Немногие для вечности живут… (сборник)
- -
- 100%
- +
Для того ль должен череп развитьсяВо весь лоб – от виска до виска,Чтоб в его дорогие глазницыНе могли не вливаться войска?Развивается череп от жизниВо весь лоб – от виска до виска,Чистотой своих швов он дразнит себя,Понимающим куполом яснится,Мыслью пенится – сам себе снится –Чаша чаш и отчизна отчизне –Звездным рубчиком шитый чепец –Чепчик счастья – Шекспира отец…
7
Ясность ясеневая, зоркость явороваяЧуть-чуть красная мчится в свой дом,Как бы обмороками затовариваяОба неба с их тусклым огнем.Нам союзно лишь то, что избыточно,Впереди не провал, а промер,И бороться за воздух прожиточный –Эта слава другим не в пример.И, сознанье свое затовариваяПолуобморочным бытием,Я ль без выбора пью это варево,Свою голову ем под огнем?Для чего ж заготовлена тараОбаянья в пространстве пустом,Если белые звезды обратноЧуть-чуть красные мчатся в свой дом?Чуешь, мачеха звездного табора –Ночь, что будет сейчас и потом?8
Напрягаются кровью аорты,И звучит по рядам шепотком:– Я рожден в девяносто четвертом…– Я рожден в девяносто втором…И, в кулак зажимая истертыйГод рожденья – с гурьбой и гуртом –Я шепчу обескровленным ртом:Я рожден в ночь с второго на третьеЯнваря – в девяносто одномНенадежном году – и столетьяОкружают меня огнем.1–15 марта 1937«Я скажу это начерно, шопотом…»
Я скажу это начерно, шопотом –Потому что еще не пора:Достигается потом и опытомБезотчетного неба игра…И под временным небом чистилищаЗабываем мы часто о том,Что счастливое небохранилище –Раздвижной и прижизненный дом.9 марта 1937Тайная вечеря
Небо вечери в стену влюбилось –Всё изрублено светом рубцов, –Провалилось в нее, осветилось,Превратилось в тринадцать голов.Вот оно – мое небо ночное,Пред которым как мальчик стою:Холодеет спина, очи ноют,Стенобитную твердь я ловлю –И под каждым ударом таранаОсыпаются звезды без глав:Той же росписи новые раны –Неоконченной вечности мгла…9 марта 1937«Заблудился я в небе – что делать?..»
Заблудился я в небе – что делать?Тот, кому оно близко, – ответь…Легче было вам, Дантовых девятьАтлетических дисков, звенеть.Не разнять меня с жизнью: ей снитсяУбивать – и сейчас же ласкать,Чтобы в уши, в глаза и в глазницыФлорентийская била тоска.Не кладите же мне, не кладитеОстроласковый лавр на виски,Лучше сердце мое разорвитеВы на синего звона куски…И когда я умру, отслуживши,Всех живущих прижизненный друг,Чтоб раздался и глубже и вышеОтклик неба в остывшую грудь.9–19 марта 1937«Заблудился я в небе – что делать?..»
Заблудился я в небе – что делать?Тот, кому оно близко, – ответь!Легче было вам, Дантовых девятьАтлетических дисков, звенеть,Задыхаться, чернеть, голубеть…Если я не вчерашний, не зряшный –Ты, который стоишь надо мной, –Если ты виночерпий и чашник,Дай мне силу без пены пустойВыпить здравье кружащейся башниРукопашной лазури шальной…Голубятни, черноты, скворешни,Самых синих теней образцы –Лед весенний, лед высший, лед вешний –Облака, обаянья борцы, –Тише: тучу ведут под уздцы!9–19 марта 1937«Может быть, это точка безумия…»
Может быть, это точка безумия,Может быть, это совесть твоя –Узел жизни, в котором мы узнаныИ развязаны для бытия…Так соборы кристаллов сверхжизненныхДобросовестный свет-паучок,Распуская на ребра, их сызноваСобирает в единый пучок.Чистых линий пучки благодарные,Направляемы тихим лучом,Соберутся, сойдутся когда-нибудь,Словно гости с открытым челом,Только здесь – на земле, а не на небе,Как в наполненный музыкой дом, –Только их не спугнуть, не изранить бы –Хорошо, если мы доживем…То, что я говорю, мне прости…Тихо, тихо его мне прочти…15 марта 1937«Не сравнивай: живущий несравним…»
Не сравнивай: живущий несравним.С каким-то ласковым испугомЯ согласился с равенством равнин,И неба круг мне был недугом.Я обращался к воздуху-слуге,Ждал от него услуги или вести,И собирался в путь, и плавал по дугеНеначинающихся путешествий…Где больше неба мне – там я бродить готов,И ясная тоска меня не отпускаетОт молодых еще воронежских холмовК всечеловеческим, яснеющим в Тоскане.Рим
Где лягушки фонтанов, расквакавшисьИ разбрызгавшись, больше не спят –И, однажды проснувшись, расплакавшись,Во всю мочь своих глоток и раковинГород, любящий сильным поддакивать,Земноводной водою кропят, –Древность легкая, летняя, наглая,С жадным взглядом и плоской ступней,Словно мост ненарушенный АнгелаВ плоскоступьи над желтой водой, –Голубой, онелепленный, пепельный,В барабанном наросте домов,Город, ласточкой купола лепленныйИз проулков и из сквозняков, –Превратили в убийства питомникВы – коричневой крови наемники –Италийские чернорубашечники –Мертвых цезарей злые щенки…Все твои, Микель-Анджело, сироты,Облеченные в камень и стыд:Ночь, сырая от слез, и невинный,Молодой, легконогий Давид,И постель, на которой несдвинутыйМоисей водопадом лежит, –Мощь свободная и мера львинаяВ усыпленьи и в рабстве молчит.И морщинистых лестниц уступкиВ площадь льющихся лестничных рек, –Чтоб звучали шаги как поступки,Поднял медленный Рим-человек,А не для искалеченных нег,Как морские ленивые губки.Ямы Форума заново вырыты,И открыты ворота для Ирода –И над Римом диктатора-выродкаПодбородок тяжелый висит.16 марта 1937«Чтоб, приятель и ветра и капель…»
Чтоб, приятель и ветра и капель,Сохранил их песчаник внутри,Нацарапали множество цапельИ бутылок в бутылках цари.Украшался отборной собачинойЕгиптян государственный стыд,Мертвецов наделял всякой всячинойИ торчит пустячком пирамид.То ли дело любимец мой кровный,Утешительно-грешный певец,Еще слышен твой скрежет зубовный,Беззаботного праха истец.Размотавший на два завещаньяСлабовольных имуществ клубокИ в прощаньи отдав, в верещаньиМир, который как череп глубок, –Рядом с готикой жил озоруючиИ плевал на паучьи праваНаглый школьник и ангел ворующий,Несравненный Виллон Франсуа.Он разбойник небесного клира,Рядом с ним не зазорно сидеть –И пред самой кончиною мираБудут жаворонки звенеть…18 марта 1937«Гончарами велик остров синий…»
Гончарами велик остров синий –Крит зеленый. Запекся их дарВ землю звонкую. Слышишь подземныхПлавников могучий удар?Это море легко на поминеВ осчастливленной обжигом глине,И сосуда студеная властьРаскололась на море и глаз.Ты отдай мне мое, остров синий,Крит летучий, отдай мне мой трудИ сосцами текучей богиниВоскорми обожженный сосуд…Это было и пелось, синея,Много задолго до Одиссея,До того, как еду и питьеНазывали «моя» и «мое».Выздоравливай же, излучайся,Волоокого неба звезда,И летучая рыба – случайность,И вода, говорящая «да».<21 марта> 1937«Длинной жажды должник виноватый…»
Длинной жажды должник виноватый,Мудрый сводник вина и воды:На боках твоих пляшут козлятаИ под музыку зреют плоды.Флейты свищут, клянутся и злятся,Что беда на твоем ободуЧерно-красном – и некому взятьсяЗа тебя, чтоб поправить беду.21 марта 1937«О, как же я хочу…»
О, как же я хочу,Не чуемый никем,Лететь вослед лучу,Где нет меня совсем.А ты в кругу лучись –Другого счастья нет –И у звезды учисьТому, что значит свет.Он только тем и луч,Что только тем и свет,Что шопотом могучИ лепетом согрет.А я тебе хочуСказать, что я шепчу,Что шопотом лучуТебя, дитя, вручу…23 марта – начало мая 1937«Нереиды мои, нереиды!..»
Нереиды мои, нереиды!Вам рыданья – еда и питье,Дочерям средиземной обидыСостраданье обидно мое.Март 1937«Флейты греческой тэта и йота…»
Флейты греческой тэта и йота –Словно ей не хватало молвы, –Неизваянная, без отчета,Зрела, маялась, шла через рвы…И ее невозможно покинуть,Стиснув зубы, ее не унять,И в слова языком не продвинуть,И губами ее не размять…А флейтист не узнает покоя:Ему кажется, что он один,Что когда-то он море родноеИз сиреневых вылепил глин…Звонким шопотом честолюбивых,Вспоминающих шопотом губОн торопится быть бережливым,Емлет звуки – опрятен и скуп.Вслед за ним мы его не повторим,Комья глины в ладонях моря,И когда я наполнился морем –Мором стала мне мера моя…И свои-то мне губы не любы –И убийство на том же корню –И невольно на убыль, на убыльРавноденствие флейты клоню.7 апреля 1937«Как по улицам Киева-Вия…»
Как по улицам Киева-ВияИщет мужа не знаю чья жинка,И на щеки ее восковыеНи одна не скатилась слезинка.Не гадают цыганочки кралям,Не играют в Купеческом скрипки,На Крещатике лошади пали,Пахнут смертью господские Липки.Уходили с последним трамваемПрямо за город красноармейцы,И шинель прокричала сырая:«Мы вернемся еще – разумейте…»Апрель 1937«Я к губам подношу эту зелень…»
Я к губам подношу эту зелень –Эту клейкую клятву листов,Эту клятвопреступную землю:Мать подснежников, кленов, дубков.Погляди, как я крепну и слепну,Подчиняясь смиренным корням,И не слишком ли великолепноОт гремучего парка глазам?А квакуши, как шарики ртути,Голосами сцепляются в шар,И становятся ветками прутьяИ молочною выдумкой пар.30 апреля 1937«Клейкой клятвой липнут почки…»
Клейкой клятвой липнут почки,Вот звезда скатилась –Это мать сказала дочке,Чтоб не торопилась.– Подожди, – шепнула внятноНеба половина,И ответил шелест скатный:– Мне бы только сына…Стану я совсем другоюЖизнью величаться.Будет зыбка под ногоюЛегкою качаться.Будет муж, прямой и дикий,Кротким и послушным,Без него, как в черной книге,Страшно в мире душном…Подмигнув, на полусловеЗапнулась зарница.Старший брат нахмурил брови.Жалится сестрица.Ветер бархатный, крыластыйДует в дудку тоже, –Чтобы мальчик был лобастый,На двоих похожий.Спросит гром своих знакомых:– Вы, грома́, видали,Чтобы липу до черемухЗамуж выдавали?Да из свежих одиночествЛеса – крики пташьи:Свахи-птицы свищут почестьЛьстивую Наташе.И к губам такие липнутКлятвы, что, по чести,В конском топоте погибнутьМчатся очи вместе.Все ее торопят часто:– Ясная Наташа,Выходи, за наше счастье,За здоровье наше!2 мая 1937«На меня нацелилась груша да черемуха…»
На меня нацелилась груша да черемуха –Силою рассыпчатой бьет в меня без промаха.Кисти вместе с звездами, звезды вместес кистями, –Что за двоевластье там? В чьем соцветьи истина?С цвету ли, с размаха ли – бьетвоздушно-целымиВ воздух, убиваемый кистенями белыми.И двойного запаха сладость неуживчива:Борется и тянется – смешана, обрывчива.4 мая 1937«К пустой земле невольно припадая…»
I
К пустой земле невольно припадая,Неравномерной сладкою походкойОна идет – чуть-чуть опережаяПодругу быструю и юношу-погодка.Ее влечет стесненная свободаОдушевляющего недостатка,И, может статься, ясная догадкаВ ее походке хочет задержаться –О том, что эта вешняя погодаДля нас – праматерь гробового свода,И это будет вечно начинаться.II
Есть женщины, сырой земле родные,И каждый шаг их – гулкое рыданье,Сопровождать воскресших и впервыеПриветствовать умерших – их призванье.И ласки требовать у них преступно,И расставаться с ними непосильно.Сегодня – ангел, завтра – червь могильный,А послезавтра – только очертанье…Что было – поступь – станет недоступно…Цветы бессмертны. Небо целокупно.И всё, что будет, – только обещанье.4 мая 1937Последние стихи
Чарли Чаплин
Чарли Чаплинвышел из кино,Две подметки,заячья губа,Две гляделки,полные чернилИ прекрасныхудивленных сил.Чарли Чаплин –заячья губа,Две подметки –жалкая судьба.Как-то мы живемнеладно все –чужие,чужие…Оловянныйужас на лице,Голова недержится совсем.Ходит сажа,вакса семенит,И тихонькоЧаплин говорит:«Для чего яславен и любими дажезнаменит», –И ведет егошоссе большоек чужим,чужим.Чарли Чаплин,нажимай педаль,Чаплин, кролик,пробивайся в роль.Чисть корольки,ролики надень,А жена твоя –слепая тень, –И чудит, чудитчужая дальОтчегоу Чаплина тюльпан,Почемутак ласкова толпа?Потомучто это ведь Москва!Чарли, Чарли,надо рисковать,Ты совсемне вовремя раскис,Котелок твой –тот же океан,А Москватак близко, хоть влюбисьВ дорогуюдорогу.Май (?) 1937«С примесью ворона голуби…»
С примесью ворона голуби,Завороненные волосы –Здравствуй, моя нежнолобая,Дай мне сказать тебе с голоса,Как я люблю твои волосы,Душные, черно-голубые.В губы горячие вложеноВсё, чем Москва омоложена,Чем, молодая, расширена,Чем, мировая, встревожена,Грозная, утихомирена…Тени лица восхитительны –Синие, черные, белые,И на груди удивительныЭти две родинки смелые.В пальцах тепло не мгновенное –Сила лежит фортепьянная,Сила приказа желаннаяБиться за дело нетленное…Мчится, летит, с нами едучи,Сам ноготок холодеющий,Мчится, о будущем знаючи,Сам ноготок холодающий.Славная вся, безусловная,Здравствуй, моя оживленнаяНочь в рукавах и просторноеКруглое горло упорное.Слава моя чернобровая,Бровью вяжи меня вязкою,К жизни и смерти готовая,Произносящая ласковоСталина имя громовоеС клятвенной нежностью, с ласкою.Начало июня 1937«Пароходик с петухами…»
Пароходик с петухамиПо небу плывет,И подвода с битюгамиНикуда нейдет.И звенит будильник сонный,Хочешь, повтори:«Полторы воздушных тонны,Тонны полторы…»И, паяльных звуков мореВ перебои взяв,Москва слышит, Москва смотрит,Зорко смотрит в явь.Только на крапивах пыльных,Вот чего боюсь,Не изволил бы в напильникШею выжать гусь.3 июля 1937«На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…»
На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь,Гром, ударь в тесины новые,Крупный град, по стеклам двинь – грянь и двинь, –А в Москве ты, чернобровая,Выше голову закинь.Чародей мешал тайком с молокомРозы черные, лиловыеИ жемчужным порошком и пушкомВызвал щеки холодовые,Вызвал губы шепотком…Как досталась – расскажи, расскажи –Красота такая галочья,От индийского раджи, от раджи –Алексею что ль Михайлычу, –Волга, вызнай и скажи.Против друга – за грехи, за грехи –Берега стоят неровные,И летают за верхи, за верхиЯстреба тяжелокровные –За коньковых изб верхи –Ах, я видеть не могу, не могуБерега серо-зеленые:Словно ходят по лугу, по лугуКосари умалишенные,Косит ливень луг в дугу.4 июля 1937Стансы
Необходимо сердцу биться:Входить в поля, врастать в леса.Вот «Правды» первая страница,Вот с приговором полоса.Дорога к Сталину – не сказка,Но только – жизнь без укоризн:Футбол – для молодого баска,Мадрида пламенная жизнь.Москва повторится в Париже,Дозреют новые плоды,Но я скажу о том, что ближе,Нужнее хлеба и воды,О том, как вырвалось однажды:«Я не отдам его!» – и с ним,С тобой, дитя высокой жажды,И мы его обороним,Непобедимого, прямого,С могучим смехом в грозный час,Находкой выхода прямогоОшеломляющего нас.И ты прорвешься, может статься,Сквозь чащу прозвищ и именИ будешь сталинкою зватьсяУ самых будущих времен…Но это ощущенье сдвига,Происходящего в веках,И эта сталинская книгаВ горячих солнечных руках, –Да, мне понятно превосходствоИ сила женщины – ееСознанье, нежность и сиротствоК событьям рвутся – в бытие.Она и шутит величаво,И говорит, прощая боль,И голубая нитка славыВ ее волос пробралась смоль.И материнская заботаЕе понятна мне – о том,Чтоб ширилась моя работаИ крепла – на борьбу с врагом.4–5 июля 1937Стихи, не вошедшие в основное собрание
Ранние стихи (1906)
«Среди лесов, унылых и заброшенных…»
Среди лесов, унылых и заброшенных,Пусть остается хлеб в полях нескошенным!Мы ждем гостей незваных и непрошенных,Мы ждем гостей!Пускай гниют колосья перезрелые!Они придут на нивы пожелтелые,И не сносить вам, честные и смелые,Своих голов!Они растопчут нивы золотистые,Они разроют кладбище тенистое,Потом развяжет их уста нечистыеКровавый хмель!Они ворвутся в избы почернелые,Зажгут пожар, хмельные, озверелые…Не остановят их седины старца белые,Ни детский плач!..Среди лесов, унылых и заброшенных,Мы оставляем хлеб в полях нескошенным.Мы ждем гостей незваных и непрошенных,Своих детей!«Тянется лесом дороженька пыльная…»
Тянется лесом дороженька пыльная,Тихо и пусто вокруг.Родина, выплакав слезы обильные,Спит и во сне, как рабыня бессильная,Ждет неизведанных мук.Вот задрожали березы плакучиеИ встрепенулися вдруг,Тени легли на дорогу сыпучую:Что-то ползет, надвигается тучею,Что-то наводит испуг…С гордой осанкою, с лицами сытыми…Ноги торчат в стременах.Серую пыль поднимают копытамиИ колеи оставляют изрытыми…Все на холеных конях.Нет им конца. Заостренными пикамиВ солнечном свете пестрят.Воздух наполнили песней и криками,И огоньками звериными, дикимиЧерные очи горят…Прочь! Не тревожьте поддельным веселиемМертвого, рабского сна.Скоро порадуют вас новоселием,Хлебом и солью, крестьянским изделием…Крепче нажать стремена!Скоро столкнется с звериными силамиДело великой любви!Скоро покроется поле могилами,Синие пики обнимутся с виламиИ обагрятся в крови!Стихотворения 1908–1937 годов
«О красавица Сайма, ты лодку мою колыхала…»
О красавица Сайма, ты лодку мою колыхала,Колыхала мой челн, челн подвижный, игривый и острый.В водном плеске душа колыбельную негу слыхала,И поодаль стояли пустынные скалы, как сестры.Отовсюду звучала старинная песнь – Калевала:Песнь железа и камня о скорбном порыве Титана.И песчаная отмель – добыча вечернего вала –Как невеста белела на пурпуре водного стана.Как от пьяного солнца бесшумные падали стрелы,И на дно опускались, и тихое дно зажигали,Как с небесного древа клонилось, как плод перезрелый,Слишком яркое солнце и первые звезды мигали, –Я причалил и вышел на берег седой и кудрявый;И не знаю, как долго, не знаю, кому я молился…Неоглядная Сайма струилась потоками лавы.Белый пар над водою тихонько вставал и клубился.<Около 19 апреля 1908, Париж>«Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…»
Мой тихий сон, мой сон ежеминутный –Невидимый, завороженный лес,Где носится какой-то шорох смутный,Как дивный шелест шелковых завес.В безумных встречах и туманных спорахНа перекрестке удивленных глазНевидимый и непонятный шорохПод пеплом вспыхнул и уже погас.И как туманом одевает лица,И слово замирает на устах,И кажется – испуганная птицаМетнулась в вечереющих кустах.1908 (1909?)«В морозном воздухе растаял легкий дым…»
В морозном воздухе растаял легкий дым,И я, печальною свободою томим,Хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне,Исчезнуть навсегда… Но суждено идти мнеПо снежной улице в вечерний этот час.Собачий слышен лай, и запад не погас,И попадаются прохожие навстречу –Не говори со мной – что я тебе отвечу?1909«Истончается тонкий тлен…»
Истончается тонкий тлен –Фиолетовый гобелен,К нам – на воды и на леса –Опускаются небеса.Нерешительная рукаЭти вывела облака,И печальный встречает взорОтуманенный их узор.Недоволен стою и тих,Я, создатель миров моих, –Где искусственны небесаИ хрустальная спит роса.1909«Ты улыбаешься кому…»
Ты улыбаешься кому,О путешественник веселый,Тебе неведомые долыБлагословляешь почему?Никто тебя не проведетПо зеленеющим долинамИ рокотаньем соловьинымНикто тебя не позовет, –Когда, закутанный плащом,Несогревающим, но милым,К повелевающим светиламСмиренным возлетишь лучом.<Не позднее 13 августа> 1909«В просторах сумеречной залы…»
В просторах сумеречной залыПочтительная тишина.Как в ожидании винаПустые зыблются кристаллы,Окровавленными в лучах,Вытягивая безнадежноУста, открывшиеся нежноНа целомудренных стеблях:Смотрите: мы упоеныВином, которого не влили.Что может быть слабее лилийИ сладостнее тишины?<Не позднее 13 августа> 1909«В холодных переливах лир…»
В холодных переливах лирКакая замирает осень!Как сладостен и как несносенЕе золотострунный клир!Она поет в церковных хорахИ в монастырских вечерахИ, рассыпая в урны прах,Печатает вино в амфорах.Как успокоенный сосудС уже отстоенным раствором,Духовное – доступно взорам,И очертания живут.Колосья, так недавно сжаты,Рядами ровными лежат;И пальцы тонкие дрожат,К таким же, как они, прижаты.1909«Озарены луной ночевья…»
Озарены луной ночевьяБесшумной мыши полевой;Прозрачными стоят деревья,Овеянные темнотой, –Когда рябина, развиваяЛисты, которые умрут,Завидует, перебираяИх выхоленный изумруд, –Печальной участи скитальцевИ нежной участи детей;И тысячи зеленых пальцевКолеблет множество ветвей.1909«Твоя веселая нежность…»
Твоя веселая нежностьСмутила меня.К чему печальные речи,Когда глазаГорят, как свечи,Среди белого дня?Среди белого дняИ та – далече –Одна слеза,Воспоминание встречи;И, плечи клоня,Приподымает их нежность.1909«Не говорите мне о вечности…»
Не говорите мне о вечности –Я не могу ее вместить.Но как же вечность не проститьМоей любви, моей беспечности?Я слышу, как она растетИ полуночным валом катится,Но – слишком дорого поплатится,Кто слишком близко подойдет.И тихим отголоскам шума яИздалека бываю рад –Ее пенящихся громад –О милом и ничтожном думая.1909«На влажный камень возведенный…»
На влажный камень возведенный,Амур, печальный и нагой,Своей младенческой ногойПереступает, удивленныйТому, что в мире старость есть –Зеленый мох и влажный камень –И сердца незаконный пламень –Его ребяческая месть.И начинает ветер грубыйВ наивные долины дуть;Нельзя достаточно сомкнутьСвои страдальческие губы.1909«В безветрии моих садов…»
В безветрии моих садовИскусственная никнет роза;Над ней не тяготит угрозаНеизрекаемых часов.В юдоли дольней бытияОна участвует невольно;Над нею небо безглагольноИ ясно, – и вокруг неяНемногое, на чем печатьМоих пугливых вдохновенийИ трепетных прикосновений,Привыкших только отмечать.«Бесшумное веретено…»
Бесшумное веретеноОтпущено моей рукою.И – мною ли оживлено –Переливается оноБезостановочной волною –Веретено.Всё одинаково темно;Всё в мире переплетеноМоею собственной рукою;И, непрерывно и одно,Обуреваемое мноюОстановить мне не дано –Веретено.1909«Если утро зимнее темно…»
Если утро зимнее темно,То холодное твое окноВыглядит, как старое панно.Зеленеет плющ перед окном,И стоят под ледяным стекломТихие деревья под чехлом –Ото всех ветров защищены,Ото всяких бед огражденыИ ветвями переплетены.Полусвет становится лучист.Перед самой рамой – шелковист –Содрогается последний лист.1909«Пустует место. Вечер длится…»
Пустует место. Вечер длится,Твоим отсутствием томим.Назначенный устам твоим,Напиток на столе дымится.Так ворожащими шагамиПустынницы не подойдешьИ на стекле не проведешьУзора спящими губами;Напрасно резвые извивы –Покуда он еще дымит –В пустынном воздухе чертитНапиток долготерпеливый.1909«В смиренномудрых высотах…»
В смиренномудрых высотахЗажглись осенние Плеяды.И нету никакой отрады,И нету горечи в мирах.Во всем однообразный смыслИ совершенная свобода:Не воплощает ли природаГармонию высоких числ?Но выпал снег – и наготаДеревьев траурною стала;Напрасно вечером зиялаНебес златая пустота;И белый, черный, золотой –Печальнейшее из созвучий –Отозвалося неминучейИ окончательной зимой.1909«Дыханье вещее в стихах моих…»
Дыханье вещее в стихах моихЖивотворящего их духа,Ты прикасаешься сердец каких –Какого достигаешь слуха?Или пустыннее напева тыТех раковин, в песке поющих,Что круг очерченной им красотыНе разомкнули для живущих?1909«Нету иного пути…»
Нету иного пути,Как через руку твою –Как же иначе найтиМилую землю мою?Плыть к дорогим берегам,Если захочешь помочь:Руку приблизив к устам,Не отнимай ее прочь.Тонкие пальцы дрожат;Хрупкое тело живет:Лодка, скользящая надТихою бездною вод.1909«Что музыка нежных…»
Что музыка нежныхМоих славословийИ волны любовиВ напевах мятежных,Когда мне оттудаПротянуты руки,Откуда и звукиИ волны откуда –И сумерки тканейПронизаны телом –В сиянии беломТвоих трепетаний?1909«На темном небе, как узор…»
На темном небе, как узор,Деревья траурные вышиты.Зачем же выше и всё выше тыВозводишь изумленный взор?Вверху – такая темнота –Ты скажешь – время опрокинулаИ, словно ночь, на день нахлынулаХолмов холодная черта.Высоких, неживых деревТемнеющее рвется кружево:О месяц, только ты не суживайСерпа, внезапно почернев!1909«Сквозь восковую занавесь…»