Пьеро одинаковые

Папаша мадам Аниски энтой из мещан в купчики вышел и дочку свою в пинцион запихнул на три года вот и нахваталась там форсу отец-то возьми да разорись и опять в мещане переписался а Аниску в лавку мелочную к себе счета вести да товар отвешивать

А тут барин подвернулся ну и рада-радешенька блудня

Как дочку родила располнела но не бросил ее барин кажись еще больше возлюбил

…и другое дикое Lalie за ширмой в спальне у матери а в ширме дырочка а в дырочке мать в объятиях управляющего Вильгельма Оттоновича

Потом гувернантка мадмуазель Леруа сыто переглядывалась с матерью

…в том же году отец умер вскрытие показало отравление

В убийстве обвинили мещанскую девицу Анисью Фролову Козыреву потом оправдали за отсутствием прямых улик но за это время мадам Аниска успела умереть в остроге еще подростком Lalie узнала ее мать свидетельствовала в суде против Анисьи Козыревой

– …Агашку, мамзель эту, дядьке ее отдали, лавочнику. Ну тот и потиранил ее, ну и покуражился… все колол ее, злыдень: «Не водись жиды с самаряны, а мужики – со дворяны!»

Платья кисейные и побрякушки продал, книжки ее – в печку. Все хирела

Агафья, да не померла. Живуча, не в мать.

Хотел было дядька ее за соседа своего, тоже лавочника, выдать – сурьезного такого, вдовца. Очень тому грамотную супружницу хотелось, чтобы в делах ему помогала.

А Агашка, слышь, чего выкинула! С огородником бежала, обвенчалась с ним самоволкой… и рабой стала: сам-то он крепостной был. Правда, грамотный… сказывают, ереси привержен.

Ну и дура, прости Господи… Правда, воля скоро пришла.

– Няня, а где она сейчас?

– А тебе-то пошто знать, Лаличка? Мало, что ли, та гадюка, мать Агашкина, крови из твоей родной матушки высосала?

Говорили, что барин совсем бросить хотел барыню… И мамзель Агашку удочерить.

Ой, что я несу, Лаличка? Не слушай ты меня, дуру старую, пьяную.

Нянька была после именин.

– Нянюшка, родная, я не скажу… только вот не понимаю я: зачем Анисья убила?

– Не знаю я… Бога на том свете рассудит, а нам-то, неправедным, молчать надо. И ты молчи.

…сказывают, плакала она, кричала, сердешная, когда ее уводили. Нету на мне вины, дескать. Воздаст вам Господь по делам вашим.

Нянька утерла слезы:

– Хоть гадюка она была, гордая, манерная, однако жалко мне ее… может,

и не убивала.

Ой, да забудь ты…

…Через пять месяцев после смерти отца мать родила сына, очень похожего на управляющего Вильгельма Оттоновича.

А в следующем году управляющий женился на мадмуазель Леруа, гувернантке, переехал в Торжок и открыл там гостиницу «с номерами для проезжающих».

………

…Старуха не хрипела, а храпела.

За два месяца до того она получила известие о гибели единственного сына, офицера, под Плевной. У нее отнялись ноги.

– …Non, ne demande-moi plus…. Je ne sais… rien.

«Смерть моя будет с таким же лицом. Невидящим. И почти невидимым»

…чуть тлели слова в старухином храпе…

– …не любила я его принудили меня к замужеству он знатен да проигрался а я богата внучка откупщика пусть бы он меня бросил я позора не боялась …и не оговоривала я Анисью думала виновна Бог не видит я туда пойду а Он отвернется так и будут меня там из рая в ад перебрасывать дочь ее Агашку я могла знакомым помещикам отдать на воспитание они учить ее со своими детьми хотели А я черную кость к костям черным Вот тебе! На тебе!

…..

– А что мне с правдой твоей? Теплится, не гаснет… ну, какое там пламя?

Старуха произнесла это совершенно отчетливо.

– Мне покаяться надо…

– Сейчас отец Иоанн придет.

– …я ему ничего не скажу… от него до Господа быстрее дойдет… А тебя Бог, может быть, и не услышит.

Господь все видит, но не всему внимает…не всем.

………

– Лаленька, ты задай мне всего один вопрос: «Кто?» А потом назови имена… я кивну, когда нужно.

А сказать мне больше нечего.

– Вильгельм Оттонович?

От этого имени Евлалию чуть не вывернуло наизнанку – Мадмуазель Леруа?

Анисья?

Старуха не кивала.

– Мама, что с тобой?

– Je ne sais pas pourquoi!

Старуха билась в последней судороге.

– Петруша… я за него бо…

Он ведь знал… Захар Викентьевич.

Lalie, я была несправедлива к тебе. Но Христом-Богом молю: приведи Петрушу… попрощаться.

– Мама, он сейчас придет.

…перед ней, Евлалией, была не Божья тварь, а чужая вселенная, иншая земля с нетовыми цветами и молодильными яблоками.

– Подойди поближе… благословляю… хоть и не поможет тебе и детям твоим благословение мое.

Вон там, шкатулочка, из розового дерева… достань… я узнала… где они… помоги. Всегда помогай.

И если хочешь – скажи… кто ты им.

За меня не молись. Не надо мне этого.

А теперь позови отца Иоанна.

…

Генеральша нашла в Торжке маленьких Марью и Таисию Огородниковых, единственных выживших детей Агафьи. Они к тому времени осиротели и воспитывались у родственника по материнской линии – иконописца Авенира Козырева.

Евлалия Захаровна с тех пор не теряла их из виду, помогала, но так и не открыла, кем она им приходится.

А знают ли они об этом или нет – она и думать себе заказала.

После революции 1905 года генеральша со слабоумной дочерью Лизой поселилась в Р., неподалеку от одного из своих имений. В том же городе жила и Марья Огородникова, в замужестве Сергеева.

Через несколько лет туда переехала и Таисия.

………

Письмо генеральши:

«Милая моя Лёленька!

Старая бабка твоя просит тебя об одной услуге. Пожалуйста, прими участие в судьбе совсем юной девушки, моей крестницы, которая, увы, сбилась с пути истинного и теперь не может находиться в отчем доме.

Родители не прогнали Машу Сергееву (так зовут эту барышню), но на нее косятся местные обыватели, а некоторые из них позволили себе недостойные поступки по отношению к этому простому, но вполне приличному семейству. Учение в гимназии Марии пришлось прервать.

Я полагаю, что ей на некоторое время нужно покинуть наш город. Не могла бы ты приютить ее у себя хотя бы на один или два месяца? Не волнуйся,

я снабжу ее деньгами. И вообще она, я надеюсь, не будет тебе в тягость.

Машенька – девица тихая, кроткая, хорошая рукодельница. Я думаю, она могла бы шить или перекраивать твои театральные костюмы. К тому же она достаточно образована (пять классов гимназии), начитана, немного знает французский.

Она будет для тебя интересной собеседницей… кем-то вроде компаньонки.

Некоторое время она прослужила у меня лектрисой. Ты могла бы порекомендовать ее своим знакомым пожилым дамам.

И еще: Маша, Мария Валерьяновна Сергеева, красива. Возможно, в Петербурге – никак не могу привыкнуть к «Петрограду» – она составит себе подходящую партию.

Посылаю тебе свое благословение.

Любящая бабка твоя,

Евлалия Кутасова»

Черный шарик

Генеральша настояла на том, чтобы Маша ехала во втором классе.

– В третьем, не дай Бог, пьяные мужики привяжутся… или ограбят тебя,

подпоят. Поезжай, деточка, спокойно.

«Уж лучше пьяные мужики» – подумала Маша, глядя на свою соседку по купе.

Дама была в трауре. Ее беременный живот качался как елочный шар. Дама смотрела на Машу пристально-гадючьими глазами.

«Да она меня ненавидит. За что? Ведь я ее не встречала ни разу в жизни. Может быть, ей не нравится, что юбка у меня укорочена и видны ботики… но я видела в «Огоньке». В Петрограде все так носят. Или шапочка моя? да, она как шлем и пришила я к ней красный мак.

Или глаза у меня, как говорила Кирка, индейские?

Нет, просто ненавидит…»

– Зина, сколько раз я тебе говорила – одна конфета в день!

Дама вынула из черного бисерного ридикюля линейку и изо всех сил хлестнула дочь по рукам. Девочка – кругленький розовый леденец – взвизгнула и скорчилась от боли.

– Сударыня, как вы можете…

– А вы кто такая, мадмуазель? Вы, вероятно, еще не замужем и детей у вас нет и при этом имеете смелость указывать мне, как…

– Да, еще не замужем. Но ребенок у меня был. Он умер сразу после рождения. Внебрачный. И знаете, как я его назвала? «Горем». Как Тэсс, одна английская девушка….

Маша сама не знала, зачем говорила это. Ей захотелось выпрыгнуть из поезда на ходу – бежать туда, где нет никаких городов…

«Куда я еду? Зачем?»

– Довольно, мадмуазель! Зина, ты ничего не слышала. Возьми задачник Евтушевского и реши задачу номер 25 – о цыбиках чая.

…Маше казалось, что живот черной дамы еще более раздулся и что из этого черного шара выскочит еще один черный шар, а из того – еще один, поменьше, и рассыплется тысячью змеенышей.

И что ей придется быть акушеркой для всех этих шаров и гадов.

«А вдруг все эти змейки вползут в меня?»

Суровые пальцы дамы зарылись в белую шерсть.

«Футляры вяжет для своих гадюшат. Да им вся белизна мира не поможет»

– Зина, не переглядывайся с этой барышней! Ты решила задачу?

………

…Рви, не жалея, рви все покровы,

Вскрой мои тайны

И приобщись им – светлы и новы,

Верь, они будут и чрезвычайны

Снова и снова.

………

– Mademoiselle, если вы не перестанете декламировать эту мерзость, я вызову кондуктора и вас высадят на ближайшей станции. Постыдились бы такое вслух при ребенке!

Девочка осклабилась, а брюхатая гадюка куснула почерневшие губы.

«А вдруг она сейчас и вправду родит?!»

– Хорошо. Извините. Больше не буду.

Маша увидела в окне Луну и зарифмовала ее со всем на свете.

«Луна-война», «Луна-одна», «Луна-не до сна»…

А потом вдруг выскочил «Петроград-невпопад». Маша струхнула и больше не смотрела в окно.

…встретят ее на вокзале или не встретят? И кем она будет этой нечаянной

Ольге Игнатьевне? Компаньонкой? Конфиденткой?

«Кон», и «ком» забивали ее рот невнятной сладостью.

«Луной. Я буду у нее Луной. Караулить, высвечивать все ее тайны»

И прошептала:

– Луна моя, какая же ты гадательница-предательница.

Чтобы отвлечься от Луны, Маша стала думать о родном Р., богатом,

купеческом.

И о том, как читала она генеральше роман Гнедича «Раб» из приложений к «Ниве» за 1900 год. В начале лакей кутил со своим знакомым шарманщиком. Потом они завалились в господский дом и на кухню пришла хозяйка-старуха, пила с ними пиво и чуть ли не канкан на столе плясала.

Маша еле сдерживала хохот, а генеральша поморщилась:

– Господи, что пишут! Машенька, пропусти это место…

Лакей убил старуху, разбогател и каялся.

А Машка-смерть убила двоих, а может, и троих, и не каялась.

…Что у нее в Р. осталось?

Отец? Он любил сатирические стишки. Он верил в полезные изобретения

– если их будет много, то и люди сделаются другими. Не будут затевать войны, угнетать и обижать друг друга.

А Маша знала: для этого нужна совсем новая земля с новыми людьми.

Может, и новая галактика.

Мать? Она была тихой, кроткой. И малограмотной – даже после гласных ставила «еры».

«Христос терпел и нам велел»

«Дождь не дубина, мы не глина»

«На Евдокею погоже, все лето пригоже»

И когда родители обсуждали Машин отъезд:

«Не водись, жиды, с самаряны, а мужики со дворяны!»

– Мать, сколько раз я тебе говорил: не «жиды», а «евреи»!

– Я уж по старой памяти… в роду у меня эта поговорка была.

…стихи о «Розе Ерихона».

И как Маша побоялась ей рассказать о том, страшном.

…Брат Коля был для Маши совсем чужим, сестра Клавдя – неинтересной,

Ниночка – слишком маленькой, хоть Маша и любила ее.

А вот Митя…

– …Митька, у тебя что – вместо глаз буравчики? Ты дырку ими в стене

просверлить хочешь?

– Ну и дырку…

Говорил он еще меньше Маши. Соседи называли их «тронутыми».

– …Ты знаешь, Маша, я никого не люблю. И мне плохо не отчего-то там…

а просто так плохо.

Мите было одиннадцать лет.

– Даже меня ты не любишь?

– Тебя – да. Только ты уйдешь скоро. А если далеко – нельзя любить.

Я и сам сбегу. На войну.

– И убивать будешь?

– Нет. Когда я приду, там уже всех убьют. А я посмотрю, зарисую и дальше

пойду.

…Маша в гимназическом платье над миром – огромной кляксой, а рядом

крылатый мальчик.

Мальчик смотрел злорадно и непойманно.

Родился Машин ребенок и сразу умер, а Митя нарисовал это.

…Мать боялась его рисунков.

– Совсем еще дитя… а что блазнится ему, что видится, сохрани, Господи,

и помилуй.

Некоторые Митины рисунки мать бросала в печку.

Тетка Таисия в огромной шляпище

Сквозь шляпу рога а вместо глаз бородавки

…Да, была, конечно, та самая тетка Таисия, но о ней Маша и думать не

хотела.

Что еще? Гимназия, где училась она хорошо, особенно по словесности.

И где одноклассницы дразнили ее «Машкой-монашкой» и «смертью ходячей». Где и подруг у нее было раз, два и обчелся— Кира Григулевич и Фенька Рыбина, «идол текучий».

Но Кирка уехала и пропала, а Рыбину Маша давно не видела.

…Спасо-Преображенский собор, часовня Николая Чудотворца.

Пожарная каланча, хлебная биржа. Волга. Набережная, где они гуляли и однажды Кирка так громко свистнула, что какая-то нянька остолбенела:

– Барышни, образованные… а хуже фулюганов уличных. Пойдем, Кокочка!

«Не вернусь я туда.

…А в чем будет Ольга Игнатьевна? В вуалетке, лиловой, а вместо мушек

– конфетти

Да не приедет она меня встречать. Горничную пришлет».

………

На вокзале Машу встретила сама Ольга Игнатьевна с каким-то темноволосым молодым человеком.

«Кузен? Жених?»

На барышне был черный бархатный берет, заломленный набок, с фазаньим перышком. Простая черная юбка. Черные замшевые ботиночки на шнуровке. Серебряная подковка на шее. Огромная муфта, очевидно, дорогая – Маша в мехах не разбиралась.

Она была почти разочарована и тут из муфты высунул голову кот. Таких

Маша еще не видела – морда коричневая, а глаза голубые.

– Здравствуйте! Извините, вы Маша Сергеева? То есть Мария Валерьяновна? Я вас узнала по маку на шапочке.

Не бойтесь, погладьте мистера О’Салливана. Он не кусачий.

Маша, ничего не сказав, погладила кота. Его морда осталась равнодушной.

– Ласки от него не ждите. Он сиамец, неблагодарная сволочь. Ему на все насра… ой, извините, наплевать!

И барышня Ольга Игнатьевна засмеялась – дрожко и жутко.

«Дрожутко», – подумала Маша.

Барышня была маленькой, с огромными серо-жемчужными глазами.

– Салливан вообще-то не мой, а Афонин. Вот, выгуливаю его. Вы ничего не знаете про Афанасия Ивановича?

– Нет, Евлалия Захаровна говорила мне только о вас. Что вам нужна слу… компаньонка. Я была у вашей бабушки лектрисой.

– Да, она писала. Вы пахали для нее бесконечную «Ниву», чуть ли не с

1870 года…

Вот и познакомились. Вы лектриса, я актриса.

– Ваша бабушка сказала мне, что вы играете в театре миниатюр… это модно в больших городах?

– Да, вы правы – чем огромней город, тем больше ценится в нем всё маленькое. Даже я ценюсь.

А что касается актерства, то в самом деле играла когда-то. Очень недолго и совсем уж миниатюрненько. Типа «Нанетта, принесите мне шляпку из итальянской соломки!».

Или роли без слов. Месяца три, еще до войны, выступала в одном кабаре с песенками а-ля Кузмин, но без особого успеха. Вы ведь читали Кузмина?

– Да. Немного.

– А сейчас я… ну, как бы это лучше выразиться… актриса погорелого театра.

Маше послышалось: «актриса прогорклого театра» и она фыркнула.

Они уже ехали домой – не на извозчике, а в ландо. «Собственный выезд»

– так назвала это Ольга Игнатьевна.

– …уже не пою – так, попискиваю немного. Живу у очень достойного человека – Афанасия Ивановича.

Маше захотелось выпрыгнуть на мостовую.

«Наверно, я ошиблась. Меня разыграли»

– Дружу с другим достойным человеком (Ольга указала на темноволосого). Познакомьтесь: Никодим Алексеевич Ярцев, молодой и многообещающий поэт. Родственник Афанасия.

Поэт кивнул Маше:

– Деточка, вам страшно? Вы хотите бежать?

Она ответила чуть слышно:

– Да… нет… А куда мне бежать? Некуда.

– Вы не бойтесь нас, Мэри – можно мне вас так называть? Мы вас не обидим. Ну разве так, чуть-чуть, по незнанию…

«Я думала, что поэты и их дамы – светлые, ликуют. А эти не светлые, не темные… как тени они»

… не настенные тени, а настекольные. И стекло это матовое, а тени чуть видны.

Она поняла, что стекло – это ее жизнь, и что тени эти никогда не прогнать, стекло – не разбить.

Маша расплакалась.

Никодим поцеловал ей руку. Никто до этого не целовал ей рук. Она была поражена, однако подумала: «Почему он не поцеловал мне руку тогда, на вокзале, когда знакомились?»

– Называйте меня Ником, а Ольгу – Ли.

– Ольга Игнатьевна, Ли, а Афанасий забыла отчество, будет не против?

– Нет. И вообще – «Дают – бери, а бьют – беги». Будьте циничнее, Мэри. Впрочем, в семнадцать лет я была такой же, как вы.

– Извините, а что Евлалия Захаровна вам обо мне написала?

– Что вы – несчастная жертва соблазнителя. Да-да, всё как в романах прошлого века.

Ну, в общем, обе мы сбились с прямой дорожки. Только о моей торной тропке бабушка пока не знает. Верит в то, что я всеми фибрами души служу святому искусству.

«Пролегала дорога в стороне. Не было в ней пути!». Вы читали стихи Елены Гуро?

– Впервые слышу о ней. Я Сологуба люблю.

– С Федором Кузьмичом я незнакома, но раза два видела. Хороший поэт,

но и Ник тоже неплох. Никушка, сэкспромтируй что-нибудь про Машу!

– «Лицо мое вспыхнуло ярче всех соломенных книг».

– Видали, каков он! Тпрру, приехали!

………

У входа Ли передала кота Нику, вынула из сумки апельсин и несколько

раз подкинула его.

Сунула его Маше:

– Ешьте. Прямо здесь, на улице.

Маша вгрызлась в апельсин и брызгала соком – будто ночь среди белого

дня ела солнце.

Ли смотрела на нее как-то косо, но весело-косо.

«Весь этот день косой. Осевший, окосевший. Шатучий от мартовского

воздуха, от прелого снега. И скачут по нему золотые яблочки».

И сказала Маша – без всякого смущения:

– А вы знаете, я напугала в поезде свою попутчицу. Она чуть не родила…

черный шарик. Ой, только не думайте, что я сумасшедшая!

……….

Какое солнце, какой снег, какой ветер! Иди, подбирай златые яблочки! А

не то они тебя саму подберут.

ИНТЕРМЕЦЦО: КРОТИЛИЩЕ (Ли. Никодим. Мэри. Афанасий. Сны)

…это нора кротовая а я кто в ней

Хороша Дюймовочка верста коломенская

В норе тепло сытно безвестно

Хозяин пожилой крот но не скучный

Приживалы эльфы улетят ли они со мной в Италию назовут ли новым

прекрасным именем

Они только своими разноцветными крылышками тешатся а придет

время вылетят на волю

А я так и завязну в кротовине

…В первый месяц жизни у Афанасия Иваныча она мало что разумела. Не служанка, не конфидентка… иногда помогала переделывать платья Ли,

раза два ездила с ней по модным магазинам.

Когда бывали гости, Маша отсиживалась в своей комнате.

Однажды Ли предложила ей почитать вслух французские стихи. И тут же

забраковала ее произношение.

…Поднимается на лифте.

И не рай, квартира тут.

Ах, мечтанья, осчастливьте

Хоть на двадцать пять минут.

– А вот Сологуба ты хорошо читаешь, девочка.

…они все были далекими. Афанасий Иваныч – добрым и далеким. Ли –

далекой и насмешливой. Никодим – далеким и неприкаянным.

Поэтому ей нравился Никодим.

ВЕСНА И НИКОДИМ

Весна! Ты обрываешь старые корочки,

Ты открываешь новые порочки,

Та, которой не надо имени, –

Найди меня!

Весна! Ты сбриваешь звонки телефонные,

Ты взрываешь подглазия сонные,

Та, которой напрасно имя, –

Вспомни о Никодиме!

Весна, теребишь ты надгробия сыто…

Я кричу тебе: Сгинь, пропади ты!

Я и сам пропаду ни за грош –

Когда ты придешь?

И отвечает Весна Никодиму:

– Мимо.

– Ник, твои стихи – треугольники.

– Вы еще скажите, дядюшка, про отсутствие мягкости и звучности. А тебе,

Мэри, нравятся мои стихи?

– Не знаю, Никодим Алексеевич. Мне пока трудно разобраться в ваших

тре… в стихах ваших. Просто это не похоже на все, что я читала раньше.

– Ничего, вырастешь – поймешь.

– Знаете, вы мне нравитесь больше, чем ваши стихи.

– Ого! Кактус распустил колючки.

Это сказала Ли, вовсе не ревниво.

Но Маша вновь замолчала.

………

…она не пыталась разобраться в треугольнике «Ли-Ник-Афанасий»

А может, и не треугольнике

Почему Крот до сих пор не шуганул Эльфов? Ах, не все ли равно.

Главное – нора. Темнота ее мягкая… как взгляд Афанасия, иногда застилающий Машу.

Главное, чтобы там, дома, забыли…

…Маша сидела в гостиной у картины Матисса, и эта картина казалась ей голой и наглой – еще наглее голой картины в гостиной у Киры Григулевич.

– …Иногда мне кажется: все люди – это сердца, мои сердца.

И они – как пасхальные яйца: каменные и стеклянные, шероховато-древесные и сахарные, рыхлые.

И я по одному из них – бац кулаком,

а другое – жалю, словно комарик,

от третьего удираю во всю прыть,

а четвертое просто жру, потому что боюсь его больше всего…

И только перед одним сердцем, самым недостойным, я упала на колени.

– Ли, я знаю, о ком ты говоришь.

– …и я стояла перед ним на коленях и выла – простая, простоволосая.

А это сердце хотело меня убить – но не убило. И вот я живу – не знаю зачем…

– Опять у тебя похоронные речи, Лишенько мое.

– Как ты сказал? «Лишенько»?

– Ну да, от слова «лихо». И вот еще, сейчас придумалось:

Оленька-боленька,

Из-за угла –

бац кочерыжкой!

Оленька-боленька,

В кого ты вошла,

За кого ты вышла?

– «Кочерыжка» – это потому что Люси меня называла «petit chou»?

– Нет, не от этого. Просто ты какая-то… куцая. Я ничего плохого не хочу сказать, но… не вырастешь ты никогда.

– Да не ругай ты меня! Лучше я про сердце доскажу – про то, перед кем я на колени бухнулась.

– Каким оно было?

– Прозрачным. И эта прозрачность застила мне глаза.

– Значит, ты преклонила колени – перед пустотой?..

(Они говорят, будто нету ни меня, ни Афанасия. Это мы для них пустота)

– …я сон видела, как вешают его. Сперва, когда он в человеческом обличии, ему накидывают петлю на шею, и наступает пустота эта самая…

Палач вертит головой, и тут к его ногам из пустоты падает сердце – обычное, красное. Он пытается удавить это сердце, потом стреляет в него…

…но все пули рассасываются в багряном…

«Да пошло ты!».

Уходит сердце – под землю. Живет оно там как крот, и все жиреет. Уже не крот, а кротище.

Нет, кротилище. И кажется мне иногда: шевелится земля…все мои движения, все шаги мои съедает этот кротилище.

(«…как я сама до этого не додумалась? Не нора – кротилище!»)

– А ты не пробовала записывать свои сны?

Это спросил Афанасий.

– Пробовала, но у меня выходит бездарно. Ник, может, ты будешь их записывать?

– …а Люси – какое твое сердце?

(«Ах да, это про ее гувернантку»)

– Наверное, жестяная коробка из-под мятных леденцов, английских. Леденцы давно съедены. Сидит там одна-единственная оса, без еды и без воздуха. И никак не подохнет.

Наконец свобода! Она, расправив крылышки, летит к солнцу… и возвращается в свой мятый, смятенный запах.

– Почему?

– Ах, Ник, не люблю это слово. Нипочему. Потому. Потому что это оса, которая жалит при каждом вопросе.

………

– И мое, пьерошное, дело – не разорять богатого Арлекина, я же не уголовный тип, а так, отщипывать по чуть-чуть…

– Так, значит, я и есть это самое «чуть-чуть»?

(В гостиной уже не было Афанасия)

– …ты имеешь право на часть его наследства… то, что недодали твоей матери.

………

– …не глотай слезы, они ведь у тебя тоже… ээээ… твердые, будто ландринки.

– …я не люблю тебя. Просто ты понимаешь мои сны и бессонницы.

Это Афанасий человек, и ребенок у него есть. А вот у тебя детей не было и не будет.

– А у тебя?

– Нет, Ник, не будет у меня детей, я так давно решила. Знаю – первые же роды меня уничтожат.

…страшное у меня родится и до смерти меня раздерет, в клочки, и замарширует по свету, с боевыми песнями. Может, и войну начнет – новую, невиданную. Похлеще той, которая сейчас.

– И это страшное было бы фарфоровым?

– Вовсе не обязательно.

(Иногда Маша засыпала посреди этих разговоров… потом встряхивалась и смотрела – почти умоляюще: «Ну, примите меня в свою игру»)