Тропа Истины

Она подняла глаза. Рамис стоял в нескольких шагах, наблюдая за этой сценой с тем же невозмутимым, клиническим интересом, с каким он смотрел на ритуальные убийства зверей или на чёрную пену, вытекающую изо рта умирающего.

– Помоги, – просто сказала Аглая, и в её голосе была бездна отчаяния.

Рамис медленно приблизился. Его взгляд скользнул по её лицу, по её слёзам, по котёнку, а затем уставился куда-то в пространство перед собой.

– Жизнь – это энергия, – произнёс он безразлично, как будто констатировал факт наличия воды в ручье. – Её можно брать. Её можно отдавать. Ты уже брала. Когда спасала его. – Он кивнул на Ойхо. – Тебе дали эту силу. Не для спасения, нет. Для связи. Ты можешь протянуть нить. От себя к нему. Поделиться тем, что тебя переполняет. Но знай – связав две жизни, ты примешь на себя его боль. Его страх. Его инстинкты. Ты готова принять в себя ещё один кусок этого дикого, жестокого мира, дитя?

***

Слова Рамиса повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Поделиться жизнью. Принять в себя кусок этого мира. Аглая смотрела на котёнка, который уже почти не пищал, а лишь слабо вздрагивал в её ладонях. Его дыхание было поверхностным, прерывистым. Он умирал прямо у неё на глазах, и она была бессильна.

Ойхо отошёл в сторону, прислонившись к сосне. Он смотрел в землю, его плечи были напряжены. Он боролся с собой, со своим прошлым.

Аглая медленно опустилась на мягкий, влажный мох. Она устроила котёнка у себя на коленях, его крошечное тельце почти не весило. Она смотрела в его слепые глаза-бусинки, пытаясь найти в них хоть что-то – отклик, понимание, жизнь. Но там была лишь пустота и отражение её собственного испуганного лица.

– Я попробую, – прошептала она, не зная, кому именно.

Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить то ощущение. Ту волну жгучего, живого тепла, что хлынула из неё, когда она спасала Ойхо. Она пыталась представить эту силу внутри себя – реку, озеро, море энергии. Она пыталась направить её, послать крошечному, угасающему существу на своих коленях.

Но ничего не вышло.

Вместо ожидаемого потока жизни её сознание сорвалось с крючка. Не было толчка, не было волны. Был провал. Стремительный, как падение в глубокий колодец. Её разум не соединился с котёнком – он пронзил его насквозь, как игла пронзает гнилую ткань, и вырвался в пустоту.

И провалился.

Белый свет. Ослепительный, режущий глаза. Не естественный солнечный, а искусственный, холодный, как лезвие скальпеля. Запах корабля и лабораторий. Она знала это место.

Гул. Низкий, вибрационный, исходящий отовсюду сразу, проникающий в кости.

Аглая парила в пространстве, не чувствуя своего тела. Она была лишь точкой, призраком, затерявшимся в чужом кошмаре.

Перед ней была комната. Большая, круглая, с идеально белыми стенами и полом, которые сливались воедино, создавая ощущение бесконечности. В центре комнаты стояли двое мужчин. Обнажённые. Она узнала одного – того самого, с волевым лицом и глазами цвета стальной стружки, что отвернулся от осужденной женщины из видений ранее.

Они стояли неподвижно, как статуи, их лица были пусты и безэмоциональны. Их тела были покрыты чёрной, живой субстанцией. Она двигалась, как разумная жидкость, обволакивая их с головы до ног. Она не атаковала, а ласкала. Проникала в поры, заливала собой каждую складку кожи, вползала в ноздри, в ушные раковины. Это был ритуал. Отвратительный и в то же время гипнотически завораживающий. Мужчины не сопротивлялись. Их глаза были открыты, но взгляд отсутствовал. Они были куклами, которых готовят к представлению.

Чёрная плёнка застыла, стала плотнее, а затем начала медленно отползать, как живая тень, собираясь в клубящееся облако в углу комнаты. Она оставила после себя не просто чистую кожу. Она оставила другое тело.

Кожа мужчин теперь отливала тусклым серебром. Она выглядела неестественно гладкой, упругой. С потолка спустились механические манипуляторы. Беззвучно и точно они принесли и пристегнули к их спинам плоские коробы, к которым тут же присоединились гибкие, голубоватые «хоботки» систем жизнеобеспечения. К их лицам были приложены прозрачные маски, которые с лёгким щелчком закрепились. Процесс был жутко органичным, будто они не надевали костюм, а сбрасывали одну кожу и проявляли другую, технологичную, совершенную.

Теперь они были теми самыми «белыми фигурами». Шиассами. Безликими, идеальными, пугающими.

В комнату вошла Женщина-учёный. Её лицо было холодным и собранным, в руках она держала прямоугольную серебряную пластину, с которой лился голубоватый свет.

– Показатели стабилизированы, – её голос был ровным, без эмоций. – Уровень заражения в пределах допустимой нормы. Задание остаётся прежним: образцы почвы, воды, биоматериал местного аборигена репродуктивного возраста. Желательно – чистый, без сторонних мутагенов в крови. Система остро нуждается в свежих данных для синтеза.

Шиассы молча кивали, их закрытые масками лица были обращены к ней.

Женщина сделала паузу, её пальцы пробежали по экрану.

– И передайте Лидеру, – добавила она, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на подобострастие или страх. – «Голос Пустоты» активирован. Ожидаем дальнейших указаний.

Один из шиассов – тот, которого она узнала – поднял руку. На его запястье была закреплена небольшая сфера, пульсирующая холодным синим светом. Он активировал её касанием.

И пространство вокруг них задрожало. Воздух заплыл маревом, как над раскалённым камнем. Фигуры шиассов потеряли чёткость, стали прозрачными, словно мираж. И через мгновение их не стало. Они растворились, не оставив после себя ничего, кроме лёгкого запаха горной свежести.

Видение не закончилось. Женщина осталась в комнате одна. Она вздохнула и провела рукой по пластине в руках. В воздухе перед ней вспыхнула объёмная, вращающаяся мерцающая карта. Узнаваемые контуры материка. И на них – несколько ярких, пульсирующих точек.

Аглая, всё ещё паря в невесомости, смотрела, завороженная. Одна точка – в районе Великого Болота, там, где погиб Лиас. Вторая – в Пустоши Маарга. Третья – здесь, в землях Сваргов. Четвёртая – далеко на севере, на острове Закиян, у огнедышащей горы. И самая крупная, самая яркая точка – в сердце Ардамасских гор, на самой высокой вершине – Грир.

Карта погасла.

Аглаю вырвало назад, в реальность, с такой силой, что она чуть не опрокинулась навзничь. Она судорожно вдохнула, глаза её были широко раскрыты от ужаса и непонимания.

Она сидела на том же месте. На коленях у неё слабо шевелился котёнок. Но теперь его дыхание было ровнее, глубже. Он даже попытался облизнуться, издав слабый, но уже вполне кошачий звук. Ему явно стало лучше. Часть её энергии всё же перетекла в него.

Впервые за всё время видение не вышло боком. Не было припадка, не было кровавых слёз, не было выворачивающей наизнанку боли. Лишь лёгкая, давящая головная боль в висках и ощущение ледяного холода глубоко внутри, будто она проглотила кусок полярной ночи. И память. Чёткая, ясная, как выгравированная на стекле.

Она подняла глаза. Ойхо смотрел на неё, нахмурившись, чувствуя, что что-то произошло. Рамис стоял неподвижно, его яркие глаза были прикованы к ней. В них читался не вопрос, а ожидание. Он ждал её рассказа.

Аглая медленно выдохнула, и её дыхание превратилось в маленькое облачко пара в холодном воздухе – короткое лето Ордэмы близилось к своему закату.

– Я видела их, – прошептала она. – Я видела, как они… надевают кожу.

***

Тишина, последовавшая за словами Аглаи, была напряжённой, заряженной, как воздух перед ударом молнии. Даже котёнок на её коленях затих, словно чувствуя важность момента.

Ойхо подошёл первым. Его шаги по влажному мху были почти бесшумными, но напряжение исходило от него волнами. Он видел, как её глаза закатились, как тело на мгновение окаменело.

– Что? – его голос прозвучал хрипло, вырываясь из пересохшего горла. Он опустился перед ней на корточки, его единственная рука легла на её плечо, не сжимая, а скорее проверяя, на месте ли она, цела ли. – Что ты увидела, девочка? Говори.

Аглая медленно подняла на него глаза. В них всё ещё плавали остаточные образы – белизна стен, отсветы карты, безликие маски.

– Их… – она начала сбивчиво, запинаясь, пытаясь облечь суть в слова, которые были слишком грубы и просты для того, что она видела. – Я видела, как они… становятся ими. Как эта чёрная слизь… она их покрывает, а потом они… облачаются. Как в ту кожу. Серебряную. С хоботами.

Ойхо слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемой маской, но глаза сузились. Он ловил каждое слово в её сбивчивом рассказе.

– Там была женщина… – продолжила Аглая, её голос дрогнул. – Она говорила с ними. Говорила… – девочка зажмурилась, пытаясь дословно воспроизвести холодные, безжизненные фразы, – «…образцы почвы, воды… биоматериал местного аборигена репродуктивного возраста… чистый, без заражения…»

Ойхо резко выпрямился. Его взгляд метнулся к Рамису, ища подтверждения, объяснения, хоть чего-то в этом каменном лице. «Биоматериал». «Чистый, без заражения». Эти слова, произнесённые детским голосом, звучали чудовищно.

– Они… они растворяются, – закончила Аглая, и в её голосе послышался отзвук того самого мистического ужаса. – Просто исчезают. И… я видела карту. Точки. Та пещера, где Лиас… Пустошь… здесь… Закиян… и гора. Грир.

Ойхо медленно повернулся к Рамису. В его глазах уже не было ярости – лишь глубокая, усталая тревога и потребность наконец получить прямой ответ.

– Как это понять, колдун? – его голос был низким, без эмоций. – Она видит то, что было? Или то, что будет? Эти… «образцы»… они уже собраны? Или их только будут собирать? Может она… – он кивнул в сторону, – …узнать, где они появятся в следующий раз? Чтобы мы были готовы?

Рамис стоял, слегка отвернувшись, его взгляд был устремлён в чащу леса, но было очевидно, что он видит не деревья. Он видел то, что недоступно другим. Он медленно повернул голову, и посмотрел на Ойхо. В его глазах не было насмешки.

– Река, – произнёс он тихо, и его голос прозвучал как шелест, – всегда течёт в одну сторону. Но разве нельзя, стоя у устья, увидеть исток? Увидеть ту самую снежинку, что растаяла на вершине горы тысячу лет назад и стала началом всего?

Ойхо молчал, впитывая.

– Время, – продолжал Рамис, – не дорога с указателями, охотник. Оно – океан. Глубокий, тёмный, бескрайний. Волна, что накатила на тебя сейчас и обожгла кожу ледяной пеной, могла родиться от удара крыла бабочки за сотни зим отсюда. Прошлое, настоящее, будущее… это лишь слова, которые вы придумали, чтобы не сойти с ума от хаоса. Они перемешаны. Они едины.

Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание.

– Ищи не место, – прошептал он. – Ищи узор. Повторяющийся знак. След, что оставляет во времени не тело, а идея. Смерть. Жажда. Боль. Они оставляют шрамы на ткани мироздания. И эти шрамы видны… тем, кто умеет смотреть.

Рамис перевёл взгляд на Ойхо, и в его глазах мелькнуло нечто странное.

– Скоро, – сказал он с лёгкой усталостью, – ты сам поймёшь, как их найти. Не потому, что я тебе скажу. А потому что ты станешь частью узора.

Ожидаемой вспышки гнева не последовало. Ойхо не стал кричать, не стал требовать ясности. Он стоял, погружённый в себя, и странное спокойствие опустилось на него. Он чувствовал, как под кожей, на боку, пульсируют те самые чёрные нити. Они были частью этого узора. Эта тьма внутри него, пожирающая и исцеляющая, была нитью в огромном, безумном ковре.

Он поднял свои руки – одну живую, другую искалеченную, укрытую уродливым частично обрубленным в бою рогом. Он смотрел на них, как будто видел впервые.

– Узор… – тихо повторил он, и в этом слове было принятие.

Он больше не был просто охотником, мстящим за свою возлюбленную и нерожденного ребенка. Он был чем-то большим. Или меньшим. Частью чего-то древнего и неумолимого. И он учился не бороться с этим, а… слушать. Слушать голос тьмы, шепчущий ему на непонятном языке, чувствовать её пульс, совпадающий с ударом его сердца.

Он опустил руки и посмотрел на Аглаю, на спящего у неё на коленях котёнка тьерна, на невозмутимого Рамиса. Путь вперёд был окутан туманом, и он больше не видел в этом обмана. Он видел… возможность. Новый закон охоты.

Он кивнул, больше самому себе, чем им.

– Тогда пойдёмте, – сказал он просто. – Посмотрим, какой узор выткут для нас.

***

Лес оборвался внезапно. Перед ними, в лощине между двумя поросшими лесом холмами, раскинулась деревня Сваргов.

С первого взгляда – идиллия. Аккуратные, крепкие срубы под тёмными тростниковыми крышами. Ухоженные огороды с аккуратными грядками с бледной, выхолощенной зеленью. Воздух пах дымом, хлебной закваской и навозом – нормальными, деревенскими запахами.

Но что-то было не так. Тишина. Та самая, мёртвая, гнетущая тишина, что висела в лесу, здесь сгустилась до состояния студня. Не было слышно ни говора, ни стука топоров, ни скрипа телег, ни смеха, ни криков – ничего, что составляет звуковой ландшафт живого поселения. Дым из труб поднимался ровными, неподвижными столбиками, будто нарисованными на бледном небе.

Ойхо и Рамис остановились на опушке, не сходясь взглядом, но прекрасно понимая друг друга. Воздух между ними напрягся, стал упругим. Пути назад не было. Где-то здесь, в этой неестественной тишине или в ком-то, должен лежать третий осколок.

Рамис кивнул в сторону деревни, его взгляд был тяжёлым, как металл.

Ойхо сделал глубокий вдох, вжимаясь в роль. Он сгорбился, его плечи опустились, походка стала усталой, шаркающей. Он сделал несколько шагов вперёд, оставив Рамиса и Аглаю в укрытии леса. Одинокий, измождённый охотник, ищущий пристанища.

Он прошёл мимо первого же дома. Возле плетня стояла женщина средних лет, полола грядку. Услышав его шаги, она подняла голову. На её лице расплылась широкая, радушная улыбка.

– Добро пожаловать, путник! – её голос прозвучал громко и чётко. – Заблудился? Нужен кров?

Ойхо покачал головой, стараясь придать своему голосу хриплые, усталые нотки.

– Нет, матушка. Ищу подработку. Старого Гарта ищу, слышал, он вербует вольных охотников для промысла.

Женщина не моргнула глазом. Её улыбка не дрогнула. Глаза… её глаза были стеклянными, пустыми. В них не было ни любопытства, ни участия, ни даже обычной человеческой усталости.

– Ах, Гарт! – воскликнула она с одинаковой, заученной бодростью. – Он как раз в отъезде! Вернётся завтра к полудню. Непременно зайдите! А пока – отдохните с дороги! Мы всегда рады гостям!

Её движения, когда она указала рукой вглубь деревни, были плавными, выверенными, лишёнными малейшей суетливости. Ойхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Он побрёл дальше, по главной – и единственной – улице. Из дверей, из-за плетней, из открытых окон на него смотрели другие жители. Мужчины, женщины, старики. На всех лицах была одинаковая, широкая, гостеприимная улыбка. И у всех – одинаково пустые глаза. Они кивали ему, приветственно махали, предлагали помощь. Их голоса звучали как один – одинаково бодро, одинаково приветливо.

И он понял, что не видит детей. Ни единого ребёнка. Ни малышей, ползающих в пыли, ни подростков, таскающих воду или гоняющих кур. Деревня была населена одними взрослыми. Идеальными, улыбчивыми.

К нему подошёл мужчина, судя по одежде – плотник. Стружка ещё свешивалась с его фартука.

– Ищете Гарта? – спросил он тем же самым, заученным тоном. – Завтра вернётся. Отдохните! Наша деревня славится гостеприимством!

Ойхо остановился, глядя ему прямо в эти пустые глаза.

– А где молодёжь? – спросил он напрямую, вкладывая в голос простое любопытство. – Сыновья помогают? Внуки бегают?

Мгновенная пауза. Взгляд плотника на мгновение стал ещё более отсутствующим.

– В поле, – ответил он, улыбка не дрогнула. – На дальнем выпасе. Работа не ждёт!

Ойхо кивнул, делая вид, что удовлетворён.

– Может к старосте проводить? – предложил плотник, его рука легла на локоть Ойхо. Прикосновение было вежливым. – Он решит все вопросы с ночлегом.

Ойхо позволил себя вести. Его вели мимо таких же улыбающихся людей, мимо идеальных домиков, от которых веяло леденящим душу порядком. Его привели к дому побольше, на краю деревни. Дверь открылась сама, прежде чем плотник успел постучать.

В дверном проёме стоял мужчина. Высокий, сухощавый, с седыми, аккуратно подстриженными волосами и бородкой. Его одежда была чистой, простой. Мутно-голубые глаза без капли тепла или жизни. Только плоская, бездонная пустота.

– Гость? – произнёс он. Его голос был бархатистым, глубоким. – Добро пожаловать в наш скромный дом.

Его улыбка была самой широкой из всех, что видел Ойхо. Она растягивала его губы, обнажая ровные, белые зубы. Но она не достигала глаз.

– Слышал, ищете Гарта, – продолжал староста. – Завтра. А ночь, как назло, близка. Степные волки злы нынче. Нехорошо гостю ночевать под открытым небом. – Он сделал широкий, гостеприимный жест рукой, приглашая войти. – Отдохнёте. Поужинаете с нами. Мы всегда рады поделиться хлебом-солью.

Ойхо смотрел в эти мутные глаза, на эту застывшую улыбку. Он чувствовал ловушку. Чувствовал её каждой клеткой своего тела, каждым нервом, каждой чёрной нитью, что пульсировала у него на боку.

Он сделал вид, что колеблется, потом сломался, изобразив усталую благодарность.

– Благодарю, отец. Приму ваше гостеприимство.

Он переступил порог дома. В нос ударил запах чистоты. И жженого миндаля. Ойхо уже ненавидел этот запах.

Дверь мягко закрылась за его спиной.

***

Дом старосты был таким же чистым внутри, как и снаружи. Бревенчатые стены выскоблены до бледного дерева, на них не висело ни ковров, ни оберегов, ни простых деревенских безделушек.

Ойхо провели в большую горницу с длинным деревянным столом. За столом сидели человек десять – видимо, старейшины или просто «образцовые» жители. Все они одного типа: ухоженные, чистые, с пустыми глазами и широкими, застывшими улыбками. Они повернули головы к Ойхо с идеальной синхронностью.

– Садись, гость дорогой, – благодушно проговорил староста, его ледяные глаза блеснули в тусклом свете сальных свечей. – Раздели с нами наш скромный ужин.

Еда уже стояла на столе. Обильная, даже роскошная для простой деревни: дымящееся мясное рагу, грубый, но румяный хлеб, варёные корнеплоды, глиняный кувшин с чем-то молочным. Но стоило Ойхо сесть на скамью, как его нос уловил под всеми этими запахами один, главный – запах пепла. Словно всё это было посыпано мелким, холодным пеплом.

Староста наложил ему в миску огромную порцию рагу.

– Ешь, восстанавливай силы, охотник.

Ойхо сделал вид, что ест. Он поднёс ложку ко рту, сделал несколько жевательных движений, но глотал лишь слюну. Еда была безвкусной. Совершенно. Не пресной, а именно безвкусной, как пережёванная бумага, лишь с лёгким землистым послевкусием грязи. Он чувствовал, как все взгляды в комнате прикованы к нему. Пустые, немигающие глаза наблюдали за каждым движением его ложки.

– Расскажи о дороге, – сказал староста, его улыбка ни на миг не покидала лица. – Много ли видел интересного?

Ойхо что-то пробормотал про дожди и трудные тропы, отводя глаза. Его взгляд скользнул по лицам сидящих. Они кивали с притворным интересом. Их ложки поднимались ко ртам, они ели. Они проглатывали эту пепельную бурду.

– А молоко попей, – вдруг сказал староста и налил ему из кувшина в деревянную кружку густую, белую жидкость. – Своего надоя. Силы прибавит.

Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под заботу. Все за столом замерли, уставившись на него. Ойхо почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Отказаться – значит сразу раскрыть себя. Он медленно поднял кружку. Запах молока был нормальным, но под ним всё равно угадывалась сладковатая миндальная нотка.

Он сделал большой глоток. Оно было жирным, тёплым и… таким же безвкусным. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как густая жидкость медленно стекает в желудок.

Староста удовлетворённо кивнул, и все остальные снова принялись за еду.

Разговор за столом продолжался. Они говорили об урожае, о погоде, о скоте. Слова были правильными, деревенскими. Но Ойхо не отпускало ощущение неправильности происходящего. Словно это был не разговор, а симуляция разговора.

А потом Ойхо почувствовал это. Сначала лёгкое головокружение, будто он слишком резко встал. Потом – странную тяжесть в языке. Он попытался что-то сказать, спросить, но язык не слушался, став ватным и неповоротливым.

– Что-то я… – начал он, и его собственный голос показался ему доносящимся издалека.

– Устал с дороги, – безразлично завершил староста. Его улыбка стала шире. Она растянула лицо в неестественной, жуткой маске. – Это пройдёт. Скоро отдохнёшь.

Ойхо попытался встать. Но ноги не слушались. Они стали ватными, чужими. Он упёрся руками в стол, пытаясь оттолкнуться, но руки не держали. Мир поплыл перед глазами. Края зрения начали темнеть, съёживаться в туннель. Свечи расплылись в мутные жёлтые пятна.

Он поднял голову, пытаясь поймать взгляд старосты. Тот сидел напротив, не двигаясь, и смотрел на него. Его глаза теперь светились изнутри холодным, торжествующим блеском. Улыбка стала голодной. Звериной.

Последнее, что увидел Ойхо – это именно её. Ледяную, торжествующую, бесконечно жадную улыбку.

***

В лесу было холодно. Аглая сидела, прижавшись спиной к толстой сосне, и куталась в свой тонкий плащ. Под рубашкой, у её груди, сладко посапывал согретый котёнок. Но это тепло не могло прогнать ледяной страх, сжимавший её сердце.

Рядом, неподвижный, как ещё одно дерево, сидел Рамис. Он не выглядел испуганным. Он выглядел… напряжённым. Его обычная отстранённость куда-то испарилась, сменившись готовностью. Его пальцы медленно перебирали чётки, а взгляд был прикован к огням деревни, видневшимся в просвете между деревьями.

– Он давно ушел, – прошептала Аглая. – Что там происходит?

Рамис не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, что было недоступно её уху.

– Я… я наговорила ему там… глупостей, – голос её дрогнул. – Про ребёнка… про Анию. Я не хотела его ранить. Я просто…

– Боялась, – тихо закончил за неё Рамис, не отводя взгляда от деревни. – Страх и боль – плохие советчики, дитя.

Внезапно он резко вскинул голову. Его тело напряглось, как у животного, учуявшего опасность. Его глаза расширились, в них мелькнуло нечто, что Аглая раньше никогда не видела – стремительная, безжалостная ярость.

– Сиди тут, – его голос прозвучал низко и резко, как удар хлыста. – Не шевелись. Не издавай ни звука.

Он поднялся с земли с пугающей ловкостью и, не оглядываясь, исчез в темноте между деревьями, растворившись в ней за секунду.

Аглая осталась одна. Тишина леса, прежде бывшая просто пугающей, теперь стала абсолютно невыносимой. Каждый шорох, каждый треск ветки отзывался в её ушах громоподобным эхом. Она обхватила себя руками, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по её спине.

«Вернись, – молилась она про себя. – Рамис, вернись, пожалуйста».

И тогда она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к ней сзади, со стороны, противоположной той, куда ушёл Рамис. Облегчение волной накатило на неё.

– Рамис? – обернулась она, её голос прозвучал громко и радостно в гнетущей тишине. – Я думала… Пойдём за Ойхо, мне кажется, с ним что-то не то…

Фигура вышла из темноты. Высокая, широкая в плечах. Но это был не Рамис.

Последнее, что она успела почувствовать – это стремительный взмах чего-то тёмного и тяжёлого в руках у незнакомца.

Острая, взрывающаяся боль.

И всё поглотила мгновенная, беспросветная тьма.

***

Сознание вернулось к Ойхо не постепенно, а обрушилось на него всей своей чудовищной тяжестью. Оно пришло не через зрение или слух. Оно пришло через боль.

Дикая, рвущая, безумная боль.

Она прожигала его ладонь, разрывала ткани, дробила кости. Она пульсировала в такт сердцу, и с каждым ударом в висках взрывались новые звёзды агонии. Он попытался дёрнуться, инстинктивно вырваться – и боль взметнулась до небес, белым огнём прожгла мозг, заставив его издавать хриплый, беззвучный стон.

Он лежал на спине. Под ним – холод, шершавый и неумолимый. Камень. Он был пригвождён к камню.

Ойхо заставил себя открыть глаза. Мир плыл, расплывался. Он был в огромном, тёмном помещении. Сводчатый потолок терялся в клубах дыма, пахнущего гарью и сушёными травами. Стены были сложены из грубого, неотёсанного камня, на котором поблёскивали влажные потёки. В нишах горели факелы, их трепещущий свет отбрасывал на стены прыгающие, уродливые тени.

Он попытался поднять голову, но почувствовал тонкий обруч, впивающийся в кожу шеи. Тогда он слегка повернул голову в бок и увидел свою руку.

Его единственную, живую руку. Через центр ладони, разрывая плоть и сухожилия, был вбит грубый, кованый гвоздь. Толстый, как палец, с шляпкой, расплющенной ударами молота. Кровь, тёмная и густая, медленно сочилась из раны, растекаясь по холодному камню алтаря.