Жизнь вопреки злу

Я развернулся и ушёл. Быстрым шагом, почти бегом, до самого общежития. Там я заперся в уборной и меня вырвало. Я смотрел на свою бледную физиономию в зеркало и не мог понять: кто я теперь? Тот, кто держал доски, пока горела синагога? Ещё нет. Это случится позже. Но я уже чувствовал, что приближаюсь к этому.

В тот же вечер я написал маме письмо. Сам сжёг. Потом написал другое — о том, что учусь хорошо, что погода холодная, что скучаю. Я не написал главного: что я боюсь самого себя. Боюсь, что однажды во мне проснётся отец, и я перестану замечать, как мои руки делают зло.

Рей в те годы стал моей единственной ниточкой к нормальной жизни. Мы вместе ходили в кино — смотрели весёлые комедии с Хайнцем Рюманном, и Рей давился смехом, а я сидел с каменным лицом. После сеанса он спрашивал:

— Ты вообще умеешь радоваться, Герман?

— Не знаю, — честно ответил я.

Он замолчал на несколько шагов, а потом сказал:

— Я иногда думаю, что ты уже мёртвый. Снаружи — живой, а внутри — нет.

Я не обиделся. Он был прав.

В те годы мы много говорили по ночам. Я рассказывал Раймунду о книгах, которые мама присылала мне тайком — стихи, философию, даже древние эпосы. Однажды я прочитал ему отрывок из «Гильгамеша» — про то, как царь Урука боялся смерти и отправился на поиски бессмертия, а его друг Энкиду, дикий человек, стал ему братом.— Смешная история, — усмехнулся Рей. — Какой-то голый мужик в степи.— Это про нас, — сказал я. — Ты как Энкиду. Дикий, сильный, живой. А я — Гильгамеш, который боится умереть.Рей хлопнул меня по плечу: «Ты боишься умереть? Глупости. Мы — солдаты рейха. Умереть за фюрера — это честь».Я не ответил. Я думал о том, что Гильгамеш потерял Энкиду. И его горе было таким сильным, что он скинул царские одежды и ушёл в степь, как зверь.— А ты бы горевал, если бы я умер? — вдруг спросил Рей.— Не говори так, — попросил я.— Да ладно, я же сильнее тебя. Меня не убьёшь. — Он рассмеялся, но я видел, как его глаза на секунду потемнели.Мы замолчали. За окном шумел лес, пахло хвоей. Я вдруг остро, до боли в груди, понял, что этот момент — с ним, здесь, сейчас — никогда не повторится. И что однажды я потеряю его. Не знаю как, не знаю когда, но потеряю. Как Гильгамеш потерял Энкиду.«Ты мой единственный настоящий друг, — сказал я. — Не умирай».«А ты не будь дураком», — ответил он и кинул в меня подушкой.

В 1938 году нацистская партия устроила в Лейпциге большой митинг. Нас, старшекурсников, обязали присутствовать. Площадь была залита красными знамёнами, из динамиков гремел голос фюрера. Толпа скандировала «Зиг хайль!». Рядом со мной какой-то мужчина в штатском плакал от восторга. Рей, стоявший по левую руку, тоже поднял руку в приветствии. Я стоял с опущенной рукой. Рей дёрнул меня за рукав:

— Подними! Ты что, с ума сошёл?

Я поднял. Но не прямо, а так, будто чешу затылок. Рей потом всю дорогу молчал.

А через несколько месяцев наступила та самая ночь. Та, о которой я не могу говорить без того, чтобы мои руки не начинали дрожать.

Учебный год прошёл не так быстро, как мне хотелось. Но я изменился. Внутри я ощущал, как росток неуверенности крепнет. С одной стороны, это помогало лучше скрывать мысли. С другой — я порой и сам не хотел их знать.

По приезду домой меня волновали две вещи: будет ли отец дома и окажется ли брат Карл — протеже отца. Но как только я переступил порог, в воздухе повеяло свободой. Мама с отчаянным порывом крепко прижала меня к себе — так, что стало трудно дышать. Она расцеловала мою белесую голову. Вслед за ней выбежала моя сестрёнка Агнес. Ей исполнилось шесть лет. Её детская, искренняя радость казалась самым дорогим лекарством.

На каникулах я понял, что больше никогда не захочу возвращаться в эту школу. Я хочу забыть все имена ребят, что учились со мной, забыть голоса учителей и навсегда сжечь эту чёртову свастику. Казалось, она была выжжена и в наших сердцах тоже.