заграничных выставках получала самые почётные награды, и «екатеринбургская грань» известна даже у парижских ювелиров: лучшие мастера за границей удивляются искусству екатеринбургских гранильщиков в расположении фасеток (фасетка – грань) и вообще чистоте работы.
Прибавьте к этому необыкновенную дешевизну этой работы, и вы увидите, что екатеринбургская гранильная фабрика просуществовала больше 100 лет не даром, а между тем, на неё из казны отпускалось ежегодно всего по 20 000 руб. Остаётся пожелать, чтобы эта фабрика возродилась из пепла и праха забвения с новыми силами и не только восстановилась бы в прежних размерах, но ещё расширила бы свою деятельность, особенно в смысле профессионального обучения, потому что главный недостаток екатеринбургских каменных изделий, это – плохой рисунок и вообще аляповатость.
Бывшая в 1887 г. в Екатеринбурге научно-промышленная выставка развернула полную картину настоящего положения каменной промышленности со всеми её достоинствами и недостатками, и тогда же возникла мысль о необходимости основания именно в Екатеринбурге рисовальной школы, применительно к потребности в техническом рисунке, но эта благая мысль как-то совсем заглохла, как и состоявшееся решение основать в Екатеринбурге промышленный музей, в котором мастера могли бы учиться уже по готовым изделиям. Но, во всяком случае, как бы пассивно земство и город не относились к этим двум настоятельно необходимым учреждениям, их открытие – только вопрос времени: они будут…
Обращаясь к настоящему положению каменного промысла, мы видим, что Екатеринбург, захватив всецело в свои руки торговлю уральскими камнями и всеми изделиями из них, по части производительности начинает быстро уступать место пригородам, куда лучами разошлась так называемая «каменнорезная масть». Приведём в подтверждение несколько цифр из статистического сборника екатеринбургского земства о промыслах в Екатеринбургском уезде, вышедшего в нынешнем году (1887. – В. С.) под редакцией земского статистика П. Н. Зверева. Вот цифры: в самом Екатеринбурге гранильным промыслом занимается 88 мужчин, 87 женщин, 38 мальчиков и 35 девочек; в Верх-Исетском заводе (от Екатеринбурга в 1 версте) 14 мужчин, 12 женщин, 8 мальчиков и 8 девочек; в Берёзовском заводе (12 вёрст от Екатеринбурга) 219 мужчин, 287 женщин, 161 мальчиков и 187 девочек; наконец, в Мраморском заводе (40 вёрст от Екатеринбурга) 113 мужчин, 133 женщины, 105 мальчиков и 85 девочек. В общей сложности различною обделкой камня заняты 434 мужчины, 519 женщин, 312 мальчиков и 315 девочек. Из этих цифр, прежде всего, выступает перевес женской рабочей силы над мужскою: женщин работает больше, чем мужчин, на 85 человек, а девочек сравнительно с мальчиками – на 3 человека. Затем, взрослых занято обработкой камня 984 человек и детей 627 человек. Такое крупное преобладание женского и детского труда уже служит лучшим доказательством тех ненормальных условий, какими обставлен самый промысел, носящий характер кустарно-семейного производства. Эти цифры доказывают то, что одного труда мужчины недостаточно, чтобы прокормить семью, а необходимо захватить и весь женский и даже детский труд. Конечно, сюда входит много одиночек, но, всё-таки, промысел не фабричный. Другою характерною меркой плохого экономического положения этой рабочей массы служит крайне слабое развитие грамотности: в городе грамотных среди гранильщиков всего 37 % (46 % мужчин и 27 % женщин), а в пригородных местностях этот процент, конечно, ещё ниже. В Берёзовском заводе из 380 гранильщиков (219 мужчин и 161 мальчиков) грамотных всего 47 человек, а из 474 женщин гранильщиц (287 женщин и 187 девочек) только 16 грамотных. Это уж круглое невежество, объясняющееся только тем, что с раннего детства здесь человек уже утилизируется в качестве рабочей силы, а для обучения даже простой грамоте времени совсем не остаётся. Ребёнок 7–8 лет уже может служить «вертелом», т. е. вертит какое-нибудь колесо с приводом к гранильному станку, шлифует подставки и вообще приспособлен к работе на целый день.
Что касается того, что из всей массы 1 611 гранильщиков в Екатеринбурге проживает только всего 248 человека, а остальные 1 363 рассеяны по пригородам, то причина этого заключается не в том, что Екатеринбург перестал быть центром производительности каменных изделий, а в некоторых исключительных условиях именно этих пригородных местечек. В городе вы видите, во-первых, перевес, хотя и ничтожный, мужской рабочей силы, именно на 126 рабочих мужчин и мальчиков всего 122 женщин и девочек, а, во-вторых, сравнительно высокий процент грамотности. Это доказывает только то, что в городе остались только лучшие мастера, труд которых и оплачивается лучше, а затем есть другие занятия, которые выгоднее, например, для той же «гранильной бабы». Так, 854 берёзовских гранильщика зарабатывают в год всего около 8 560 руб., что составит на душу 10 руб., а 248 городских гранильщиков зарабатывают в год 21 336 руб., что составит на душу уже целых 86 рублей. В пригороды сдаётся дешёвая работа и делается она из-за руки, в свободное время от какого-нибудь другого «рукомесла». Во всяком случае, для берёзовского обывателя гранильный промысел не составляет серьёзной статьи заработка и часто он бьётся из-за хлеба на воду, но дело в том, что на месте других работ меньше, чем в городе, а упомянутым 854 душам принадлежит всего 111 десятин покоса, 43 лошади, 55 коров и 6 голов мелкого скота. Значит, здесь работает открытая всем четырём ветрам голая беднота, как и в Мраморском заводе, где на 436 рабочих мраморщиков приходится 157 десятин сенокоса, 12½ десятин пашни, 50 лошадей, 85 коров и 301 голова мелкого скота. Нужно заметить, что Берёзовский и Мраморский заводы только заводы по названию, а между тем, население лишено земельного надела. Берёзовский завод, по крайней мере, стоит в центре золотых промыслов и потому можно в городе прихватить какую-нибудь работу, а Мраморский завод и от города далеко, и других статей заработка не имеет. Как видите, получается самая благодарная почва для эксплоатации меньшого брата, каковая и совершается в самых безжалостных формах, так что мраморская бедность вошла в поговорку; около этой бедноты наживаются пять-шесть местных и городских скупщиков.
Гранильный промысел распадается на целый ряд отдельных специальностей, требующих неодинаковой подготовки, силы, ловкости и вообще искусства. На первом плане здесь можно поставить огранку драгоценных камней, как верх гранильного искусства; гораздо ниже этого стоит огранка так называемых «искр» и вообще мелких вставок, бус, запонок и пуговиц. Далее следует огранка и полировка печатей и вообще рельефные работы по твёрдому камню, изделия из яшмы и за ними, как более лёгкое, производство вещей из малахита, серпентина, селенита и других мягких пород. Отдельное место занимает вырезывание печатей, как дело, требующее специальной подготовки и большого искусства. В хвосте всех этих специальностей стоит чёрная работа по обделке мрамора. Как на побочные промыслы, можно указать на производство рельефных картин и горок из камней и собирание пресс-папье из готовых уже каменных плодов и листьев. Здесь есть своя аристократия, где требуются, кроме знания и подготовки, ещё вкус, изящество и своего рода творчество, и есть черноделы, которые участвуют только мускульною силой, вертя колесо, распиливая и обтёсывая поделочный камень. Знание и техника передаются из поколения в поколение. В общем запас технических знаний всё-таки очень невелик, а если что вырабатывается иногда до изумительной тонкости, так это глаз и рука, как при огранке драгоценных камней. Работа по преимуществу ручная, остановившаяся в том положении, как, вероятно, работали ещё первые искусники. Всё делается на глаз, как бог на душу положит, – мы говорим о гранильщиках-кустарях, а не о гранильной фабрике, где и сейчас выделываются вещи высокого художественного достоинства.
О работах собственно екатеринбургской гранильной фабрики говорить здесь не приходится: они известны публике по выставкам, а желающие сейчас могут любоваться её изделиями в Петербургском Эрмитаже. Громадные вазы из орлеца (родонит тож) или из разных яшм своего рода chef-d'oeuvre'ы.[7] Единственный недостаток их – высокая цена, но дешевле они и быть не могут, потому что работы за ними масса и работа адски медленная. В собственном смысле самоцветы теперь на фабрике не гранятся, насколько это мне известно.
Гранильщик-кустарь работает у себя на дому, благо особенно громоздких или сложных машин не требуется. Редко можно встретить отдельную комнату-мастерскую, обыкновенно же мастер работает в общей жилой комнате, где ютится иногда целая семья. Гранильный станок непременно придвинут к окну. Это небольшой деревянный стол, на котором кое-как прилажен гранильный прибор, т. е. вращающийся в горизонтальной плоскости круг из олова или свинца, смотря по надобности. Приводится он в движение помещённым под столом маховым колесом, ручка от которого выходит тоже поверх станка, – гранильный круг обыкновенно помещается в левой половине станка, а ручка, приводящая в движение маховое колесо, – в правой. Мастер правою рукой вертит колесо, а левою гранит камень. Прежде чем сырой камень попадёт на гранильный круг, он предварительно «околтовывается», т. е. обыкновенным молотком от него отбивают всё лишнее и придают ему приблизительно форму шарика. Конечно, «околтать» легко дешёвый камень, который не жаль и испортить, а камень дорогой обрезывается на особом станке, потому что обрезки тоже идут в дело: из них гранятся искры. «Околтанный» тем или другим способом камень вставляется при помощи мастики в конец деревянной шпильки. Мастика приготовляется или из обыкновенного сургуча, или из канифоли и серпентина. Когда круг приводится в движение, гранильщик приставляет камень к нему под известным углом и получается грань. Нужно большое искусство, чтобы расположить эти грани на камне совершенно правильно. Некоторым пособием для мастера является здесь деревянный квадрант, в который вставляется деревянная шпилька с камнем, – прибор самый простой, назначение которого только удержать шпильку под известным углом. Квадрант не предохраняет от того, что вы не сделаете неправильную грань, и он достигает цели только в опытной и твёрдой руке. Круг при гранении камня поливается разведённым в воде наждаком. Полировка огранённого камня считается сравнительно лёгкою. Предварительно камень шлифуется на свинце без наждака, а затем на оловянном, смоченном водою круге с трепелом (аметист, горный хрусталь) или на сухом (тяжеловес, изумруд, александрит). Вообще, весь процесс очень не сложен, инструмента требуется немного, и только нужно уменье.