Темная сторона демократии
- -
- 100%
- +
Теория демократического мира также утверждает, что государства, основанные на народном представительстве, отличаются миролюбием, редко ведут войны и почти никогда не воюют друг с другом (Doyle, 1983; см. критику в Barkawi & Laffey, 2001). Корни этой теории лежат в либеральном представлении, что, если народу дать возможность свободно выразить свою волю, это будет воля к миру. Как пишет Руммель (Rummel, 1994: 1, 12–27; 1998: 1), чем более авторитарный характер носит государство, тем больше вероятность, что оно будет убивать собственных или чужих граждан. «Власть убивает; абсолютная власть убивает абсолютно», – повторяет он как мантру. Это, безусловно, верно, но речь идет о тавтологии. Режимы, убивающие значительное число своих граждан, не могут считаться демократическими, поскольку грубо нарушают тот компонент демократии, который относится к гражданским свободам. Однако Руммель полагает, что социальный мир гарантируется электоральным компонентом демократии; он верит в то, что режимы, осуществляющие чистки, приходят к власти авторитарными средствами, а не путем свободных выборов.
Но число исключений из этого правила вызывает тревогу. Начиная с XVII в. европейские поселенцы были более склонны к геноциду, если они жили при конституционной власти, чем при авторитарном режиме. Наверное, поселенческие демократии правильнее описываются как этнократии, то есть демократии для одной этнической группы – именно так Ифтахель (Yiftachel, 1999) характеризует современную ситуацию в Израиле. Советский Союз и Югославия времен Тито обычно приглушали этнические конфликты, и их падение привело к межэтническим войнам, когда группы, составлявшие большинство, захотели основать этнократические режимы (Beissinger, 2002). Брасс (Brass, 1997) и Тамбиа (Tambiah, 1996) показывают, что на Индийском субконтиненте насилие на этнической почве возрастало в периоды предвыборных политических страстей и шло на убыль во времена военной диктатуры. «Мажоритарная демократия» была боевым кличем движения Hutu Power во время геноцида 1994 г., тогда как протестанты Северной Ирландии и жители Шри-Ланки обвиняли своих противников – католиков и тамилов – в подрыве (мажоритарной) демократии. Прямой связи между авторитарным характером государства и этническими чистками не существует.
Так же, как и я, Снайдер считает, что авторитарные режимы лучше справляются с межэтническим напряжением, чем демократии, если только последние уже прочно и стабильно не установились. Он полагает, что государства, недавно вставшие на путь демократизации, подвержены наибольшей угрозе этнонационализма. Снайдер отмечает, что, хотя отчеты Human Rights Watch видят виновников межэтнических войн в авторитарных режимах, в действительности во всех странах, которые они рассматривали: Шри-Ланке, Индии, Южной Африке, Ливане, Израиле, Румынии, бывшей Югославии, России, Армении и Азербайджане, – «недавно прошли выборы с открытым соперничеством, на которых сильные оппозиционные группы отличались большим национализмом, чем правительство» (Snyder, 2000: 267). Тем не менее Снайдер продолжает обвинять в подрыве демократизации злонамеренные, манипулятивные элиты: «Демократизация порождает национализм, когда мощные группы внутри нации… стремятся избежать передачи реальной политической власти среднему гражданину… Конфликты на националистической почве возникают как побочный продукт стремления элит убедить народ принять националистические идеи, сеющие рознь» (Snyder, 2000: 32). Это слишком простое объяснение. Отметим, что наиболее преступные авторитарные режимы имели специфическую форму. Режимы Сталина, Мао и нацистов представляли собой партократические государства, опирающиеся на массовые мобилизационные движения. Жестокости совершались, скорее, в направлении снизу вверх, когда активисты низших уровней сводили счеты с политическими и экономическими элитами. Партократические государства фигурируют во всех рассматриваемых мною случаях, относящихся к XX в. За исключением случаев, связанных с колониальным поселенчеством, где давление осуществлялось снизу вверх, самые страшные злодеяния обычно являются результатом непредсказуемых комбинаций давления сверху вниз, снизу вверх и «сбоку».
Политологи подметили также, что межэтнические войны чаще возникают там, где государство слабеет и разваливается. Переход к демократии делает непригодным обычный набор средств, используемых государством для управления конфликтами: старое государство рухнуло, а новое только формируется (Beissinger, 1998, 2002; Gurr, 1993: 361–363; 2000: 36, 236). Некоторые утверждают, что наибольшее количество массовых убийств, часто хаотичного и анархического характера, приходится на долю не сильных государств, а, напротив, государств-банкротов (Esty et al., 1998; Fearon & Laitin, 2003; Posen, 1993).
Однако в этой книге рассматриваются случаи этнических чисток, имеющих более направленный характер, для чего, как кажется, нужны правительства, сохраняющие определенную степень контроля. Режимы нацистов, младотурок и Милошевича нельзя назвать несостоятельными. Государства, подвергшиеся расколу и радикализации, представляют большую опасность с точки зрения этнических чисток, чем государства-банкроты. Действительно, существует связь между демократией и кровавыми чистками, но это связь более сложная и обоюдосторонняя, чем признают многие теоретики этатизма. Но опять-таки речь идет о конечной стадии процесса распада, восстановления и радикализации государства. Этот процесс мы должны объяснить.
Мотивы участия в чистках: рациональные, эмоциональные или нормативные?
Политологи, изучающие насилие на этнической почве, все больше прибегают к теории рационального выбора (сокращенно – рацтеория). Эта теория утверждает, что люди ведут себя как рациональные личности, стремящиеся к максимальной выгоде. Ее сторонники подчеркивают экономические мотивы, стремятся к наиболее простым объяснениям, опираясь на несколько несложных предположений касательно мотивов человеческих действий, и хотели бы (возможно, только в самых необузданных фантазиях) уложить человеческое поведение в алгебраические формулы.
Рацтеория полезна, но область ее применения ограничена. Лучше всего она действует в отношении конфликтов, имеющих утилитарную, экономическую основу. Лейтин (Laitin, 1998, 1999) показывает, что споры об официальных языках государств редко приводят к серьезному насилию, потому что в этих случаях возможен рациональный компромисс. Возьмем русскоязычное меньшинство, проживающее в Казахстане. Поскольку казахский язык является языком общественного сектора страны, русский может выучить его, чтобы увеличить свои шансы на трудоустройство. Он не должен отказываться от своей этнической принадлежности, поскольку может по-прежнему говорить по-русски дома. Лейтин выделяет точку перелома или кумулятивный эффект. Вначале русский может получать только небольшую выгоду от изучения казахского языка. Если он выучит этот язык, другие русские могут его отвергнуть, а казахи по-прежнему его не примут. Но если один или несколько подобных факторов начинают меняться, выгода от изучения казахского языка увеличивается, а от изучения русского – уменьшается, до тех пор, пока изучение обоих языков не становится одинаково выгодным. Когда польза от изучения русского и казахского уравнивается, тем самым достигается точка перелома, и начинается кумулятивный эффект – теперь все русские начинают учить казахский язык, знание которого становится выгоднее. Но если казахи по-прежнему отказывают русским в рабочих местах, кумулятивный эффект может поменять направление – русские начинают эмигрировать в Россию. Как пишет Лейтин, это происходит, «когда критическое число русских начинает думать, что критическое число русских думает, что критическое число русских уедет». Но даже эмиграция под давлением – это далеко не массовые убийства. Вопрос о языке – вопрос утилитарный, относящийся к работе, и люди могут сохранять этническую идентичность, используя более чем один язык.
Однако соперничающие языки могут рассматриваться не как секулярные, а как священные, выражающие единственно истинную веру. Суданцы убивают друг друга, решая вопрос, будет ли преобладать в их стране арабский или языки христианского мира. Серьезное насилие вспыхнуло и в постсоветских странах, хотя и не по поводу языка. Предметом спора оказались приграничные районы новых государств, где существовало этническое большинство и меньшинство. Соперничающие этнонационалистические движения претендовали на государственную власть над одной и той же территорией, причем меньшинство поддерживалось соседней страной (Beissinger, 2002: 287), как это сформулировано в моих тезисах 3 и 4. Здесь присутствуют мотивы как эмоциональные, так и утилитарные, и их непросто свести к рацтеории.
Правда, сторонники этой теории пытаются понять эмоции. Они сосредотачиваются на страхе. Вайгаст (Weigast, 1989) пишет, что, когда этнонационалисты говорят людям, что те являются мишенью для истребления, люди могут принять рациональное решение сражаться (или бежать), даже если вероятность истребления крайне низка. Ведь если это и правда случится, то наступит конец! Таким образом, насилие, которое кажется иррациональным, может быть вызвано страхом и носить превентивный характер. Каливас (Kalyvas, 1999) показал, что в Алжире некоторые этнические группы подвергаются резне, даже если в настоящий момент они кажутся довольно безобидными. Поскольку они могут представлять угрозу в будущем, лучше предвосхитить такое развитие событий. Рабушка и Шепсле (Rabushka & Shepsle, 1972) пишут, что по мере роста напряжения оба соперничающих сообщества начинают бояться своей гибели. В таком случае их элиты начинают соревноваться друг с другом в крайних формах этнического национализма. Тем самым более умеренные соперники теряют почву под ногами, и сообщество мобилизуется для насилия. В свою очередь, таким образом осуществляются худшие страхи другой группы, и страх уничтожения преобретает реальные очертания для обеих.
Эти сценарии носят вполне реальный характер, хотя могут показаться чрезмерно пессимистическими. Почему умеренные лидеры должны терять поддержку? Они могут предложить мир – вполне желательную цель. Поскольку войны и насилие стоят дорого, обеим сторонам следовало бы предпочитать дипломатические отношения. Фирон (Fearon, 1995) указывает три причины, почему война и насилие кажутся рациональными, хотя объективно таковыми не являются.
Дилемма безопасности (Posen, 1993): усилия каждой стороны по достижению собственной безопасности означают меньшую безопасность для противника. Эскалация заставляет оба сообщества искать защиту у собственных вооруженных сил или боевиков. Страх и чувство унижения ведут к необузданному кровопролитию, носящему превентивный характер. Это может объяснить странную, на первый взгляд, позицию многих убийц, считающих себя жертвами. Эта дилемма означает также, что обладание подавляющим военным превосходством в конфликтной ситуации ведет к соблазну нанести первый удар. Я отразил это в тезисе 4б.
Проблема несоблюдения договоров: эскалация происходит в результате того, что одна из сторон не дает четких обязательств по соблюдению договоров, в результате чего другая сторона тоже к этому не стремится. Еще Дюркгейм заметил, что «не все в договоре договорно». По его мнению, для того, чтобы договоры соблюдались, их участники должны подчиняться одним и тем же нормам. Человек руководствуется в своих действиях не только соображениями выгоды. Нужно также смотреть, каким образом возникают нормы, ценности и социальные идентичности и, исходя из этого, определять собственные интересы. Мы выполняем соглашения с теми, кому доверяем, но как возникает доверие и как оно угасает? Здесь нам нужно более социально ориентированное объяснение, чем предлагаемое сторонниками рацтеории.
Недостаточная или искаженная информация: информация доступна только одной стороне. Например, в ситуации «бряцания оружием» противоположная сторона может не знать, что противник блефует, а это ведет к дальнейшей эскалации. Санстейн (Sunstein, 2000) считает эту ситуацию очень распространенной. Он опирается на экспериментальные исследования и наблюдения над судами присяжных и приходит к выводу, что длительная дискуссия внутри группы часто стимулирует ее членов принять более крайние версии существовавших ранее взглядов. В периоды межэтнического напряжения группа уже может воспринимать «чужаков» в отрицательном свете. Чем больше ее члены общаются только между собой – тем выраженнее отрицательное отношение к находящимся вне ее. Однако опять-таки здесь идет речь о нормах, ценностях и идентичностях. Каким образом получается, что люди определяют себя прежде всего как члены этнической группы, а не придерживаются трансэтнической идентичности – например, классовой?
Проблема в том, что все три явления также предполагают наличие норм, ценностей и процессов формирования идентичности, о которых сторонники рацтеории ничего не говорят. Они обычно принимают, что идентичность этнических групп и межэтнические конфликты уже существуют. Действующие лица отличаются стабильностью. Но коллективных действующих лиц, вовлеченных в конфликт, слишком много, и некоторые формируются в ходе самого процесса эскалации. Идентичность, основанная на отношении к государству, классу, профессии, региону, поколению, гендеру и т. д., переплетается с этнической идентичностью, направляя этничность по новому руслу. Бейсинджер (Beissinger, 2002) отмечает, что с падением Советского Союза поднялась неожиданная волна конфликтов на этнонациональной почве, которые подпитывались эмоциями, общественными нормами, а также групповыми интересами. Участники конфликтов сами удивлялись тому, с какой скоростью они меняли приоритеты и политические стратегии. Толпы совершали преступления, на которые прежде не считали себя способными. Бывшие советские политики неслись на гребне волны этнического национализма, который они раньше презирали.
Главное – кровавые чистки редко выглядят рациональным действием. На каком основании немцы боялись евреев, составлявших всего 0,7 % населения Германии? Большинство групп, осуществляющих чистки, страдают больше, чем в случае, если бы они пошли на компромисс. Германия, Руанда и Югославия были разорены. Милошевич попал под суд, каждый третий лидер сербских парамилитарных формирований убит, а остальные боятся, что тоже будут уничтожены или отданы под суд. Неужели разум не подсказал бы им других путей?
Очевидный ответ состоит в следующем: а с каких это пор человеческие действия направляются разумом? Макс Вебер (Weber, 1978: I, 25) выделил четыре основных типа человеческих действий – целерациональные, традиционные, аффективные (то есть эмоциональные) и ценностно-рациональные. Целерациональные действия, которые изучаются сторонниками теории рацвыбора, безусловно, важны для человеческого поведения. Однако там, где отношения власти или этническая идентичность подверглись интернализации, мы можем не думая, без рационального расчета производить традиционные действия, если другие члены группы говорят нам, что мы находимся под угрозой. Тогда мы определяем свои интересы в терминах этой групповой идентификации. Только в ее рамках мы определяем свои личные интересы. Во время войны мы рутинно подчиняемся приказу убивать, даже если не испытываем ненависти к жертве. Далее, по мере эскалации межэтнических столкновений, начинаются аффективные действия. Любовь к собственной группе, страх, ненависть и гнев по отношению к другой могут одержать верх над соображениями практической пользы. Наконец, мы можем совершать ценностно-рациональные действия, преследуя определенные цели любой ценой. Это действия, имеющие идеологическую мотивацию. Когда люди готовы рисковать жизнью или убивать других ради своих ценностей, соображения практической пользы отодвигаются на задний план. Различия, введенные Вебером, представляются весьма важными при обсуждении этнических чисток. Ниже я буду обсуждать все четыре типа мотивов, когда речь идет об исполнителях чисток.
Рацтеория требует такой строгости и простоты, какие нельзя найти в реальном мире. Теоретические амбиции ее сторонников поистине замечательны: делается попытка реконструировать выбор, совершаемый многочисленными и меняющимися действующими лицами, включая ценности, традиции и эмоции, а также практические цели, в более широком и изменчивом контексте силы и власти. Правда, в моем тезисе 6 предложена рациональная реконструкция мотивов. Я делаю попытку обнаружить сменяющиеся планы этнических лидеров, формально обозначая их исходную основную цель как План А, а ее дальнейшие модификации как План Б, План В и т. д. Эта методология иногда оказывается слишком схематичной и рациональной, так как намерения часто темны и изменчивы. Тем не менее она окажется полезной, поскольку этническая чистка никогда не выдвигалась этнонационалистами как первоначальный план, и мы должны уметь реконструировать последовательную смену их целей. Однако здесь возникает более общий вопрос о мотивах.
Исполнители: обычные люди или фанатики?
Тысячи людей участвуют в кровавых чистках наихудшего рода. Свидетелей больше всего интересовал один вопрос: как, казалось бы, обычные люди могут осуществлять кровавые чистки? Часто проблема формулировалась в виде простого противопоставления: это обычные люди, как мы с вами, попавшие в исключительные обстоятельства, или идеологизированные фанатики?
Самый известный ответ на этот вопрос был дан в экспериментах Стэнли Милгрэма. Участникам эксперимента – простым американцам – было предложено проводить тесты на IQ для другой группы испытуемых. Те, кто давал неправильные ответы, должны были получать сильный электрический шок. Испытуемым объяснили, что ученые проверяют, может ли применение шока улучшить результаты IQ (причем экспериментаторы были одеты в белые лабораторные халаты!). 65 % этих обычных людей (между мужчинами и женщинами не было разницы) подчинялись, когда от них требовали причинить сильную боль, нажимая на рычаг в комнате, расположенной по соседству от комнаты жертвы. Нажимая рычаг, они могли слышать, как жертва кричит от боли за стеной. 30 % все равно соглашалось, если им предлагали самим вызвать шок, прижимая ладонь жертвы к пластинке, через которую пропускается электрический ток. Некоторые участвовали в эксперименте с энтузиазмом и, похоже, получали удовольствие от причинения боли. Но большинство пребывало в глубоком смятении. При более сильном шоке испытуемые кричали, чтобы экспериментатор остановился. Но, несмотря на сильный моральный и физический дискомфорт, они продолжали причинять боль, так как были не в состоянии противодействовать авторитету науки. Как комментирует Милгрэм (Milgram, 1974: 10), «некоторые были совершенно убеждены, что делают что-то не то, но не могли в открытую противоречить авторитету». Но Милгрэм не был таким садистом, как может показаться из-за его эксперимента. Боль симулировалась, «жертвы» были ассистентами экспериментатора, и электрический ток не передавался.
Милгрэм предполагает, что обычные современные люди способны на убийство, если приказ исходит от легитимного научного учреждения. Большее количество людей может пойти на непрямое убийство (из соседней комнаты), так что бюрократическое убийство из-за письменного стола совершить проще, чем убить самому. Не все исследования, проводившиеся в дальнейшем, подтверждают эти выводы. В одном исследовании обнаружилось, что большинство испытуемых отличает легкую боль от боли, способной причинить жертве вред. Такую боль они отказывались вызывать (Blau, 1993). Однако исследование, проведенное на студентах калифорнийских колледжей, вызывает еще большее беспокойство (по меньшей мере у меня, потому что я им преподаю). Их попросили играть роли заключенных и охранников в тюрьме. Эксперимент пришлось прекратить, когда студенты-охранники начали проявлять тенденцию к жестокости и авторитарности (Haney et al., 1973). Эти эксперименты показывают, что обычные люди способны на жестокость, если им дают на это право легитимные учреждения. Ни в одном эксперименте невозможно симулировать настоящее убийство, но регулярные скандалы показывают, что в таких учреждениях, как тюрьмы, психиатрические лечебницы и детские дома, нужно проявлять бдительность, чтобы работники не начали злоупотреблять своей огромной властью над находящимися там людьми.
В книге Милгрэма содержится много упоминаний «окончательного решения». Но его исполнители, так же как и в других случаях, были весьма многообразны. У исполнителей этнических чисток я нахожу девять основных мотивов.
Убийцы по идеологическим мотивам верят в справедливость кровавых чисток. Их особенно легко найти среди верхушки исполнителей, и их действия, по Веберу, носят ценностно-рациональный характер – кровавые средства, как они полагают, оправдываются высокими целями. Такая идеология может оказаться привлекательной в некоторых контекстах (таких, как война) или для групп сторонников – например, беженцев, которые уже пострадали от «чужаков». Эта идеология может привлечь также носителей определенных профессиональных субкультур. Среди врачей и биологов начала XX в. были особенно популярны биомедицинские модели этничности и расы. Но наиболее характерным идеологическим мотивом является лицемерное оправдание убийства как самозащиты. Убийца отвергает обвинение и заявляет, что сам является жертвой.
Убийцы из ненависти мотивированы более обыденной идеологией. Это особенно верно по отношению к рядовым исполнителям, разделяющим предрассудки своего времени и места и совершающими то, что Вебер называл аффективными (эмоциональными) действиями. Евреи, мусульмане и туземцы в колониях вызывали у своих убийц физическое отвращение. Все мы знаем фанатиков, которые в самых разных контекстах могут оправдывать плохое обращение с меньшинствами, которые им не нравятся, особенно если они чувствуют от них угрозу.
Убийц ради насилия привлекает сам акт убийства. Некоторым садистам он доставляет эмоциональное удовольствие. Значительно большее число людей насилие притягивает как возможность разрядиться или освободиться от тревожности. Джек Кац (Katz, 1988) описал «соблазны» насильственных преступлений в Соединенных Штатах. Он пишет, что убийство обычно представляет собой в высшей степени эмоционально насыщенное действие. Чаще всего ощущение угрозы ведет ко всеохватывающему чувству личного унижения, за которым следует праведный гнев, направленный на его преодоление. Как пишет Кац, «гнев питается ощущением униженности». Ненависть на этнической основе может перенести триаду «угроза – унижение – гнев» на коллективный уровень: хуту чувствуют, что власть тутси угрожает им и унижает их, и встреча с каждым представителем этой группы вызывает у них ярость. Власть грубой силы может вызвать ликование, как показывает любой школьный двор. Поскольку с помощью оружия можно преодолеть классовые различия, представители низших классов общества могут испытывать радость от власти над процветающими группами (такими, как евреи, армяне или тутси). Речь идет о худших чертах обычных людей. Существуют, однако, социальные группы, для которых насилие выступает как легитимный способ решения общественных проблем, – такие, как солдаты, полицейские, уголовные преступники, адепты силовых видов спорта или футбольные хулиганы.
Убийцы из страха чувствуют угрозу и боятся, что их убьют или покалечат, если они не будут убивать первыми. Они физически принуждаемы к убийству и часто стремятся его избежать. Такая мотивация носит целерациональный характер.
Убийцы ради карьеры работают в организациях, участвующих в проведении этнических чисток. Выполнение приказов об убийствах они воспринимают как материально выгодное, открывающее карьерные перспективы – или лишающее таковых, если они не принимают участие в убийствах. Это более характерно для этнических чисток, отличающихся бюрократическим характером.
Убийц ради материальной выгоды привлекают перспективы прямого экономического выигрыша, достигаемого грабежом или отъемом рабочих мест, бизнеса или собственности жертвы. Некоторых освобождают из тюрьмы в обмен на согласие убивать.
Дисциплинированные убийцы связаны со структурами легитимной власти, где неподчинение приказам считается преступным. Их главный мотив не столько страх, сколько необходимость рутинного подчинения директивам. Люди любой национальности в прошлом, настоящем или будущем могут превратиться в конформистов путем давления сверху. Из них могут выйти традиционные убийцы в веберовском смысле.
Убийцы за компанию принуждаются к конформизму в результате давления со стороны группы равных, особенно страха, что такая группа может отказать в эмоциональной поддержке. Тут можно вспомнить аффективные действия в веберовском смысле. Частично этим механизмом Браунинг (Browning, 1993) объясняет массовые убийства, совершавшиеся рядовыми немецкими полицейскими.