- -
- 100%
- +
– Ты хорошо себя чувствуешь?
– Да. Только забыл покормить птицу. – Джек крепко сжал руку Стюарта.
– Ладно, я покормлю перед сном. Я уже готов лечь спать, а ты?
– Сейчас, только докурю сигару. Стюарт поцеловал его:
– Я заведу будильник на семь.
Он покормил Локки, налил в раковину воды, чтобы замочить кастрюли и сковородки, выпил снотворное и лег в кровать. После бренди и сигары в желудке творилось неладное. Он схватил книгу и сел, слушая, как Джек бродит по гостиной под меланхоличную мелодию Чета Бейкера.
Стюарт почувствовал запах сигары – должно быть, Джек прикурил следующую и еще не скоро пойдет спать. Он надеялся, что сегодня вечером они займутся любовью – когда он почувствовал тепло руки Джека, в нем с новой силой проснулось чувство близости, только усилившееся от присутствия Джейн и Лейлы. Уже месяц между ними ничего не было. Не то чтобы он считал… Хотя считал, конечно. Просто старался не слишком беспокоиться. У Джека была бессонница. Он много работал – создавал клиентскую базу данных – и вообще взвалил на себя слишком много. Джек сказал, что Стюарт не должен принимать это на свой счет, но как же этого не делать? Ладно, с завтрашнего дня надо за себя взяться. Без отговорок. Стюарт серьезно займется собой, так что Джек не сможет отвести от него глаз, бессонница там или нет.
Он пытался сосредоточиться на книге – исследование по антропологии африканских бушменев под названием «Безобидные люди». Казалось, запах сигарного дыма становился все сильнее, обостряя его тошноту, состояние, которое предупреждало о надвигающейся мигрени.
– Я чувствую запах сигар! – громко воскликнул он.
– Что, дорогой? – крикнул Джек в ответ.
Стюарт вздохнул. Они все еще не привыкли жить в такой большой квартире. Их жилище в Сан-Франциско было таким маленьким, что можно было разговаривать, не повышая голоса, находясь в разных комнатах.
– Ты куришь в доме!
– На улице очень холодно.
– Ты убьешь птицу.
– Я уже почти докурил.
– Пожалуйста, потуши сигару или иди на улицу. Меня тошнит от этого запаха. Ты скоро придешь?
– Что, дорогой? – переспросил Джек.
Стюарт закрыл дверь в спальню, ничего не ответив. Проверил будильник, выключил свет и почти сразу уснул.
В два часа Джек все еще был на ногах. Ему настолько не хотелось спать, что мысль о том, чтобы лечь в постель, даже не приходила в голову. Он налил себе еще бренди, пролистал свежий номер «Деталей» и «Ярмарку тщеславия», которую читал Стюарт, отрезал и поджарил два кусочка подорожника, к которым потерял интерес сразу же, как только они оказались на тарелке. Включил телевизор, не нашел ничего интересного ни на одном из шестидесяти четырех каналов и выключил его, включил радио – Джон Колтрэйн на этот раз, – и, когда не сработало и это, он прибег к последнему испытанному средству – поставил кассету с Робертом Митчемом[8]. Он особенно любил «Ночь охотника», фильм, который продолжал завораживать его даже после доброй дюжины просмотров. Приготовив в микроволновке попкорн, он заварил чай и запустил видео.
Но даже после того, как просмотрел свои любимые моменты, он не смог сосредоточиться. Попкорн был омерзителен. Если вдуматься, сегодня вечером все было таким.
Джек подкрался на цыпочках к двери спальни, услышал глубокое дыхание Стюарта и пошел обратно в гостиную. Даже птица уже спала.
Он взял ключи от машины. Недавно вышел новый альбом Джилиан Уэлш, и Джек хотел бы его послушать. Сейчас самое время заехать в ночной музыкальный магазин и найти что-нибудь свеженькое.
На улице Джеку стало жарко, голова закружилась. Он прошел мимо своей машины и понял, что совсем не хочет идти в магазин за дисками. За три часа он так и не придумал, чем заняться. Журналы, видео – это все равно как пытаться остановить поток воды бумажной тарелкой. Внутри разгоралось ощущение беспокойства, словно жажда наркотика – много лет назад, когда он увлекался коксом, у него было то же самое чувство. Он помнил эту пустоту, которую ничто не могло заполнить, ничто, кроме наркотика, чем бы он ни пытался отвлечься. Все, что не было наркотиком, было против него.
Он просто прогуливался, ничего больше, – в сторону корейского магазина. Желание и нежелание того, чтобы тот парень был там, разделило его на две равные половинки.
В последнее время на него накатывали приступы отчаянной ненависти к себе – казалось, он мог убить себя, не раздумывая ни секунды, – или полного равнодушия, как будто его мозг транслировал картинки внешнего миpa в пустоту. И внутри у него было пусто, жизнь не имела ни ясной формы, ни цели.
Около бакалейного магазина Джек замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он смотрел в окно на банки с тигровым бальзамом и зеленым чаем. Он огляделся – улицы были абсолютно пусты. Передохнув, он собрался идти, как вдруг из-за дома вышел парень. Уголки губ были приподняты в улыбке, и он отбросил окурок ковбойским движением – мальчишеское подражание какому-то фильму, смешное и трогательное.
– Как дела? – сказал парень. Он подошел к Джеку ближе, настолько близко, что тот почувствовал запах его кожи – мускус и свежесть; так пахнут только юноши, сочетание, всегда напоминавшее Джеку запах сена и напряжения. – Я не был уверен, что ты придешь.
Джек вздрогнул. Фраза прозвучала так, словно была заготовлена заранее. Когда Джек встретил этого мальчика напротив бакалеи, то сказал всего лишь: «Может, еще столкнемся как-нибудь здесь». Свидания он точно не назначал. Джек посмотрел в окно магазинчика, совершенно не уверенный в правильном понимании сигнала. Мальчишка вечно околачивался на этом углу, ловил взгляд Джека и улыбался каждый раз, как Джек входил в магазин. Парень был очарователен в белой обтягивающей футболке и спортивных шортах. Кожа, светло-коричневая и одновременно золотистая, казалась настолько гладкой, что у Джека задрожали губы от желания, такого сильного, что ему пришлось облокотиться на витрину с мясными деликатесами, притворяясь, что изучает причудливые части животных – поросячьи ноги, вымя и что-то похожее на половину головы коровы, упакованное в целлофановую оболочку. Голова лежала на пластиковом поддоне, остекленевший глаз был черным, как ночь без снов.
Парень был испанцем – хотя бы наполовину. Длинные руки и ноги – как у жителей Северной Испании, скульптурные скулы и широкий, высокий лоб. Черные вьющиеся волосы, не закрывавшие уши. Джек почти влюбился в эти ушки – аккуратные и перламутровые, словно раковины, и в эти ослепительно белые и ровные зубы. Насколько Джек мог судить, на его теле практически не было волос, не считая легкого пушка на ногах и руках.
Парень попросил огоньку. Джек, порывшись в карманах, нашел спички, дал ему прикурить, а потом закурил сам. На длинных загорелых пальцах мальчика красовался великолепный маникюр. Они поговорили о погоде, о жаре, и Джек даже пошутил, что мясо в лавке выглядело так, словно мясником там работал Дамер.[9]
Но сейчас Джек не был уже уверен в том, чего он хочет. Был ли мальчишка профессионалом? Вряд ли – миссис Ким никогда бы не допустила такого, быстро бы разобралась что к чему и вызвала полицию.
Джек повернулся к парню, тот внимательно на него смотрел:
– Как тебя зовут?
– Гектор.
Джек пожал протянутую руку.
– Не хочешь со мной прогуляться?
– А куда? – спросил Гектор.
– Может, в парк?
– А у тебя есть машина? На машине было бы лучше.
– Есть, но сегодня я гуляю. – Конечно, он мог пойти за машиной, но ему не хотелось, чтобы Гектор увидел его БМВ стоимостью сорок тысяч долларов.
Джек улыбнулся, взял Гектора за руку и повел за магазин, где стояли мусорные бачки. Здесь было тепло. Джек затащил юношу под небольшой тент, прислонил к стене здания, прижался к его телу и поцеловал. Губы Гектора были мягкими, а его рот излучал прохладу, как бьющий из-под земли ключ. Джек провел языком по белоснежным, ровным зубам Гектора, обхватил его бедра, немного покачивая их, обнял узкую талию и упругий живот, затем запустил руку ему в штаны и коснулся шелковистых волос. Он опустился на колени и прикоснулся губами к члену юноши, наслаждаясь мускусным солоноватым вкусом первых капель его нектара. Он представлял Гектора в какой-нибудь тропической местности, в Гондурасе или Гватемале, на пыльной улице, где торговцы продают дыни и яркие ткани. Закрыв глаза, не обращая внимания на вонь капусты и сгнивших фруктов, распространяющуюся из мусорных бачков, он видел себя с Гектором в кровати из кованого железа, с белоснежными простынями и красным бархатным покрывалом. С белыми атласными подушками, расшитыми черными и золотыми стилизованными птичками. Торопливая испанская речь с улицы внизу, вращение блестящих лопастей вентилятора и тонкий аромат роз. Он представлял, как Гектор обхватит его загорелыми ногами, и изящная, загорелая фигура будет контрастировать с абсолютно белыми простынями.
Гектор поднял Джека и поцеловал его – неловкий детский поцелуй, сразу выдавший в нем профессионала. Этому быстрому и бесчувственному поцелую он, вероятно, научился у женщин. Парень притянул Джека, лаская его.
– У тебя есть резинка? – спросил Джек. Гектор покачал головой:
– У меня все в порядке, я проверялся.
– Все же… – сказал Джек. Сначала они со Стюартом проверялись каждые шесть месяцев, но с тех пор как переехали в Бостон, расслабились. Стюарт никогда не изменял ему, за исключением того раза, о котором сам рассказал, и Джек не изменял Стюарту. Однажды это произошло, еще до того, как они переехали из Сан-Франциско, – двухнедельный кутеж с полудюжиной или около того безликих случайных связей, но каждый раз он предохранялся. Ну, за исключением двух раз, но то были мужчины здоровые как быки, просто любопытные бисексуалы из бара, пренебрегшие загородной поездкой с семьей или воскресной службой.
Около года назад, через месяц после переезда, Джек испугался по-настоящему: это было похоже на грипп, по ночам его кидало в жар, и все сопровождалось непрерывным кашлем и высокой температурой. Он понимал, что донимавшие его на протяжении недели симптомы могут быть ранними признаками сероконверсии. Чтобы быть уверенным, Джек позвонил на горячую линию по вопросам СПИДа. Молодая девушка на другом конце провода сказала, что без анализов нельзя ничего утверждать, но при сероконверсии жар по ночам не прекращается и кашель тоже. Через четыре дня болезнь ушла, по утрам простыни были сухими. Джек решил, что это был грипп.
Джек провел рукой по волосам Гектора, посмотрел в его глаза, когда прильнул к крепкому, узкому и подтянутому телу. Он двигался медленно. Мальчик закрыл глаза; его губы сжались, он облокотился на стену, чтобы удержаться.
– О! – сказал Джек. – Ты великолепен!
Он чувствовал себя удивительно спокойно, думая о том, что может заразиться. Какая-то маленькая любопытная частичка в нем хотела испытать на себе, что это такое – опасность болезни, когда на самом деле этой опасности нет. Когда его сестра забеременела, она попыталась описать свои ощущения. «Это словно маленькое существо внутри, одновременно и частичка меня, и нет, – говорила Сьюзан. – Мне все чаще приходит в голову, как сильно я связана с матерью и бабушкой и всеми, кто был до них. Я чувствую непрерывность времени».
Именно это испытывал Джек, когда представлял себе, что может быть инфицирован. Ему представился круг тех, кого он когда-то любил, и их любовников и любовников их любовников, соединенных вирусом, безжалостным ребенком, который рождается снова и снова.
– Ты такой красивый. – Он поцеловал Гектора в шею, слизал капельки пота на его ключице и подумал, как же ему пережить завтрашний день, и послезавтрашний, не встретившись с мальчиком. Опустив голову на плечо Гектора и вдыхая аромат чистого белья, Джек представил, как мать стирает сыну рубашку, мокрую от пота. На какое-то мгновение Джека огорчила мысль о невинной матери мальчика, которая заботится о нем. А может быть, у Гектора есть подружка? Джек содрогнулся, поцеловал прохладный нос Гектора и провел губами по изящным дугам шелковых бровей.
Парень привел в порядок одежду, достал из пачки две сигареты и протянул одну Джеку:
– Может, ты дашь денег мне на такси? И еще немножко накинешь сверху, меня уволили на прошлой неделе.
Джек кивнул и достал из бумажника пятьдесят баксов. Вот и все. Джек знал таких людей: Гектор не был ни проституткой, ни гомосексуалистом в поисках партнера, он всего лишь извлекает выгоду из обстоятельств. Наверняка он не раз получал предложения определенного рода – и научился получать от этого прибыль.
– Позволь спросить, Гектор, тебе понравилось? Гектор пожал плечами:
– Конечно, понравилось. В любом случае, мне понравился ты. – Он улыбнулся.
Джек удержался от вопроса, когда они смогут увидеться снова и живет ли парень с мамой или с подружкой.
– Мне нужно идти, приятель, – сказал Гектор. – Будь здоров.
– И ты тоже. – Джек одарил его улыбкой в стиле Роберта Митчема, улыбкой, которая очаровывает мужчин на обоих побережьях.
Он докурил сигарету и собрался домой, но передумал. Ему надо было немножко прогуляться, прежде чем вернуться к Стюарту.
Джек шел мимо темных витрин магазинов и университетских баров, откуда доносилась невыносимо громкая музыка и пронзительный женский смех. Было бы неплохо выпить порцию скотча, но ему совсем не хотелось заходить в одно из таких заведений, переполненных толстыми студентками с отвратительными бедрами и их самцами-приятелями.
Обычно он не был таким человеконенавистником. Беседа о ребенке с Джейн и Лейлой привела его в странное настроение. Он был удивлен, а затем потрясен своим желанием стать отцом. Сейчас он понимал, что именно из-за Стюарта это имело для него значение – чтобы Стюарт стал отцом его ребенка.
Джек прошел еще один квартал. Бар в конце улицы выглядел вполне многообещающе: темный и тихий. Он украдкой заглянул в открытую дверь. Над стойкой висел работающий телевизор. В зале сидело человек двенадцать. Несколько парочек расположились в кабинках. Двое молодых мужчин играли в бильярд. Джек вошел, заказал двойную порцию чистого скотча и уставился в телевизор. Он быстро выпил и тихо сидел, пока алкоголь затуманивал голову, но мысли постоянно возвращались к двум проблемам: красота Гектора и любовь к Стюарту. Только из-за сильной любви к Стюарту он трахнул Гектора. Все другие мужчины были просто дорогами, приведшими его к Стюарту, – как можно объяснить это кому-нибудь? Те мужчины были лишь способом исправить его полную поглощенность, растворенность в Стюарте. Его любовь к Стюарту была такой постоянной и прочной, что Джек сбился с верного пути. Или, может быть, это была просто жадность, простая и в чистом виде? Потому что Стюарт обладал всем, что нужно Джеку. И как тут не поддаться соблазну? Как можно прийти в магазин и не нагрузить тележку доверху продуктами, которые никогда не съешь? Можно ли отказаться от того, чего тебе сейчас хочется? Каждый хочет верить, что его ждут еще тысячи походов в магазин, в котором продается абсолютно все.
Глава III
Волшебство – дитя веры
Анна проснулась намного раньше будильника, поставленного на шесть, и отправилась на кухню приготовить кофе. За месяц, прошедший со дня рождения, она ни разу не выспалась нормально. Проще было не бороться с бессонницей, а просто начинать день тогда, когда он начинается сам.
Было четыре тридцать, достаточно далеко до восхода, даже летнего, достаточно времени для того, чтобы провести несколько часов за инструментом. На следующий день была назначена первая репетиция, а через две недели должен был состояться первый летний концерт. Анна все еще не могла одолеть Рахманинова, его вечно ускользающую Пятую, казавшуюся хаотическим нагромождением звуков, которые просто отказывались собираться в мелодию. Ноты, словно маленькие зверьки, разбредались по уголкам ее мозга, соскальзывали ненадолго в кисти, но прежде чем смычку удавалось извлечь звук, все семь в ужасе уносились прочь.
Позанимавшись почти час, Анна отложила виолончель и подошла к окну. Машина Майка стояла на улице – хороший знак, – наверно, он припарковал ее прошлым вечером. Неделю или две назад Грета перестала звонить по вечерам, и Анна пришла к выводу, что Майк наконец-то начал приезжать домой вовремя.
Она бегло просмотрела газету, вымыла оставшуюся с вечера посуду, пролистала несколько студенческих работ по бактериальным инфекциям и протерла кухонный пол. В восемь часов, когда она наконец снова взяла виолончель, зазвонил телефон.
– Это я, – сказала Грета.
– Вот так номер! Какие новости на этот час? – Анна смотрела на фиолетовые отпечатки пальцев на нотном листе. Это красящее вещество, которое использовалось для медицинских слайдов, казалось, въедалось в кожу. Она осмотрела виолончель, чтобы убедиться, что не оставила отпечатков на дереве. Инструмент был очень дорог Анне, его подарил Хью, когда она снова начала играть. Он купил ей виолончель на сороковой день рождения. Это был инструмент из Австрии с очень красивым, грустным и ярким звуком, ноты скользили, словно золотые отсветы заката на гладкой озерной воде.
– Ты сейчас очень занята? – спросила Грета.
– Собираюсь раздвинуть ноги для Сергея, этого мрачного сукиного сына.
– Для кого?
– Для мистера Рахманинова. Я хочу позаниматься.
– Тогда ладно. Возвращайся к своему занятию.
– Нет, подожди. Я уже отвлеклась. Что случилось?
– Майк собирается в офис, мне нужно ехать на репетицию. – Группа Греты «Без звука» открывала летний симфонический сезон. – А моя машина снова в автомастерской. Не одолжишь свою?
– Конечно. Если вернешь ее к двум часам. – Анна нашла студентку для присмотра за группой поддержки пациентов, больных СПИДом, и договорилась с ней о встрече у Ника Мозеса во второй половине дня. – Нет, знаешь что, я отвезу тебя в город, а потом заберу. Мне все равно нужно в госпиталь.
– Ты уверена? – спросила Грета. Анна ответила, что вполне.
Репетиции Греты проходили в Кембридже, на старом складе около Гарвардской площади. В оркестре было, насколько Анна могла предположить, двадцать или тридцать детей в возрасте от шести до десяти лет. Анна села в одно из откидных кресел, собираясь посмотреть часть репетиции. Родители сидели в стороне, некоторые вставили в уши затычки – когда заиграла музыка, она поняла почему: басы были включены на полную громкость, чтобы дети могли чувствовать вибрацию. Грета сказала, что это только на репетициях, во время представления низкие частоты уравновешиваются, и дети будут полагаться на счет, а не на ритм.
– Так, родители! – возгласила Грета на весь зал. – Мы начинаем репетиции в костюмах, надеюсь, что они уже куплены. Да! И не забудьте начесать седые парики для тех, кто играет Бетховена. Представьте себе что-то большое – птичье гнездо, например. Представьте полусумасшедшего гения. – Грета подняла вверх портрет Бетховена с всклокоченными, стоящими дыбом волосами. – Нам нужен именно такой внешний вид.
Она повернулась к детям, которые выходили на сцену. Старшие надели костюмы в виде гигантских поролоновых ушей, их лица были раскрашены в черный цвет и обрамлены «испанским мхом», чтобы изобразить отверстие слухового канала и волоски внутри него. Маленькие дети были одеты как кукурузные початки.
Музыка звучала так громко, что у Анны заболели барабанные перепонки.
Глядя на сцену, Анна представила себе кукурузное поле, по которому гулял ветер. Дети пели громко, как их учила Грета: почувствовать звук в своих диафрагмах прежде, чем послать вибрацию и воспроизвести его в связках. Анна была поражена: голоса звучали на удивление гармонично, учитывая, что ни один ребенок не слышал голосов хора.
Дети пели: «Мы кукуруза, и мы умеем слышать. Мы слышим початки, которые рядом с нами».
Старшие дети, изображавшие человеческие уши, стояли позади и пели в контрапункте с кукурузными початками. Грета рассказывала Анне, что эта часть была особенно сложной, – ведь стоящие сзади дети не могли определить по губам, что поют стоящие спереди. Но Грете чудесным образом удалось справиться с задачей. Анна поняла, что все это – просто демонстрация и переживание веры. Каждый ребенок верит в то, что звуки, которые они издают, сольются в единое целое.
Девочка, изображающая ветер, в длинных воздушных лентах, сплетенных в прозрачную мантию, носилась по сцене и притворялась, что шепчет в кукурузные початки. Затем дети начали петь и танцевать, на этот раз без музыки. Основная сюжетная линия заключалась в том, что молчание для растений и животных было способом, посредством которого мудрость направлялась с небес на землю. Создания, которые пользовались языком, слышали только немое бормотание.
В финале появились три Бетховена, которые вошли на сцену слева, – один с альтом и двое со скрипками. Трио играло первую часть из Пятой симфонии, без нот и без ошибок, насколько Анна могла слышать. Представление закончилось тем, что вернулась девочка-ветер и объявила: «Волшебство – это дитя веры».
– Хорошо! – Грета захлопала, выражая признательность всем детям. – Очень, очень хорошо. Бетховены – просто чудо. Давайте прогоним все еще разок.
Анна поймала Грету, когда та перематывала кассету:
– Я приеду за тобой до пяти.
– Здорово, а? – Грета кивнула в сторону сцены и улыбнулась.
– Это неописуемо прекрасно.
До встречи в больнице оставалось еще два часа. Бессонница всегда будто придавала ей ускорение: она неслась сквозь мир, и все получалось у нее намного быстрее, чем в обычном состоянии. Выпив кофе, она пошла в огромный книжный магазин и почти час бесцельно бродила между стеллажами, пока не задержалась у секции «Путешествия. Приключения». На глаза ей попалась книга очерков, написанная женщинами-охотницами. На обложке дамочка среднего возраста держала голову убитого бизона, словно ожидая, что тот улыбнется в камеру. Анна бегло просмотрела книгу, положила обратно, а затем снова взяла и сунула под мышку. Затем сняла с полки еще одну – о женщине, которая охотилась в Африке на антилоп. Эту она тоже купит. Анна никогда не интересовалась охотой, даже мясо ела очень редко, так что она и сама не могла понять, зачем покупает эти две – нет, уже три книги (она взяла еще автобиографию охотницы на оленей) и зачем кладет в карман рекламную листовку женской охотничьей группы. Дети из оркестра Греты каким-то образом выбили ее из колеи. Особенно восхитительные Бетховены.
Когда Анне было двадцать три года, она находилась на пике своей музыкальной карьеры, но тогда она об этом не подозревала. В то время она была на пике своих исполнительских возможностей – несмотря на то, что с годами она отточила приемы и стала мудрее. В молодости она время от времени играла Рахманинова, а еще – Сен-Санса, которого очень любила. Но сейчас, через тридцать лет, Анна даже не вспоминала о его музыке. Наверное, думала она, это каким-то образом связано с эмоциональностью. Когда она была молодой, его произведения казались ей переполненными эмоциями, а потому – более понятными. Тогда Анна даже не думала, что со временем мрачная выразительность поздних произведений Бетховена или размеренная скорбь сюит для виолончели Баха станут ей ближе.
Анна вспомнила, как одним поздним вечером, сбежав из-за внезапного приступа меланхолии с занятий, играла она Сен-Санса – давным-давно, когда еще училась в колледже. Она стояла тогда у окна и смотрела на косые лучи октябрьского солнца, скользящие по брусчатке двора. В то время она чувствовала каждую ноту и могла погружаться в музыку до самого ее дна.
Она направилась к машине. А что если на самом деле она – одна из тех женщин, которым нравится охотиться на львов в Африке? Независимая и дикая, не озабоченная правилами поведения и утонченными манерами. Женщина, не имеющая понятия о том, что такое личный или профессиональный крах, сосредоточенная на волнении и опасности сумерек, опускающихся на Серенгети. Невозможная версия ее самой: Анна, которая любит человечество и читает книги о сафари, и знает, как выследить оленя. Может быть, мужчина рядом, тот, с которым можно встретить старость. Спокойные дни и поездки за город. Анна уравновешенная, Анна благоразумная, с хорошим аппетитом и здоровым сном. «Я не принц Гамлет и не был им никогда – строка, отбившаяся от забытого стихотворения, услышанного когда-то на занятиях по литературе, все вертящаяся в голове. – Я не пара лап, скребущая по дну океана».
Анна обнаружила Эми и Ника в самом углу больничного кафетерия.
Эми как будто вполне соответствовала условиям Ника – хорошие знания в области иммунологии, сострадательность и ум. Но здесь, в госпитале, где пахнет болезнью, бетадином и формальдегидом, Анна почувствовала сомнение в своем выборе. Эми была совсем юной, но дело было даже вовсе не в этом. Она слишком хотела помочь. Сострадание, необходимое для работы с больными СПИДом, возможно, ничего общего не имеет с самопожертвованием как стилем жизни или поглощенностью чужими страданиями. Скорее, оно означает – понимать, что это никогда никому не поможет, и все равно продолжать делать свое дело.