Дилогия Тьмы. Книга l. Тьма во мне

Мне было душно, шея вспотела, отчего подушка вся намокла и была неприятно-липкой. За окном даже не начало светать. Как же мало я спал. Перевернув пуховую объемистую тушу, я вновь опустился на ее теперь уже сухую, прохладную сторону. Я знал, ощущения эти недолговечны, и что скоро матерчатое, набитое перьями брюхо станет таким же теплым и влажным, как брюхо изнывающего от жары толстяка. Но, несмотря на духоту летней ночи, я зарылся в одеяло с головой, как постоянно делал, когда мне снилось что-то плохое. Давным-давно в какой-то детской сказке я прочел, что ночные кошмары проникают к нам в голову через уши. Ерунда, конечно, однако на меня маленького эта идея произвела сильное впечатление. С тех пор я всегда натягивал одеяло на уши, когда просыпался посреди ночи. Прошло уже столько лет, но этот ритуал, это превращение в кокон и сейчас помогало мне справиться со страхом, даруя чувство надежности и защиты. Ни один дурной сон, прилетевший из темноты подобно черной бабочке, не пробьется сквозь него. Вскоре я вновь заснул и этой ночью больше ничего не слышал.

Утро же мое началось с непонимания и суматохи. Второй раз проснулся я оттого, что в дверь постучали, причем довольно настойчиво. Одеяло я, разумеется, обнаружил сбитым в ноги. Ночная духота взяла верх над страхами и предубеждениями, и я скинул его с себя во время сна. Спросонья не сразу поняв, что происходит, я слез с кровати и отворил дверь, думая, что увижу слугу, пришедшего по какому-нибудь вопросу, например, принесшего мне завтрак прямо в комнату. Я и в самом деле увидел своего слугу, но он был без завтрака и не один. Кроме него, в дверях стоял незнакомец очень странного вида. Это был одетый дорого, с иголочки светловолосый молодой бородач. Поверх белой, как душа новорожденного, отделанной кружевом рубашки был надет голубой расшитый камзол. Вместо сапог, в которые обувались буквально все благородные лица мужеского пола, бывшие в замке, на ногах его красовались туфли на невысоком каблуке. В руках он держал скрученный в трубочку лист бумаги, из-за уха торчало острие серебряного карандаша.

– Долго же вы спите, Ваше Высочество. – Несколько фамильярно бросил он и прошел в комнату, как к себе домой.

– В чем дело, вы кто такой? – Удивился я и глянул на слугу, который тут же извинился и принялся объяснять.

– Это господин портной, – несколько задыхаясь от волнения, проговорил служка, – леди Миранда велела мне немедленно отвести его к вам и просила попенять вам за долгий сон. Прошу прощения, но господин портной торопится, а остальных уже померили. Только вы остались.

– Кого остальных, как это померили? – Ничего не понимал я. – Причем тут Миранда?

Портной, который, впрочем, был недоволен этим словом и настоятельно велел называть себя модистом, прозвищем, которое, вероятно, выдумал он сам, объяснил, что леди Миранда заказала его мастерской четыре мужских праздничных костюма для своих друзей. Господин модист, как было условлено, прибыл в замок сегодня утром, чтобы снять мерки с означенных друзей, и уже снял со всех, кроме четвертого, который изволил почивать до полудня.

«Неужели полдень?» – подумалось мне. Если так, то выспался я преотлично. Что ж, сегодня мне не зазорно вдоволь отдохнуть. Слуга отдернул штору, и в комнату неудержимым потоком хлынул яркий солнечный свет.

– Надеюсь, Ваше Высочество просит меня за вторжение и позволит, наконец, снять мерки.

Я позволил и не стал больше задавать никаких вопросов, надеясь позже все подробнее узнать у самой Миранды. Сняв с шеи матерчатый измеритель с вышитыми на нем серебряными делениями, господин модист, видимо, слишком дорогой, чтобы быть обыкновенным портным, принялся кружить надо мной, как пчела над цветком. Он измерил меня всего, буквально с головы до ног, измерил даже длину стопы. Вероятно, Миранда заказала для нас не только костюмы, но и подходящую к ним обувь. Производимые замеры портной, я упорно не хотел называть его модистом, тут же записывал на лист пергамента, где до этого уже были сделаны какие-то записи, вероятно, габариты всех моих друзей. Делалось это не чернилами, а тонким карандашом, который он лихо выудил из-за уха, словно какой-то смертоносный стилет. Слуга в это время заправлял мою постель. Когда оба они закончили и собрались уходить, слуга спросил, желаю ли я позавтракать здесь, в покоях, но я отказался и отпустил его.

В умывальнике была вода. Я ополоснул лицо и выглянул в окно. Небеса были чисты, как совесть праведника, и ни единого облачка не было в них. Последний месяц лета горел зноем, и я без памяти влюбленный в эту беззаботную пору, хотел насладиться ею прежде, чем слезы дождей смоют весь румянец с лица природы.

Одевшись, я спустился к завтраку, но оказалось, что встал я позже всех, и в обеденном зале уже почти никого не осталось. Напрасно я надеялся застать Миранду. Она проснулась одной из первых и потому давно позавтракала, а, кроме того, уже успела переделать сотню дел. За столом сидели только Ториэн и Редерик. Они, видимо, тоже отсыпались после вчерашнего похода. Хотя, было видно, что сидят они здесь довольно давно, поскольку тарелка Редерика была пуста, и он догрызал большое зеленое яблоко. Ториэн ел неспешно, но только из-за того, что все его внимание было поглощено книгой, которую он читал.

– Доброе утро! – Как всегда весело и оживленно воскликнул Редерик.

– Рановато явился. – Скучающим голосом поприветствовал меня Ториэн.

– Разбудили ни свет ни заря. – Поддержал я шутку и прошел в помещение – Что это за история с портным?

– Если наш модист услышит, как ты его сейчас обозвал, он повесит тебя на своей измерительной ленте. – Хохотнул Редерик.

– Они и тебя сумели найти? – Вопросил Ториэн, не отрываясь от книги. – Это очередная идея нашей сестры. Сегодня бесцеремонно подняла нас и принялась измерять. Хочет приодеть всех нас к празднику, а с ее воображением, я думаю, отцу это обойдется в кругленькую сумму.

Я улыбнулся и сел за стол. Подняв серебряный колпак, я обнаружил в глубокой чашке пшенную кашу с молоком и медом, которая, правда, уже остыла, затем взял себе несколько ломтиков хлеба, обжаренного в яйце. Из напитков был сильно разбавленный яблочный сидр.

– Довольно о развлечениях Миранды. – Воскликнул Редерик. – Вчера у нас совсем не было времени поделиться друг с другом впечатлениями. Понравилась ли тебе библиотека?

Мои впечатления. С чего бы начать? Сначала на меня напала целая орда голодных теней, затем стеклянные глаза смотрели так, будто хотели уничтожить, затем недобрый голос приказал мне убить кого-то, а затем я и сам чуть не умер, пойдя за призраком матери.

– Понравилась, не то слово! – Ответил я. – А где Миранда?

– Не знаю. – Рассеяно пожал плечами Рик.

– Она что, даже не спускалась к завтраку? – Удивился я.

– Спускалась, конечно. – Отозвался Рик, кладя яблочный огрызок на тарелку. – Всех извела своею примеркой. Но уже ушла.

– К счастью. – Закончил за брата Ториэн.

– А куда, не сказала?

– Вроде, нет.

– Разве? – Задумчиво спросил Ториэн, не отрывая взгляд от книги. – А, по-моему, она сказала, что собирается погулять возле южной стены замка.

– Почему именно там? – Удивился я.

– Кажется, она хотела посмотреть на строительство арены для турнира. – Все также отстраненно сообщил Ториэн.

– Вот, как? – Наивным, каким мог сказать только он, голосом выразил свое удивление Редерик. – Не думал, что ей это интересно?

Ториэн пожал плечами.

– Иногда, мне кажется, она интересуется всем подряд, без разбору.

– А Хьюго? – Зачем-то спросил я.

– Он… тоже ушел и точно не сказал куда. – Ответил Редерик. – Тебе он нужен?

– Нет. – Сказал я, доедая последнюю гренку и допивая молоко. – Он мне точно не нужен, просто спросил. Ладно, пойду, тоже пройдусь возле южной стены. Быть может, встречу Миранду. С тех пор, как вы приехали прошло уже два дня, а я так до сих пор и не видел ее.

– Эл, – окликнул меня Рик и бросил мне сочное яблоко из корзины, – это тебе в дорогу.

Я поймал налитый плод налету, благодарно улыбнулся и вышел из зала, надкусив сочную мякоть. Яблоко оказалось зеленым и кислым, но я с удовольствием продолжил его грызть.

Ворота замка были обращены на север, мне пришлось обойти всю крепостную стену снаружи, чтобы попасть на южную сторону. Свежий воздух пах душистыми травами, полуденное солнце, что удивительно, не палило, а нежно касалось кожи. Даже отсюда было хорошо видно, как народ готовится к празднику. В город съезжались бродячие артисты и рыцари со всей округи, желающие принять участие в турнире. Юго-западнее замка, на невысоком пологом холме, полным ходом шло строительство ристалища, окруженного посадочными местами. Над ними на высоких шестах были натянуты разноцветные полотняные тенты. Каждый год эту площадку возводили заново, а после праздников разбирали. В некоторых странах турниры могли даваться по нескольку раз в год, и поводы для их проведения были самыми разными: будь то чья-нибудь коронация, рождение наследника, свадьба или обыкновенное желание развлечься. Мой отец не мог позволить себе такие расходы слишком часто, а потому у нас состязания проводились один только раз в конце лета, после уборки урожая, пока погода позволяла устраивать игрища на открытом воздухе. Зато, если отец и брался за устройство праздника, то старался организовать все наилучшим образом. В наших краях холодает рано. Частые дожди начинались уже в первой половине осени и продолжались с короткими передышками вплоть до прихода зимних морозов. А потому в остальное время деревянная арена была бесполезна, и дерево ее могло попросту разбухнуть и сгнить за довольно короткий срок. Куда выгоднее было разбирать ее и держать в сухом месте до наступления следующего турнира. А если что-то и портилось, то восстанавливать приходилось лишь малую часть.

На ристалище проводились состязания в стрельбе из лука, битвы на мечах и на копьях, последние считались особенно интересными. Два всадника с разбегу должны были ударить друг друга тупыми копьями, и за точные попадания присуждались очки. Но главной задачей было, конечно же, выбить противника из седла. Эта часть турнира была яркой демонстрацией военной силы и ловкости. Другие же виды состязаний были уже не столь значимы и не так ценились зрителями.

Турнир был делом добровольным, но для меня, королевского сына, он становился повинностью, которую мне предстояло исполнить по достижении шестнадцати лет. Мне полагалось участвовать хотя бы в одном виде соревнований, и по окончании турнира, если я, конечно, смогу одержать победу, меня должны посвятить в рыцари, как это в прошлом году произошло с моим братом. Стрелять из лука я умел безукоризненно, однако этого мало, чтобы снискать одобрение отца. Не таким уж замечательным я был фехтовальщиком, но теперь думал записаться в состязания на мечах, лишь бы только избежать боя на копьях, самого опасного из всех поединков. Никогда не признался бы вслух, что боюсь, но я боялся. Сколько рыцарей нашли свою гибель, упав с коня. Тупые наконечники копий не могли ранить смертельно, но удар ими способен нанести увечья, от которых люди умирали куда медленней. Уж лучше сразу сломать себе шею, упав с коня, чем страдать несколько дней перед тем, как все равно испустить дух. Доспехи защищали, но не могли уберечь от роковой судьбы.

Мое телосложение не годилось для такого рода испытаний. Нужно быть крепким, сильным и выносливым, как мой брат, чтобы удержаться в седле и вытерпеть удар несущегося на тебя копья. В худых людей, как я, попасть сложнее, но если уж попадут, то выбьют из седла сразу же, а какими страшными последствиями может закончиться такое падение, я и думать не хотел.

Очень надеюсь, что отец и в этот раз будет ожидать победы от Хьюго. Пусть мой брат побудет для меня тем щитом, за которым я смогу спрятаться от отцовского и всеобщего внимания. Пусть он будет на виду, пусть он получит эту победу, которая мне без надобности, ибо я не хочу разбиваться вдребезги, в попытках что-то доказать нелюбимым людям. Миранда? Победить ради нее или бесславно погибнуть ради нее? Какое счастье этим я ей доставлю? Нужна ли ей моя победа или поражение? Хьюго сказал бы, что я рассуждаю, как трус. Пусть так, но страх порой не затмевает разум, а проясняет его, и мне думалось, что я вижу все куда чище других, рассуждаю, как человек разумный, как человек, который не хочет рисковать жизнью и здоровьем, когда нет действительной опасности, ради увеселения глупой и падкой на всякую жестокость толпы.

Миранда действительно была на углу южной и западной стен, стройная и статная, сама как одинокая башня. Зеленое, цвета надежды, платье с короткими рукавами обнажало ее тонкие белые руки, которыми она все поправляла свои густые волосы, подхваченные летним ветром. О, как бы я хотел быть этим ветром, и вот также играть с ее чудными темными распущенными волосами.

«…И птицы, и травы, и воды,

Теперь нам родня.

С тобою мы дети свободы

Под куполом дня.

Встречая прозрачное утро

И ясные дни,

Мы, слившись с природой, как будто

На свете одни.

И в прошлом оставив тревоги,

Ни ночью, ни днем

Мы с нашей счастливой дороги

Уже не свернем.

Пред чувствами нынче ликуя,

Хоть чувства тихи,

Но все их теперь облеку я

С любовью в стихи!»

Лишенный дара сочинять стихи, я готов был декламировать ей чужие, лишь бы донести свою любовь. Но всякий раз страх возобладал над решимостью и стискивал мое горло, лишая возможность петь. Стоя спиной ко мне, она глядела на равнину, туда, где в окружении зеленых лугов и золотых полей, частично убранных и бугрящихся высокими стогами, на одном из холмов возводилось ристалище.

Я подошел к ней сзади, бесшумно, как научил меня лес, и положил руки ей на глаза. Она вздрогнула, но не стала отнимать моих ладоней от своего лица. Даже не глядя, я почувствовал ее улыбку.

– И кто это может быть? – Весело прощебетала она.

Я только промычал в ответ. Она разомкнула мои руки, ловко, словно кружась в танце, развернулась и… обомлела. Ее лицо вытянулось в изумлении.

– Элиндер? – Воскликнула она. О, какой же красивой она была, и красота ее не казалась чрезмерной, приторно-сладкой, какую часто ищут мужчины в молодых девушках, а поэты воспевают в балладах, которые я, порой не мог слушать без смеха. В ней не было ничего от тех ангельских описаний, которые я так часто встречал на страницах старинных любовных историй. Ее волосы не золотились, лицо не пленило своей мягкой округлостью, ее красота не сияла и не ослепляла всех вокруг. Она была сдержанной, таинственной, неуловимой и благородной. Это красота не сверкающих наглой белизной алмазов, но изумрудов, как бы поглощающих солнечный свет, уводящих его в неизмеримые темные глубины. Черные и густые, как ночь, волосы делали ее лицо, с этими бледными высокими скулами, прямым носом, несколько резкими чертами, еще выразительней. Она имела сходство и с Хагамаром, и с Ториэном, но, что удивительно, и с Редериком тоже, как бы объединяя всю свою родню. Потому лицо ее было волевым, и за ним чувствовался сильный, даже упрямый характер. Она выглядела чуть старше своего возраста, чуть опытней, чем была на самом деле, словно уже переступила порог своего детства и превратилась в молодую женщину. Она была ровесницей Хьюго, и потому рядом со мной смотрелась несколько странно, тем более что я, как раз наоборот, выглядел младше своих лет. Зрительно меж нами, как пропасть, словно пролегла большая разница в возрасте, хоть на самом деле она была всего лишь миражом.

Ее глаза, вот, что меня всегда восхищало больше всего. Именно ей, не Ториэну, передалось то удивительное свечение, которое я так часто примечал во взгляде ее отца малефика и долго считал признаком волшебных сил. Пусть сил она не имела, но, видать, и в ней жило какое-то волшебство, раз глаза ее излучали это дивное сияние, похожее на свет далеких, холодных и прекрасных звезд, который, как недоступная мечта, освещает жизненный путь в темноте, но не способен согреть душу мрачным зимним вечером. Впрочем, быть может, Миранда обладала одной необъяснимой способностью – способностью нравиться всем и очаровывать всех, кто только видел ее. Отчего-то сейчас из этой синей бездны выплыл испуг.

– Ты не рада меня видеть? – Спросил я, встревожившись.

– Ну, что ты. Просто я не ожидала тебя здесь встретить.

Испуг ее прошел. Я успокоился.

– Я пришел повидать тебя. А ты ведь кого-то ждала?

– В наблюдательности тебе не откажешь, ты и в самом деле охотник. Я ждала Хьюго, это он зазвал меня сюда погулять.

Хьюго, вот как. Только его мне сейчас не хватало!

– И где же он сам? – Спросил я, бегло осмотрев открытую и совершенно пустую местность, где полное оцепенение нарушал лишь ветер в траве, да суетливые строители арены вдалеке.

– Не знаю. – Ответила Миранда. – Он ушел раньше. Может быть, он решил осмотреть ристалище поближе. Но я рада, что ты присоединился к нам.

«К нам» – как же мне не нравился такой оборот речи, ведь присоединиться я хотел только к ней и уж никак не «к ним».

Она взяла меня за руку и покачала головой.

– Что-то не так? – Спросил я.

– У тебя холодные руки. – Сказала она и, по-свойски взяв их в свои теплые ладони, принялась растирать.

– Ты всегда это говоришь. – Усмехнулся я.

– Потому что они у тебя всегда холодные. Не понимаю теперь, как же я сразу тебя по ним не узнала, когда ты закрыл мне глаза.

– Ты решила, что я – это Хьюго?

– Да, но твои руки тебя выдают. Сейчас лето, посмотри, какая теплая погода. Не время, чтобы мерзнуть.

– Да мне, в общем-то, не холодно. – Пожал я плечами.

– Честно говоря, – сказала она, – я на тебя немного обижена. Я надеялась, что ты навестишь меня в первый же день, как мы приехали, раз уж ты не встретил нас вместе со всеми. Мне сказали, что ты охотился, как всегда.

– Я даже не знал, что вы приезжаете. Меня никто не предупредил. Хьюго, видимо, нарочно ничего мне не рассказал.

– Да, но ты мог хотя бы вечером выйти в общий зал, мы все там были.

– Неужели? – Процедил я. – А что это за история с костюмами и этим странным портным?

– Модистом. – В притворной обиде поправила она. – Я хочу тебе сказать, Элиндер, что ты непозволительно долго спишь.

– Будь же снисходительна. – Попросил я. – Я ведь перед этим непозволительно долго не спал.

– Что ж, ладно. – Согласилась она. – Костюмы, это мой вам подарок к турниру, тебе, Хьюго и моим любимым братьям. Оплачивает, разумеется, папа, но я займусь всем остальным: выбором тканей, цветов и фасонов. Модиста, как видишь, я уже нашла. Ты, надеюсь, готов мне в этом довериться.

– Полностью. – Честно ответил я.

– Я рассказала ребятам о своей идее в тот вечер, когда мы приехали. Они сначала не соглашались, но я смогла их убедить.

– Ты умеешь убеждать. – Наигранно-серьезным голосом подтвердил я.

– Ты бы тоже принял участие в обсуждении, если бы присоединился к нам. Почему ты не пришел? Я просила Хьюго тебя позвать.

– Он передал мне совсем другое, – отозвался я, – что ты устала с дороги и просила тебя не беспокоить.

– Вот как? – Улыбнулась Миранда. Эта новость ее как будто совершенно не смутила, а даже наоборот, развеселила. – Это все объясняет. Значит, нас обоих разыграли. Потому что мне он сказал, что это ты устал после охоты и решил лечь пораньше, чтобы встать еще до рассвета. Я даже удивилась, что ты не смог найти для меня и пяти минут.

– Пяти минут? – Воскликнул я. – Миранда, я готов все годы жизни своей отдать тебе.

Она улыбнулась, словно принимая годы моей жизни, но ничего не сказала.

– А, может, нам его не ждать, а пойти прогуляться самим? – Предложил я.

– Заманчиво, отплатить ему той же монетой, – ответила Миранда, – но это будет некрасиво с нашей стороны.

– А с его стороны было красиво обманывать нас?

– Справедливо. – Согласилась она. – Но, это не значит, что нам следует поступать также и обманывать его ожидания.

– Он все время пользуется чужой порядочностью.

Миранда улыбнулась и посмотрела мне в глаза.

– Значит, нам следует подать ему хороший пример.

– Это его не тронет. – Возразил я.

– Тогда это будет его выбор, не наш. – Ответила Миранда. – Простим его, ведь прощение – это великая сила. А пока мы ждем, расскажи мне о библиотеке, какая она?

– Разве братья тебе еще не рассказали? – Удивился я.

– Конечно, рассказали. – Подтвердила она. – Но теперь мне интересно увидеть библиотеку твоими глазами. Каждый из вас видел ее с разных сторон, и так, фрагментами, у меня складывается более полное впечатление.

И я пересказал ей события вчерашнего дня, опустив некоторые пугающие подробности. Я, например, не хотел говорить о бестелесном голосе, который разговаривал со мной. Пришлось умолчать и о шепоте, слетевшем со страниц всех книг сразу. Мой рассказ касался только внешнего описания библиотеки и тех приятных моментов, которые запомнились мне больше всего. Я рассказал ей о ракушке, о спиральных закономерностях, которые обнаружил. Новостью для нее стало и упоминание о чудесном столе с оживающей картой. Эти детали, замеченные только мной, никто больше не мог ей пересказать. Она слушала, улыбаясь, но ближе к концу рассказа выражение ее лица стало серьезным, даже тревожным.

– Редерик сказал мне, как ты вчера чуть не упал в пропасть.

– Я не хочу говорить об этом. Мне неприятно это вспоминать.

О призраке мамы я тоже не хотел говорить. Слишком горьким было это воспоминание. Но она ничего более не спросила, только понимающе кивнула.

– Я рада, что ты не погиб.

– А я рад, что тебя это радует.

Она засмеялась, и наш разговор вдруг как-то оборвался. Повисло неловкое молчание, та самая пауза, когда совершенно теряешься и не знаешь, что сказать, а всякие глупости болтать не хочется. Раньше я очень переживал, оказавшись внутри одной из таких пустот, которая образовалась посреди интересной беседы, но Миранду они совершенно не тревожили. Она считала, что хорошо лишь то общество, в котором приятно даже молчать. Вскоре и я перестал суетиться, стесняться, научившись получать удовольствие от совместного молчания. С Мирандой мне было хорошо и спокойно даже в тишине.

– Так, значит, больше всего тебе понравилась та оживающая карта? – Вновь начала она разговор, но попыталась в этот раз вывести его на светлый путь.

– Откуда ты знаешь? – Удивился я ее проницательности.

Она усмехнулась.

– Элиндер, я знаю, как ты мечтаешь увидеть море. Все это знают. Разве трудно угадать, какое впечатление на тебя произвела его малая копия?

– Знаешь, – сказал я, – когда-то я придумал себе такую игру: я представлял, что вся эта равнина – и есть море, а холмы – это высокие волны. Такое не сложно вообразить ветреным весенним днем, когда еще зеленые колосья шевелятся, приводя все эти просторы в какое-то удивительное движение. Сейчас пшеница уже убрана, но посмотри вон туда, на мельницы вдали. Я всегда представляю, что это поднимаются мачты кораблей, такие вот толстые мачты, с четырьмя парусами наверху. Крылья их начинают вращаться быстрее, и они улетают высоко-высоко. Летучие корабли.

Миранда склонила голову на бок, следуя за моими мыслями, и рассеянный взгляд ее наполнился восторгом и непониманием сразу.

– Какой ты смешной. – Улыбнувшись, сказала она.

– Смешной? – Весело переспросил я. – Нет, ты только представь. Гуляя в лесу, я часто вижу, как легко и красиво парят кленовые летучки. Они так похожи на крылья мельниц. А теперь подумай, что такие же только огромные крылья можно приделать и мачтам кораблей. И если, каким-то образом заставить их вращаться быстрее ветра, то ведь и корабль сможет взлететь.

– Даже малефикам не дано летать. – С грустной улыбкой, сказала Миранда. – Небо доступно только птицам и воздушным змеям. Но ты мог бы заняться своей идеей и сделать что-то подобное. Может, у тебя и получится твой летучий корабль.

– Хьюго скажет, что я занимаюсь ерундой.

– Ты слишком много думаешь о том, что скажет Хьюго. Пусть он переживает, что скажешь про него ты.

– Ему плевать на других людей, но с его мнением считаются.

– Так заставь людей считаться и с твоим.