Гедонис. Этот счастливый токсичный мир

– Да! – ответила я без колебаний.

Со стен Зала Совета на меня смотрели кровавые битвы прежних поколений, превратившие моря в океаны слез и наполнившие землю миллионами мертвых тел. Я готова была убить одного-единственного человека, чтобы это не повторилось. Я знала, что рука моя не дрогнет. Как не дрожала она при убийстве животных. Как не дрожала, когда я разделывала их туши.

Маккин снова засмеялся.

– Вы это считали? – спросил он. – Только почувствуйте, что говорит Раций внутри нее. Если бы ее мысли стали пламенем, все мы уже сгорели бы дотла. Она просто сожжет этого человека своей ненавистью и решимостью, как только приблизится к нему.

Ирида указала мне на свой пуф.

– Что ж, сядь пока, примерь мое место. Посмотри, не велико ли оно для тебя?

Я оробела на секунду.

– Нет, Первая. Я займу его в свое время. Когда буду достойна. Когда сделаю для этого достаточно.

Ирида ухмыльнулась, сняла с крепления на колонне факел и скрылась в одном из неосвещенных боковых залов. Я осталась стоять.

– С этого дня тебе предстоит многому научиться, – сказал старый Маккин. – Ирида расскажет тебе, как устроен Отделенный мир. Не упусти ни крупицы этих знаний. Ей некогда будет повторять, и мы не можем потратить на твое обучение много времени. Надо начать действовать как можно скорее.

Я кивнула.

Первая вышла из темного прохода, неся в свободной руке продолговатую шкатулку. Поставив ее на стол, Ирида велела мне подойти ближе.

– Открой сама, – приказала она.

Шкатулка была без единого узора, но целиком покрытая темно-красной смолой дерева вирола. Стараясь скрыть дрожь в пальцах, я откинула крошечный крючок и подняла крышку. Сердце мое пропустило удар. Внутри, на почти истлевшей от времени ткани, лежал черный с мерцающими прожилками обсидиановый нож. Его зазубренное лезвие блестело, отражая блики пламени, а с каменной рукояти на меня смотрело искусно вырезанное лицо.

– Это ритуальное оружие мы хранили столетиями, – сказала Ирида, – с тех пор, как нам стало известно о пророчестве. Этот кинжал вобрал в себя силу самого Гедона и наполнен благословением богов. Теперь он твой. Используй его, когда придет час. А это. – Она вынула из кармана глянцевый плотный листок со странным запахом. – Орланд Эвкали. Хорошенько запомни его лицо.

Я чуть не вскрикнула от испуга. Рисунок выглядел настолько живым, что я на секунду подумала, будто внутри этого прямоугольника настоящий человек. Но картинка была плоской. Я даже провела по ней пальцами, чтобы проверить.

– У него синие волосы? – спросила я почему-то шепотом.

– И белая кожа, – сказала Кари-Кари, встряв между нами. На возмущенный взгляд Первой она вскинулась: – Что? Я еще ни разу его не видела. Все видели, а я не видела. Я теперь тоже старшая, мне можно.

– Что ж, и ты смотри, – не стала возражать Ирида и продолжила светить нам факелом.

– Он такой молодой! – удивилась Кари-Кари. – Или это старый портрет?

– Ему двадцать два года сейчас. Он вступил в должность в девятнадцать.

– Младше меня! И некрасивый совсем! – фыркнула Кари-Кари. – Ты говорила, в Отделенном мире даже от одного его лица люди становятся счастливее, когда его всем показывают. А у него кожа такая белая, как будто его в глине катали. А одежда-то! Как будто ночное небо на себя надел. А что это у него на глазах? Что за стекляшки на цепочках? Это украшение?

– Очки, – терпеливо объяснила Ирида скорее мне, чем Кари-Кари. – У некоторых людей в Отделенном мире плохое зрение. И им нужны очки, чтобы видеть хорошо.

Из всех мужчин, которых я знала, Орланд был больше всего похож на Лихана, и то лишь одной крохотной черточкой – взглядом. Он был спокойный, охлаждающий, но цвет глаз я разглядеть не смогла – свет факела искажал оттенки.

Я внимательно смотрела на бледное лицо с выраженным подбородком, на светлые глаза за прямоугольными стекляшками, кажется, все-таки серые, на блестящие темно-синие волосы, зачесанные на боковой пробор, на диковинную одежду, на треугольник родинок – над правым глазом, под левым глазом и над губой – на руки с длинными пальцами, на странный золотой браслет с синим кругом посередине, на заполненные мелкими буквами листы на столе. Но пристальней всего я смотрела на шею и грудь Орланда Эвкали. Туда, куда собиралась вонзить кинжал.

Каждый вечер мы собираемся под Древом Виты. Это самое старое дерево в нашем лесу и такое огромное, что его не могут обхватить даже семеро взрослых мужчин. Обычно к нему нас ведет Нори – младшая говорящая. Ей с нами нелегко, потому что мы как стая бешеных лемуров, особенно когда скачем по веткам.

– Спускайтесь по лестницам! – требует Нори.

Она так кричит, что аж розовеет, а ей не очень-то легко порозоветь с такой смуглой кожей. Но голос у нее высокий и совсем не страшный. И она никогда не шлепает нас изо всех сил. Поэтому мы весело скачем по веткам баньяна, спускаясь с хижин.

Главная обитель готовится к сезону путешествий. В это время молодые говорящие ищут себе пару, чтобы сделать с ней таких же, как мы, бешеных лемуров. Поэтому я слышу «тук-тук-тук» со всех сторон – это строят новые жилища.

Наконец-то у Нори получается собрать все прыгающие черные бобы в чашку. Бобы – это тоже мы. Кто-то попал под горячую руку и ревет. Хорошо, что не я. Но я и не стала бы реветь, даже если бы Нори шлепнула меня изо всех сил. И я никогда не попадаюсь – я быстрая.

– Что, Нори? Справляешься? – весело окликает ее кто-то из мужчин, вяжущих новую лестницу.

– Я молю богов сохранить мне рассудок! – сердито кричит Нори, но я знаю: она нас любит, хотя и ждет не дождется, когда отыщет себе пару и перейдет на другую работу – нянчить малышей.

Я хочу поскорее вырасти, чтобы стать такой же красивой и сильной, как Нори. Я завидую ее мерцающим узорам на теле. И тому, как быстро она плавает. И тому, что она умеет разговаривать с богом Рацием. И еще у нее такая красивая одежда! Треугольный лоскут оранжевой ткани на груди расшит мелкими прозрачными камушками разных цветов, а зеленая материя, сложным узором обмотанная вокруг бедер и живота, разрисована листьями. На ушах у Нори большие серьги из ракушек, на шее – жемчужные ожерелья, а в волосах – оранжевый цветок, упавший с дерева цирикоте.

Интересно, я буду такой же красивой, когда вырасту? И буду ли я так же глупо выглядеть, когда приведу в Обитель свою пару? Чем ближе к этому дню, тем глупее становится Нори. Она странно хихикает, говоря с другими младшими, и может целое утро искать упавшие цветы для волос. Я видела, как она сует каждый в ореховую скорлупку с водой, чтобы менять их, когда старые увянут. Мне кажется, если она их не найдет однажды, то сорвет прямо с дерева, не побоится проклятия Виты.

Нам пока нельзя водиться с мальчишками, но я бы и так не стала. Они шумные, грязные и сопливые. И как только из них вырастают говорящие вроде нашего Туора? Мы все его обожаем. Он самый сильный и красивый из мужчин, особенно когда улыбается. С Туором и другими говорящими, которые уже привели пару, говорить можно. А до этого нам не разрешают, потому что нельзя мешать кровь внутри Обители. Иначе новые лемуры родятся не бешеные, а больные. Лучше уж бешеные. Так Нори говорит.

Сейчас мы щебечущей стайкой спешим за ней к Древу Виты. У нас коричневая кожа и одежда, поэтому кажется, что мы маленькие деревья, которые отрастили ноги и бегут к большому. Устроившись полукругом на покрытых мхом камнях и не обращая внимания на мошкару, мы ждем, когда Нори откроет книгу. Она садится, прислонившись спиной к древнему стволу, делает глубокий вдох. Мы все замираем. Некоторые с открытым ртом, и я гадаю, сколько мух они проглотят, пока будут так сидеть.

– Это случилось, когда в мире текли реки из крови, – начинает Нори, стараясь, чтобы ее высокий голос звучал сурово. – Когда вместо травы и цветов из обугленной земли торчали наконечники стрел и ножей. Когда поля были выжжены и покрыты костями. Когда звери питались телами павших в бою людей.

В те темные времена боги отреклись от людей и поднялись на луну, подальше от земной грязи. Мир тогда не был единым, как сейчас. Он состоял из множества отдельных частей, и все они сражались между собой. То там, то тут вспыхивали войны. И в конце концов весь материк охватила одна огромная война.

Людям тогда не хватало пищи, но они не растили пищу, а отбирали ее друг у друга. У них не было крова, но они не строили его сообща, а разрушали жилища друг друга. Им не доставало здоровья, но они не искали способы излечиться, а ранили и убивали друг друга, а боги взирали на людей с равнодушием, считая, что те неспособны подняться над своей глупостью, чтобы жить сообща в счастливом, спокойном мире.

В одной из битв государь страны Циуру – Гедон, великий воин и великий правитель, после очередного сражения остался на поле брани один. И тогда, стоя по колено в крови, среди тысяч растерзанных тел, раненый и оглушенный, он впервые не испытал радости от победы. А ощутил внутри себя великую горечь. Гедон бросил свою флиссу, и снял кожаный доспех, и в одном исподнем пошел, куда глаза глядят. Через голую степь, покрытую алой росой. Не в силах вернуться к женам и матерям погибших и сказать, что эта битва окончена вместе с жизнями их мужчин и урожай на полях взойдет красный от крови. И на этом война не закончится.

Я уже давно знаю легенду о Гедоне наизусть, но готова слушать ее бесконечно. Мы все готовы. Потому что великий Гедон – наш прародитель.

– Пройдя вперед сколько было сил, Гедон рухнул на колени и отчаянно взмолился богам, что оставили род людской, прося дать миру еще один шанс. Он молился тридцать дней и ночей. Столько, сколько луна ходит по горизонту. И все это время не ел и не пил и только смотрел в небо. И на первый день нового месяца случилось чудо. Бог мудрости Раций сжалился над Гедоном и решил вернуться на землю, чтобы помочь ему. Он отколол от луны камень и прилетел на нем обратно, да так, что упавший осколок небесной тверди оставил после себя огромную яму.

Говорят, что именно в этой яме построен Тизой – столица Отделенного мира. Мне всегда было интересно, почему Священные земли находятся южнее? Почему Тизой – не наша столица? Наверное, это из-за того, что боги завещали нам жить в тех местах, где когда-то было царство Гедона, а равнина, на которой он встретил Раций, находится далеко от Циуру.

– Гедон заметил сверкающую полосу в небе, ощутил, как закачалась под ним земля, услышал грохот и сразу понял, что то был ответ богов. Он отправился к месту падения лунного камня и увидел дымящийся кратер, а на дне его – черную воду, которой обернулся Раций.

Гедон рухнул на колени перед богом, и бог прикоснулся к его рукам. Через многочисленные раны он проник в тело Гедона и заговорил с ним.

– Люди глупы, – поведал ему Раций. – Но ты убедил меня дать вам шанс. С этих пор, чтобы впитать мою мудрость и построить мир, в котором все будут счастливы, ты должен носить меня в себе. Если твое тело сумеет вынести бремя божественной сущности, я дам тебе знания и силу. Если ты убедишь свой народ принять меня, я помогу тебе закончить войну. Но за эти дары ты расплатишься в конце жизни. За мудрость, дарованную тебе, я потребую твой рассудок. За силу, дарованную тебе, я потребую половину предначертанного тебе срока. Ты умрешь, не дожив до старости, и станешь глупым, словно младенец. Согласен ли ты на это?

– Да, – без раздумий сказал Гедон.

И тогда Раций велел ему идти обратно к своему народу, а сам потек следом черной рекой.

Тяжело было Гедону нести в себе божественную сущность. Тело его, измученное голодом, жаждой и скитаниями, перестало подчиняться ему. Все, что Гедон ел и пил, тут же рвалось обратно. Он шел сколько мог, опираясь на палку. А потом рухнул в изнеможении.

– Хочешь ли ты, чтобы я покинул твое тело? – спросил его Раций. – Сдашься ли ты?

– Нет, – ответил Гедон и, стиснув зубы, продолжил ползти, цепляясь за сухую степную траву.

Он полз из последних сил, но до царства Циуру было еще слишком далеко.

– Сможешь ли ты показать мне путь к своему народу? – спросил его Раций.

– Смогу, – сказал Гедон.

Да только сам он не знал, как оправдает свои слова. Не было в его теле сил даже на то, чтобы шевельнуть пальцем. Гедон сделал последний рывок и мог теперь только держать глаза открытыми и смотреть в сторону дома. И тогда он взмолился богине жизни Вите, оставшейся на луне, и попросил дать сил его грешному телу, чтобы принести людям мир.

И богиня, наблюдавшая за страданиями Гедона, сжалилась над ним и отправилась на землю семечком хурмы. Оно упало в бесплодную пустошь перед Гедоном да тут же и проросло. Из ростка поднялось деревце и за считанные минуты ствол его налился силой, а крона распахнулась и зацвела среди голой степи. Тут же дерево дало плоды, они поспели и осыпались в траву перед Гедоном.

– Я благословила эту хурму, – зашелестело ветвями дерево, передавая послание Виты. – Съешь его плод, и твое тело укрепится. Отныне тебе будет легче носить в себе божественную сущность. И когда от твоего семени родятся дети, в их жилах будет течь та же кровь. Прочие же пусть почитают меня и во славу мне растят деревья. Только даруя им жизнь, они смогут продлить собственную, ибо Раций потребует расплаты от каждого, кто согласится носить его в своем теле. И если он хочет от тебя в обмен на мудрость и силу половину жизни и разум, то я возьму лишь твое мертвое тело. Завещай, чтобы на твоих останках вырастили дерево. Так ты превратишь жизненную силу, дарованную мной, в новую жизнь. И пусть все ушедшие люди отныне станут плодородной почвой для деревьев.

Гедон, у которого не было сил даже протянуть руку, чтобы взять плод, вгрызся в тот, что подкатился к нему ближе всего, и на языке разлилась густая терпкая сладость. Гедон съел хурму и тут же ощутил, что ему стало легче. Он съел еще и смог встать. А съев еще, смог пойти. И так Гедон добрался до своей земли.

Но люди царства Циуру приняли его за самозванца, ведь они думали, что Гедон погиб на поле боя или в плену. Ибо настоящий правитель никогда бы не сбежал, оставив свои земли и свой народ. Они схватили Гедона и хотели казнить, но за него вступился Палеус – правая рука царя, поклявшийся ему в верности. Когда пропал Гедон, именно Палеус взял на себя заботу о государстве и уже успел повести войско в бой и защитить границы Циуру. Но, узнав, что прежний царь жив, Палеус сошел с трона, поклонился Гедону и сказал:

– Я поклялся в верности моему государю и буду служить ему до самой смерти.

И людям ничего не оставалось, как принять Гедона обратно.

Слава о верности Палеуса стала легендарной, и в честь него люди позже назвали опустевшую без богов Луну – верного спутника Земли, что не бросал ее даже в самые темные времена, – Палеусом, и месяц теперь стали называть палеем.

Я однажды слышала, как старшие сердились на то, что люди из Отделенного мира плохо чтят память Палеуса. Некоторые так и называют палей месяцем, как в старину.

– Когда Гедон прошел испытание, Раций даровал ему особую силу, с помощью которой царю удалось убедить народ принять бога в свои тела, проникнуться его мудростью и начать почитать богиню. Но то была лишь первая ступень лестницы, ведущей к благополучию. Гедону предстояло убедить целый мир последовать его примеру, а мир, погрязший в войнах, не хотел слушать царя. И хотя Гедон не пытался расширить свои границы, соседние государства вынуждали его защищать Циуру. Эпоха войн растянулась на десятки лет.

Когда Гедон прожил половину отведенного ему срока, Раций, как обещал, забрал сначала его разум, а затем и жизнь. А богиня приняла в дар его мертвое тело, и на нем выросло первое Древо Виты.

То самое, возле которого мы собираемся каждый вечер. Самое древнее и почитаемое дерево в Священных землях.

К тому времени два взрослых сына Гедона оказались убиты на поле брани и осталась в живых лишь его младшая дочь Триона, что переняла мудрость и красоту матери и дар отца к убеждению.

Именно она смогла завоевать сердце Росфера – правителя самой большой империи материка – и убедила его отказаться от войн ради мира, в котором все до единого люди будут жить в спокойствии и счастье.

В честь мудрой императрицы, сумевшей продолжить дело своего отца, третью часть месяца стали называть трионой. А главный материк, превращенный со временем в единое государство, получил название Гедон в честь царя Гедона, и учение, которое он привнес в мир, именовали гедонизмом. Так началась эпоха стремления к идеальному миру, в котором будет счастлив каждый человек.

Notes