Художник теней

Пролог

Я резко открыл окно, намереваясь вылезти на примыкавшую к дому пожарную лестницу. Последний раз окинул взглядом своё очередное временное пристанище, чтобы убедиться, что ничего не забыл. Папка с картинами, портфель с документами, кистями и прочей мелочёвкой. Вроде ничего не забыл. В который раз сбегаю от проблем, обратив на себя много лишнего внимания. А ведь обещал сам себе больше не лезть на рожон и не высовываться, после смерти сестры клятвенно обещал завязать. Но ничего не могу с собой поделать, руки сами хватаются за краски и кисти.

В дверь постучали. Пауза. Снова стук, на этот раз громче. Пора бежать.

– Откройте! Полиция! – послышалось за дверью, после чего стучать стали чаще.

– Угу, обязательно, – кряхтя, буркнул я, забираясь на стул, чтобы вылезти в окно.

Залез. Уселся. Перекидываю ноги через подоконник. На улице, как назло, идёт дождь. Только бы не поскользнуться на мокрых от дождя ступеньках. А то потом сам себя не соберу. Последний взгляд через плечо… и делаю шаг в темноту…

ТРЕМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЕЕ

Убегая от проблем, рано или поздно встретишься с ними вновь.

Кисть плавно двигалась по холсту, оставляя за собой яркий бирюзовый цвет. Мазок, ещё мазок. Вот тут чуть потоньше, тут прям краски побольше, чтобы плотным слоем покрыла полотно. Теперь добавить чуть темного, обозначить тень, складку. Я откинулся на стул и посмотрел на результат. Нет, вот тут надо ещё светленького, тут бличок небольшой, будто солнце решило ненадолго спуститься вниз, на землю, к этой красивой девушке и её подруге, попить с ними кофе и полюбоваться окружающим видом.

Я критически осмотрел картину ещё раз. Взял в руки чистую кисть и стал изображать машину, которую было видно за спиной девушки. Немного боком, как будто водитель за рулём потерял управление и вот-вот врежется прямо в столик с сидящими за ним девушками. Дальше я уже не контролировал действия рук: немного чёрного, синий, теперь красный, совсем капельку, добавить серого, потом блик на лобовом стекле, а за ним – лицо водителя, на котором читалось обреченность, отчаяние, страх. Видно он пытался затормозить, но что-то ему мешало. Возможно, тормоза отказали, может он что-то объезжал и не справился с управлением, а теперь не успевает вывернуть руль и уклониться от столкновения. Снова красный. Много красного. Чёрный. Кисть делает мазки, очень похожие на красные капли. Это могло быть что угодно: капли гранатового сока, пролитого официантом, капли бордовой краски, которую расплескал бегущий прочь от происшествия маляр, что красил скамейку неподалёку. Но каким-то шестым чувством я знал, что это – кровь. Руки продолжали рисовать добавляя всё новые и новые мазки, накладывая новую краску поверх старой, постепенно скрывая безмятежное ранее изображение сидящих за столиком двух подруг. За таким знакомым мне столиком, ведь рисовал я кафе в паре кварталов от моего дома. Только девушек этих я не знал.

Наваждение прошло резко, как будто вынырнул из ледяной воды. Посмотрел на картину, пытаясь осознать, что это только что было. Вместо двух красивых девушек за столиком, на холсте теперь было изображено страшное ДТП во всех деталях: въехавшая боком в столик с девушками машина с покорёженными бампером и дверью; водитель автомобиля, чья голова была откинута назад, на спинку сиденья; переносица была перебита, лицо было заляпано кровью, которая стекла вниз на футболку, образуя страшные багровые пятна. Девушек на картине уже не было видно. Оставались лишь сломанные части стола, брызги кофе из чашек, чьи осколки валялись повсюду. Только чьи-то ноги было видно под колёсами машины, одна нога босая, на второй было видно босоножку с порванным ремешком. И кровь. Везде кровь. На колёсах, на ногах, на этой босоножке, под машиной целая лужа.

Я энергично растёр лицо ладонями. Нет, бред какой-то. Резко встал и накрыл картину куском ткани, который валялся у меня на столе. А то в глазах уже рябит от обилия красного, да и лицо водителя мне теперь будет в кошмарах снится. Надо что-нибудь выпить. Кофе хотя бы, чтобы прийти в себя.

Не успел я поставить чайник, как зазвонил домофон. Мельком глянул на часы – половина девятого. Пока вода закипала, пошёл узнавать, кого там принесло в столь ранний час.

– Братишка, приветики! – не успел я открыть дверь, как в квартиру ворвался разноцветный смерч, именуемый моей сестрой.

– Привет, привет, – только головой покачал. У кого-то с утра ещё и настроение хорошее бывает, надо же.

Лия, как всегда, ярко одета: зелёная рубашка со стразами, синие с потертостями штаны, ярко-рыжие волосы, искусный макияж, впрочем только подчеркивающий её внешность, а не наоборот. Серьги в проколотых в трех местах ушах звенели каждый раз, когда она вертела головой. Глаза разного цвета (один зелёный, второй – коричневый) зорко оглядели комнату, заметили краски на столе, мольберт с закрытой тканью картиной.

– Снова рисовал, художник ты наш, – Лия подскочила и пылко обняла меня, обдав хвойным запахом духов.

– А как же иначе. Я практически жить не могу без искусства, – я сцапал сестру в объятия.

– Позволь взглянуть, – систер уже пошла в сторону холста, намереваясь заглянуть под ткань.

– Как-нибудь в следующий раз, – я загородил картину собой прежде, чем она успела отдернуть ткань, – я ещё не закончил.

– Ладно, но только потом обязательно покажи, – Лия потрясла пальцем перед моим носом, а потом взъерошила мне волосы и поскакала на кухню, где уже закипел чайник.

Я пошёл следом за ней, чтобы увидеть, как она уже чуть ли не по пояс залезла в мой холодильник и с удовольствием в нём рылась.

– Ты уже завтракал? – донеслось из холодильника.

– Не, не успел, хотел как раз кофе выпить, перед тем, как ты пришла.

– Кофе это не завтрак. У тебя в холодильнике мышь уже повесилась, ты в курсе? – систер вынырнула на свет божий, явив помятую упаковку яиц и полбутылки молока.

Я только пожал плечами, насыпая себе в кружку две ложки кофе. Лия закатила глаза и включила газ на плите. Поставила туда сковородку и разложила рядом на тумбе яйца и поставила молоко.

– Сделаю омлет, хоть нормально поешь. А то похож на зомби, вставшего из могилы, который пролежал там до этого лет триста.

Я тяжко вздохнул и потянулся за чайником. Спорить с сестрой бесполезно, если уж она приняла решение, то идёт до конца. Её даже бульдозер не остановит.

– Кстати, отец позвал нас на воскресный ужин, – между делом сообщила Лия.

Я меланхолично размешивал в стакане кофе и три кусочка сахара:

– По какому поводу?

– А то ты не знаешь. Ему уже достаточно много лет, он написал завещание. Вот хочет по этому поводу видеть всех своих наследников. Алисия тоже придёт.

– Мммм… – неразборчиво промычал я, отпивая кофе.

– А можно по-человечески?! Я не понимаю твоё мычание, – Лия вылила в сковородку молочно-яичную смесь и потянулась за солью.

– Хорошо, приду. Только могу опоздать, у меня назначена встреча в этот день.

– Какая-такая встреча? – Лия скосила на меня глаза, перемешивая лопаткой наш будущий завтрак.

– С клиентом. У меня заказали семейный портрет, надо будет встретиться для обсуждения деталей, – я вновь глотнул кофе и зажмурился от удовольствия.

– О как! Поздравляю, братишка, – Лия светло улыбнулась и снова полезла в холодильник. На этот раз в морозилку.

– У тебя нет какой-нибудь зелени, укроп там, петрушка замороженная? – поинтересовалась она через полминуты.

– Неа. Хотя вроде бы был сушеный укроп. Посмотри в шкафу в коробке со специями.

Лия закрыла холодильник и с энтузиазмом атаковала мой шкаф. Искомая специя нашлась в недрах коробки, где я складывал пакетики с различными специями для разных блюд. Она щедро посыпала укропом почти готовый омлет и вновь помешала, добавив ещё щепотку соли. Спустя мгновение перед моим носом стояла тарелка, от которой шёл очень соблазнительный запах. Плюсы моей сестры: она шедеврально готовит, даже если продуктов мало.

– Итак, – Лия села напротив, плеснула себе кофе без молока и сахара и стала поглощать омлет, – какие у тебя планы на сегодняшний день?

Я задумался.

– Да никаких, хотел провести время за мольбертом.

– Ну уж нет. Одному Богу известно, когда ты последний раз выходил из дома. Тебе нужен свежий воздух и солнечный свет. А ещё не мешало бы пройтись по магазинам и прикупить тебе продуктов. А то ты так и будешь питаться одним кофе.

Я хмыкнул, сгребая остатки омлета с тарелки отправляя их в рот. Вкуснота! Да, с сестрой точно не поспоришь, если уж она решила вытащить меня из дома, то ей ничто не помешает это сделать.

– Ладно, уговорила, – я прожевал еду и запил это дело кофе, – но соглашаюсь только потому, что мне нужно будет прикупить красок для будущего заказа и холст.

– Отлично! Тогда допивай свой кофе и топай собираться, – она резко вскочила, сгребла тарелки со стола и отправила их в посудомойку.

Я одним махом допил кофе и направился в спальню. В момент, когда я искал в шкафу свою любимую рубашку, со стороны гостиной раздался отборный мат.

– Что это, блять, такое???

Я выскочил из спальни с рубашкой в руках. Лия стояла посреди гостиной рядом с мольбертом, в руках она держала ткань, которой я накрыл картину.

– Это что за херня? – она повернулась ко мне.

Я растерянно застыл на пороге гостиной, не зная, как объяснить эту странную картину с множеством кровавых подробностей. Лия знает, что я обычно такое не рисую. Сейчас она растеряна не меньше меня. Она в шоке. Можно сказать, в ахере.

Я потёр лицо рукой:

– Не знаю, честно. Сегодня я рисовал наше кафе неподалеку от дома и там сидели две девушки. В какой-то момент меня перемкнуло, и я просто продолжал рисовать, добавляя всё больше новых красок, более тёмных, мрачных, кровавых. Будто мной что-то руководило. Я не мог остановиться… – замолчал, не зная, что ещё сказать.

Лия молча смотрела на меня. Потом перевела взгляд на картину и долго её разглядывала. Я смотрел на её нахмуренное лицо и ждал. Сейчас она скажет, что мне пора в дурку. Вызовет санитаров в белых халатах…

– Я знаю этого мужчину, – я ожидал чего угодно, но не этих слов.

Перевёл взгляд на картину, на водителя, на которого она указала пальцем. Удивленно поднял брови, подошёл ближе.

– Это папин сосед, Оливер Кросс. Ты разве не помнишь?! Мы каждый раз видели его в гостях у отца, они любят играть в шахматы по воскресеньям.

Я вглядывался в лицо, которое сам же и нарисовал. Если отбросить потёки крови, деформацию лица от удара об руль, то я действительно его узнал. Дядя Оливер часто захаживал к отцу, в воскресенье у них были шахматные турниры, иногда они ездили вместе на рыбалку. Они были друзьями с детских лет, так как жили в одном подъезде. Зачем же я нарисовал его на этой картине?

– Я даже не обратил внимания, когда рисовал. Не знаю, о чём я думал в тот момент, – я дотронулся до картины рукой.

Лия молча смотрела на картину, разглядывая детали. Будто старалась запомнить каждый момент из картины. Несмотря на то, что картину нарисовал я, мне стало неуютно смотреть на холст. Не выдержав паузы, я выхватил у Лии ткань, накрыл картину и посмотрел на сестру:

– Забудь, наверное, я просто заработался, вот и рисую всякую чушь. Пошли по магазинам?

Лия отстранённо кивнула, продолжая смотреть на накрытую картину. Я пошёл в коридор, по пути надевая рубашку. Лия постояла ещё какое-то время, потом всё-таки двинулась за мной. Мы оба оделись и вышли из квартиры.

***

Спустя полчаса прогулок по парку, мы заглянули в магазин в паре кварталов от дома, чтобы, как выразилась сестра, «купить нормальной еды, пока ты от голода не помер со своей кофейной диетой».

– Знаешь, – начала Лия, вертя в руках банку с кукурузой и размышляя, нужна она нам или ну её нахер, – я сначала испугалась, когда увидела эту картину. Опешила немного. Столько подробностей. Столько деталей. Такие картины не в твоём стиле. Сейчас я думаю и мне кажется, что тебе просто нужно отвлечься. Ты давненько не выходил из дома, может, если бы не я, ты там бы ещё месяц сидел, не высовываясь и питаясь исключительно кофе и энергией вселенной. От этого и такие картины. Внутреннее настроение выходит наружу и показывает себя во всех красках. Другого объяснения я просто не нахожу.

– Может ты и права, – задумчиво ответил я, разглядывая банки с мясными консервами, – я правда давно не выходил из дома. Спасибо тебе, что вытащила меня.

– Да не за что, братишка, – Лия ещё раз взглянула на кукурузу и, решив, что нам без неё всё-таки не прожить, положила в корзину, в которой была навалена уже целая куча всякой снеди.

Мы продолжали ходить по магазину, я тащил корзинку, сестра зорко оглядывала стеллажи и размышляла, чем ещё осчастливить мой пустой холодильник. Я же размышлял о том, что не догадался взять тележку и теперь просто мечтал поскорее уже пойти на кассу.

– Ну не кряхти, Алекс, мы почти закончили, – сестра покидала в корзину пару упаковок макарон и направилась к крупам.

Я демонстративно застонал, возводя очи к потолку и молясь всем богам, чтобы крупы были последними в этой бездонной корзинке.

– Ну вот и всё! – систер бухнула в корзину пару пачек гречки, манку и рис так, что меня аж перекосило, – пошли на кассу.

Облегченно вздохнув, я быстро направился к кассе, пока она по пути ещё чего-нибудь не углядела.

Оплатив покупки, нагруженные четырьмя пакетами, – два у меня и два у неё, – мы вышли из магазина и пошли в сторону дома.

– Во сколько у тебя встреча с заказчиком в воскресенье?

– В два часа дня. А что?

– Папа назначил ужин на четыре часа, ты ещё можешь успеть и, возможно, даже не опоздаешь, – сестра тряхнула своими рыжими кудряшками, серёжки отозвались звоном в ушах.

– Хорошо, постараюсь успеть, не думаю, что встреча будет длится прям все 2 часа.

Лия согласно кивнула. Мы завернули за угол… и замерли. Впереди было кафе, в котором мы оба любили бывать. То самое, которое я изобразил сегодня на холсте. Сейчас же там была куча народу, приехала скорая, стояли машины полицейских и заграждение от зевак. Меня прошиб озноб. Лия уже ускорила шаг, приближаясь к толпе. Я нагнал её, и мы вместе пробрались в передние ряды, остановившись у натянутой ленты, которой обычно ограждают места преступлений, аварий и прочих происшествий. То, что открылось нам, повергло в шок не только меня, но и сестру. Казалось, что я смотрю на собственную картину. Но это не было картиной…

НЕ МИРАЖ

Творчество – это диагноз. А я – ходячий симптом конца света.

Вы когда-нибудь видели какое-нибудь событие, происшествие, ситуацию и думали, что это дежавю?! Сон, например, который сбылся в реальности. Или придуманный вами сценарий, который неожиданно воплотился в жизнь. Я наблюдаю точно такое же событие. Только это не сон. Это вполне реально. Картина, что я нарисовал утром, буквально создаётся на моих глазах в реальности. Я даже несколько раз потёр глаза, думая, что может я сплю и мне всё это снится. Ущипнул себя плечо, говорят, помогает проснуться. Но нет. Не сплю.

Я стоял, и мир сузился до размеров того холста. Того самого, что до сих пор остался стоять на мольберте в моей гостиной. Босоножка с порванным ремешком. Я нарисовал её одной сломанной линией, даже не задумываясь. Просто так легла рука. А теперь она торчала из-под кузова, и ремешок болтался точно так же – наискосок, от пятой фаланги. Лужа. На моём рисунке она была абстрактным пятном – смесь сепии и кармина. Здесь она была жидкой, тёплой, медленно ползущей по щелям между плиткой. В ней плавали осколки белого фарфора. Я нарисовал и их. Два осколка. А здесь их были десятки, но два самых крупных лежали рядом, как я и изобразил. Столик. Тот самый, с кованой ножкой. Он был сломан не пополам, а именно так, как у меня вышло – с неестественным изгибом в верхней трети. Я подумал тогда, что ошибся, нарушил физику. Оказалось, нет. Это физика нарушилась. Машина. Серебристый седан. Я не знал марок, просто набросал силуэт. Но этот… он был точь-в-в-точь. Даже блик на капоте лежал там же, где я положил мазок разбелённой охры. Солнце стояло на том же месте, что и в моей голове шесть часов назад. И водитель. Его поза. Голова, откинутая на подголовник. Я видел это как смазанное пятно, просто тень. Но теперь эта тень обрела плоть, кровь, разбитую переносицу. Кровь. Её было так много. На рисунке я всего лишь тронул кисть кармином и шлепнул в область груди. Теперь этот «шлепок» растёкся по всей его футболке, живой, пульсирующий в такт моему бешеному сердцу.

Звуки отключились. Крики, сирены, гул толпы – всё это уплыло в белый шум. Я слышал только тихое шипение в собственных ушах и отчаянный, навязчивый стук в висках: Ты нарисовал это. Ты нарисовал это. Ты.

Я почувствовал вкус меди на языке. Тот самый вкус, что бывает перед рвотой. Меня не стошнило. Меня парализовало. Ноги стали ватными, руки повисли плетьми. Я не мог отвести взгляд. Это был мой холст. Мой проклятый, божественный, вывернутый наизнанку холст. Каждый мазок, каждая небрежная клякса обрела плоть и страдание.

Я машинально поднял руку, будто хотел стереть, поправить, замазать ладонью эту ужасную картину. Но рука зависла в воздухе. Я не художник здесь. Я – зритель. Соучастник.

В голове пронеслось: А если бы я сжёг тот лист? Разорвал? Если бы пришёл сюда утром и сидел на этом самом месте, не позволяя никому садиться?

Но я этого не сделал. Потому что не верил. Потому что это были просто картинки. Тени моей больной головы. Абстракции.

Теперь они стали конкретными. Осязаемыми. Смертельными.

Из толпы вырвался чей-то сдавленный плач. Звук будто щёлкнул выключателем. Ко мне вернулось дыхание – резкое, судорожное. Я отступил на шаг, споткнулся о бордюр. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать прочь от этого места. От себя.

Я обернулся и почти побежал. Не потому что трус. А потому что впервые по-настоящему увидел своё отражение в луже этой чужой крови. Я не провидец. Я – скорбный вестник. И каждый мой рисунок отныне был не предупреждением, а приговором, который я выносил, сам того не зная.

А на обратном пути, уже в полусознании, мой мозг, этот чудовищный принтер, уже начинал щёлкать и гудеть, складывая из обрывков уличных сцен, лиц, знаков новый ужас. Следующую картину. Я чувствовал его, как давление за глазами. Оно начиналось снова.

***

Как в тумане я шёл домой. Ноги уже не слушались, примерно половину пути я просто бежал. Бежал изо всех сил. Но разве можно убежать от себя?

Скрипнула входная дверь подъезда. Такой родной, привычный звук. Я поднялся по ступенькам до своей квартиры и открыл дверь ключом. Знакомые запахи, та же самая обстановка, что была и утром. И где-то там в глубине дома, в гостиной, стоял мольберт, на котором лежал холст. Тот самый, который я написал сегодня утром. Тот самый, создавая который, я не думал, что это всё обретёт плоть и явь.

Внезапно меня обуяла злость. Жгучая злость на самого себя. Знал. Знал ведь. Не поверил, не предупредил. Не придал значения. Скинув ботинки, я прошёл на кухню. Схватил разделочный нож со стола и понёсся в гостиную. Встал напротив мольберта. Картина смотрела на меня, и я вновь видел перед собой те жуткие краски боли и смерти. Я занёс руку над холстом. Взмах! В картине появилась дыра. Потом ещё одна. Я продолжал нещадно кромсать своё жуткое творение, стараясь избавиться от тех картин, что мелькали перед глазами. Вскоре холст превратился в деревянную рамку, внутри которой оставались только клочья цветной бумаги. Отбросив нож в сторону, я принялся ломать рамку холста, намереваясь уничтожить его окончательно. В голове возникла мысль: что, если я уничтожу холст? Вдруг всё вернётся на круги своя? Может это действительно был сон, и я сейчас проснусь? Надо только уничтожить эту картину, что как будто держит меня в этом непонятном состоянии.