История позвоночных

А вот что сталось с Элайзой Гриппс, которая четырьмя годами ранее поступила в роскошный эксклюзивный пансионат для душевнобольных в Тайсхерсте, на другом конце страны, в южной Англии, нам известно. Доставила ее тетя. У Элайзы были сложные первые роды, после чего она напугала всё семейство упрямым поведением и вопиющей нечистоплотностью: «Расплескивала по дому мочу и пачкала постельное белье экскрементами». Записи при приеме в лечебницу представляют собой обильное перечисление жутких бредовых идей:

Она полагает, что между ней и ее ребенком существует та же связь, что и когда он был в утробе, что состояние ее здоровья влияет на него, равно как и ее пища, и отправление ею естественных потребностей. К примеру, если ребенок находится далеко, она ест не в меру, чтобы он мог питаться от нее, несмотря на расстояние. Также ей кажется, что, отвечая на зов природы, она подвергает ребенка опасности, и, соответственно, она пытается всячески избежать телесных отправлений. Она утверждает, что слуги намеренно сводят ее с ума, что они способны по своей воле причинять ей внутреннюю боль и что из-за них у нее выпадают волосы, слабнет спина, а пальцы на ногах обезображены.

Через несколько месяцев состояние Элайзы стабилизировалось, она стала более покладистой, болтала с другими женщинами, занималась шитьем и шахматами, однако по-прежнему сильно страдала от разлуки с ребенком и прятала для него еду. Со временем эти состояния начали перемежаться маниакальными, когда она становилась агрессивной, отказывалась от пищи и пыталась удержать испражнения. Неизменно проявляла трогательную привязанность к ребенку, постоянно говорила о нем и выражала желание вернуться домой и заботиться о нем. Как-то раз в канун Нового года отказалась ложиться спать, убежденная, что «экипаж вот-вот заберет ее домой к сыну». Всю ночь она бодрствовала, но за девять лет в лечебнице, до самой смерти, ни разу не увиделась с ребенком.

Не все истории имеют такой трагический конец. Случай Маргарет Стил – образчик надежды. Ее доставили в Эдинбургскую лечебницу в 1855 году в тяжелом состоянии через двенадцать недель после третьих родов. Она оглушительно кричала, что ее детей унес дьявол, а душа ее погублена. Металась по коридору, заламывая руки и плача. Отказывалась есть. «Она страдает от самого прискорбного бреда. Ей кажется, что подаваемое ей мясо – на самом деле тела ее убитых детей». Ее лечили морфином и насильно отпаивали телячьим бульоном. Понемногу она приходила в себя, и через год детям разрешили навестить ее. К изумлению мужа и сотрудников больницы, при виде детей Маргарет заявила, что это не они, продолжив безутешно утверждать: их нет в живых. «Моих крошек убили!» – голосила она. Понадобился еще год, чтобы Маргарет сумела взглянуть на детей «без предубеждений» и благополучно отправилась с ними домой.

Главную женщину Англии, мать отечества, саму королеву Викторию не обошли стороной нервные расстройства, связанные с родами. Нам известно об этом от врачей Викторианской эпохи, обеспокоенных возможным воздействием монаршего примера на других женщин. После рождения второго ребенка королева пережила период тоски и упадка духа, описанный личным секретарем принца Альберта: она находилась в крайне подавленном состоянии, «должен сказать, что Ее Величество всё меньше интересуется политикой». Однако ее эмоциональное недомогание никогда не достигало крайности, смягчаясь, несомненно, вследствие таких обстоятельств, как богатство и происхождение. И всё же правительница самой великой империи в истории, королева, которую почитали, страшились и обожали во всём мире, никогда не забывала о страданиях и несвободе, доставленных ей материнством. Дочери, принцессе Виктории, она писала в связи с рождением у той первенца: «Надеюсь, твой муж должным образом сочувствует твоим страданиям, ведь мужчины, эти эгоисты, и минуты не вынесли бы того, что приходится терпеть нам, несчастным рабыням».

«Родильное безумие», «молочная мания», «меланхолия беременных» и «помешательство кормящих». Многими словосочетаниями пытались определить новое явление – возмутительное расстройство, для борьбы с которым недавно сформировавшиеся дисциплины – акушерство и психиатрия – прилагали титанические усилия. Первым его описал Роберт Гуч, британский врач-акушер, в нашумевшем трактате 1820 года «Наблюдения над родильным помешательством»:

При наступлении родильного безумия пациентка богохульствует, кричит, декламирует стихи, сыплет бранью и устраивает такой шум, будто в доме поселился сам дьявол.

Родильное безумие бросало вызов гегемонии домашнего очага. Женщины пренебрегали обязанностями, дерзили мужьям, били посуду и разрывали одежду; агрессивные и грязные, они бродили по улицам и проявляли сексуальную разнузданность. У них случались приступы гнева, но иногда они и полностью уходили в себя, застывая, словно статуи, окаменевшие от осознания собственной вины. И ни единый предмет, какой бы красотой он ни обладал, не мог разбудить их чувства, никакая музыка не оживляла. Больше всего поражала свирепость маниакальных проявлений, и именно о них написано большинство исследований, но врачи также отмечали, что меланхолия труднее поддается лечению вследствие своего изменчиво-змеиного, вероломного характера.

Молодые матери являли собой живой образец несостоятельности викторианского идеала женщины, обезображенный призрак самих себя. Им сцеживали молоко, их кормили, как младенцев, с ложечки или через зонды, а в историях болезни описывали их состояние как непрекращающуюся детскую капризность. Получалось, что такие женщины полностью растеряли врожденный дар превращать дом в приют покоя и благопристойности, дар, которым обязана была обладать любая мать.

Та самая Англия, в которой росли гигантские фабрики и опережавшие время города, та, что проектировала громадные трансатлантические пароходы и железные дороги, становившиеся образцом прогресса, загнала своих гражданок в угол, выстроив культуру двух сфер: женщин удерживали дома, а мужчины чувствовали себя комфортно в общественном пространстве. Тиранические стереотипы материнства, упакованные в идеал «ангела домашнего очага», существа добродетельного, чистого и самоотверженного, скрепили эту структуру, словно цемент. Современный капитализм изначально зиждился, среди прочего, на образе хорошей матери, и его зловещая тень до сих пор нависает над всеми роддомами Запада.

С конца XVIII века способы контроля над женщинами начали меняться: от религиозной логики перешли к биомедицинской, на смену старомодным сутанам пришли стетоскопы. Словно Яхве Еве, новая врачебная элита заявила женщине, что ее долг – рожать в болезни и что самой природой в ней заложены влечение к мужу и покорность. При этом ей не дали забыть, что произошла она из ребра, кости кривой, вывернутой и несовершенной, а следовательно, она, женщина, есть воплощенная слабость. И анатомы привели тому доказательства. По их суждению, любое женское тело задумано для материнства, несмотря на хрупкость. Кости меньше и мягче, чем у мужчин, говорили они, а грудная клетка уже. Широкий и изогнутый для вмещения плода таз приводит к скосу берцовых костей, что затрудняет ходьбу, поскольку колени ударяются друг о друга. Бедра покачиваются, чтобы центр тяжести был сбалансирован, от этого шаг неуверенный и медлительный. Ткани пористые и влажные, мышцы вялые и слабые – всё это растягивается, чтобы укрыть собой ребенка. Мозг маленький. Кожа тонкая и нежная, таит сложные разветвления кровеносных сосудов и нервов, придающих ей восхитительную чувствительность. Сгибаясь под грузом обязанности продолжать род, поверженная эмпирическими доводами о том, что в ее натуре заложены хаос и поражение, женщина Викторианской эпохи оставалась один на один с жуткой неясностью материнства.

Психиатрам, имевшим дело с родильным безумием, выпадала непосильная задача: нужно было не только вылечить женщину, но и снова сделать ее матерью и женой, то есть исцелить семью. В руках врачей находились основы организованного мира. Тихие воды викторианского общества грозили выйти из берегов, взбаламученные безумством, и медикам предстояло удержать их в русле.

Но кто способен сдержать океан носовым платком?

Примечания