- -
- 100%
- +
– Но ты неправа. Ты делаешь несчастной себя и несчастным его.
Марта высвободилась из её объятий.
– Я прекрасно знаю, что я делаю, – сказала она почти строго. – И я права. Если б ты не пришла сегодня, ты никогда б не узнала моей тайны. Ты должна поклясться, что не предашь меня. Лучше всего, забудь обо всём!
– Я клянусь, что не предам! – жалобно сказала Сара. – Я возвращаюсь в Дамфрис, и у меня не будет искушения вновь заговорить с тобой об этом. Но разве я и написать не могу о нём?
– Не можешь.
– Но, Марта, ты же не сердишься на меня?
– Я не сержусь, – глаза Марты снова наполнились слезами, она упала на стул и сказала с усилием: – Есть ещё кое-что, что я должна сказать тебе.
– Что же? – с испугом воскликнула Сара.
– Чтобы ты не сомневалась больше, что всё умерло и похоронено.
Марта отбросила волосы от лица, которое выглядело болезненным и бледным.
Солнце поднялось над крышами домов в окне напротив, и его лучи скользнули в изящную спальню.
– Я вчера написала мистеру Кастису, – продолжала Марта твёрдым голосом, – что я согласна стать его женой.
Глава 4. Грейт-Медоуз
Стоял конец мая.
Сорок виргинцев отправились возводить форт у слияния Огайо и Аллегани; французская артиллерия заставила их отступить, после чего французский командующий воздвиг форт на этом участке, названный Форт Дюкен в честь губернатора Канады.
В результате подобного афронта мистер Вашингтон – теперь уже капитан колониальных сил – выдвинулся из Александрии, где Джошуа Фрай ожидал подкреплений под эгидой Британской Короны не только из Виргинии, но и из Нью-Йорка, Нью-Джерси, Пенсильвании, Мэриленда, а также Каролины и Массачусетса.
Капитан Вашингтон, с отрядом в сто пятьдесят человек и небольшой группой дружественных индейцев, проходил тем же маршрутом, что и несколько месяцев назад в Форт Ле Бёф; к концу мая он достиг Грейт-Медоуз, на Югиани, вблизи канадской границы. Здесь он встал лагерем и стал ждать.
Он ждал, что ему бросят вызов, а, может быть, атакуют, и у него было очень мало надежды на помощь и вообще на хотя какое-то действие Фрая, которого он оставил на берегах нижнего Потомака в плохом состоянии из-за болезни; но, как бы ни был мал его отряд, и как бы ни был он покинут на произвол судьбы, он решился принять любой брошенный ему вызов и, если удастся, спровоцировать войну, целью которой должно было стать завоевание Канады.
Молодой землемер без военной подготовки, никогда не бывавший под огнём или в бою, но честолюбие которого было безгранично, укрепил свой лагерь в Грейт-Медоуз так же, как это делали индейцы, и послал сообщение Кристоферу Джисту, который рыскал в этой местности; в нём он спрашивал, что слышно о передвижениях французов, которые до сих пор не подавали признаков жизни.
На другой день после отъезда своего посланца мистер Вашингтон, не торопясь, объезжал маленький лагерь.
Хотя он находился не далее как в сотне миль от Ричмонда, и в двух сотнях от Форта Ле Бёф, его окружали девственные леса и нехоженые равнины, на которые доселе падал взгляд, возможно, лишь двоих белых, а именно, Кристофера Джиста и его самого. Белый дуб, чёрный орех, сосны, сикаморы, катальпы и клён взбегали и спускались по склонам, образуя огромные леса, пройти через которые мог только краснокожий; сейчас же, в разгар весны жёлто-зелёная листва высоких сахарных клёнов, красные цветы белых клёнов, обильная растительность дубов, глубокие тона сосен вместе соединялись в буйство красок под ослепительно-голубым небом; почва под деревьями и на открытых пространствах, на лугах и долинах, была покрыта разноцветными лилиями, причудливыми ползучими растениями, мхами, и растениями с длинными листьями, изысканно прекрасным кизилом с листьями в форме сердец и белыми цветами, хрупкими распускающимися бутонами, спутанными зарослями крыжовника, черноплодной рябины и ежевики, среди длинных острых листьев которой, перемешанных с шипами, таилось множество козодоев, соек и пересмешников.
Чистейший воздух был напоён тысячей ароматов, начиная от благоухания, источаемого листьями чёрного ореха, до нежнейшего дыхания древесных лилий, что кивали головками в тенистых уголках.
Да, за эту страну стоит бороться, так думал Джордж Вашингтон, разглядывая окружающий пейзаж. Он ехал верхом на индейской лошадке в седле из шкуры оленя, набитом травой, и с уздечкой из волосяной верёвки.
Его одежда тоже напоминала индейскую – свободная кожаная куртка, подпоясанная алым поясом, штаны для верховой езды с бахромой у колен, не напудренные волосы перевязаны простой лентой, на голове сомбреро без пера; в кобуре имелись два пистолета превосходной работы, а третий был за поясом; с золотисто-алой перевязи, сделанной собственноручно его матерью в Маунт-Верноне, свешивалась шпага.
Объезжая лагерь по второму кругу, он повстречал офицера виргинской милиции.
Они отсалютовали друг другу.
– Есть новости из Александрии, капитан Вашингтон?
– Никаких. Да и откуда? Мы просто должны делать своё дело здесь, так я полагаю, сэр.
– Ну, тут нечего делать.
– Пока нечего, – улыбнулся Джордж Вашингтон, – но дело появится, как только французы обнаружат, что мы здесь.
– Они могут никогда нас не обнаружить, – ответил виргинец разочарованно.
– Тогда, – парировал капитан Вашингтон, – мы сами обнаружим их.
Он обвёл взглядом свою армию в сто пятьдесят человек, располагавшуюся в индейских вигвамах, разбросанных по лугу, у дальнего края которого лошади паслись вдоль потока, что стремился из леса в Югиани.
– Неплохая игра, – улыбнулся его собеседник.
– Да, – с улыбкой подтвердил молодой командир, – но это будет больше, чем просто игра.
Всё ещё с задумчивым видом он повернул к своей палатке, спешился и отдал лошадь ожидавшему ополченцу.
Он сел на свежесрубленный ствол дерева, приготовленного для костра, рассеянно зажёг и закурил длинную глиняную трубку, набитую виргинским табаком.
Он думал о Уильямсбурге и о лице, на котором застыло выражение холодной гордости, неприступности и одновременно страха в тот последний раз, что он видел его. Он часто вспоминал это лицо, прежде чем заснуть…
Что ж, если он преуспеет, – если вернётся, как он надеется вернуться, завоевав славу, что казалось его воспалённому честолюбием воображению нетрудным, легко достижимым – он заставит это лицо изменить непроницаемое выражение либо на откровенное отвержение, либо… на нечто совсем другое, на такое выражение, светлое и нежное, о котором он мечтал и грезил в своих снах.
За его спиной шипастые заросли жимолости наполняли воздух медвяной сладостью, у его ног лежала россыпь цветов с длинными лепестками; он взглянул на них и вспомнил древесные лилии в чёрном кувшине и цветок, что она держала в руке, стебель его надломился и цветок склонил головку ей на грудь.
Он поднялся и побрёл в сторону леса, на опушке которого находился лагерь. Он шагнул под деревья, настолько высокие и растущие так близко друг к другу, что солнце освещало лишь их верхушки, под ними же стоял таинственный прохладный мрак.
Внизу на склоне росли древесные лилии, светящиеся белым в зеленой мгле, похожие на облачко трепещущего серебра. Мистер Вашингтон подошёл к ним, ступая осторожно, стараясь не задеть ни один цветок. Он вынул трубку изо рта и казался очень сосредоточенным. Затем он опустился на одно колено и протянул руку к цветку, но не сорвал и вскоре повернул назад к лагерю.
У его палатки грациозный индейский юноша спрыгивал с неподкованного мустанга, чьи бока были покрыты пеной.
Мистер Вашингтон мгновенно насторожился, он поспешил к посланцу, который вытащил письмо из кожаной, расшитой бисером сумки на боку.
Молодой командир нетерпеливо сломал печать.
Он знал, что это ответ от Кристофера Джиста.
Прочитав письмо, он улыбнулся, и глаза его заблестели.
Французы продвигались от Огайо, и сейчас находились в непосредственной близости от Грейт-Медоуз. По словам Джиста, у них был приказ требовать выведения любых английских сил, которые могут им встретиться.
Мистер Вашингтон обратился к индейцу:
– Ты знаешь, где сейчас французы?
– Они идут от слияния Аллегани и Мононгахелы, с ними много племён, унки, делавары, чиппева, и у них много больших ружей, они отсюда в одном дне пути, может, двух.
Виргинец смотрел в спокойное непроницаемое лицо своего союзника.
– Ты их видел?
– Да.
– Можешь провести меня к ним?
– Да. Они идут партиями по сорок, пятьдесят или сто человек, чтобы узнать, какие укрепления вы строите и где.
На лице мистера Вашингтона отразилась радость.
– Мы пойдём и встретим их, – сказал он.
Он снял шляпу и махнул ею в сторону таинственных лесов, что укрывали его врагов.
– Джентльмены! – закричал он. – Теперь берегитесь!
Глава 5. Первые выстрелы
Мистер Вашингтон во главе сорока человек и небольшого числа индейских союзников и проводников шёл лесом из лагеря в Грейт-Медоуз; в путь они тронулись в полной темноте и под проливным дождём.
Утром второго дня он получил сведения от индейского разведчика о продвижении французов под началом Кулона де Жюмонвиля, а к вечеру, оставив позади лес, по которому они тайно пробирались, ведя лошадей под уздцы, они вышли из Мэриленда в долину в Пенсильвании недалеко от французского укрепления Дюкен.
Здесь виргинцы задержались, ожидая возвращения партии индейцев, которые отправились на разведку.
Когда те возвратились, то доложили, что де Жюмонвиль и его отряд весь день находились в непосредственной близости от виргинцев, а теперь пытаются незаметно ускользнуть через лес, несомненно, с целью привести подкрепление из форта Дюкен, чтобы получить численное превосходство над горсткой виргинцев.
Однако хитрость индейцев, дружественных французам, не уступала прозорливости их канадских соперников, так как последним удалось вывести колонистов через заросли берёз и дубов на небольшой открытый участок, миновать который французы на своём пути в долину Огайо не могли.
Ожидание не продлилось долго; из своего укрытия под огромными стволами они вскоре заметили своих врагов, которые, растянувшись цепью, появились из редко разбросанных деревьев на опушке. Тогда мистер Вашингтон молниеносно вскочил в седло и направил коня по зелёному склону, заливаемому закатным светом, на открытое пространство.
Вспоминая элегантных офицеров в Венанго и Форте Ле Бёф, он высматривал подобную фигуру, к которой мог бы обратиться, как к вожаку, но перед ним были лишь индейцы, что восседали на кожаных седлах на диких неподкованных лошадях, которыми они управляли с помощью веревочных уздечек. Один из них, по виду главный, осадил свою великолепную белую лошадь и быстрым взглядом окинул кусты позади молодого командира, очевидно, почуяв засаду. Спасаться бегством было уже поздно, поэтому он подал сигнал своим людям (которые теперь все показались из леса и числом оказались малочисленнее, чем американцы) и те остановились.
Мистер Вашингтон ждал.
Медленно, в молчании и в полном порядке, маленький отряд индейцев продвинулся к ожидавшему их противнику на расстояние слышимости. Мистер Вашингтон внимательно оглядел вожака, который выглядел молодцом: рослый, мощного сложения, увенчанный орлиными перьями, его обнажённые руки и грудь были раскрашены в красные, голубые и жёлтые цвета, талию охватывал пёстрый шёлковый кушак, длинные кожаные штаны с бахромой были расшиты бисером, к седлу из оленьей кожи было приторочено оружие, в правой руке он держал прекрасный длинный мушкет.
Мистер Вашингтон дотронулся до шляпы.
– Вы чьи? – спросил он звонким голосом. – Англии или Франции?
– Франции! – последовал ответ на хорошем английском языке. – А вы, месье?
Мистер Вашингтон вздрогнул, этот голос, произношение, манера говорить выдавали европейца. Ему стало ясно, что перед ним француз, как, видимо, французами были и остальные, или, по крайней мере, половина из них, несмотря на боевую раскраску.
– Британцы, – ответил виргинец. – Я – Джордж Вашингтон, здесь с заданием от губернатора Виргинии построить и оборонять укрепления в долине Огайо.
«Индеец» улыбнулся и вскинул голову, от чего заколыхалось его длинное орлиное оперение.
– Я – Кулон де Жюмонвиль с заданием от губернатора Канады требовать выведения всех американских сил и их союзников из долины Огайо.
Молодые люди скрестили взгляды, оба сидели в сёдлах чрезвычайно прямо. Их сторонники молча ожидали.
Несмотря на свою неопытность, бывший землемер, что представлял Англию, осознавал историческую важность момента. Он понял, что на весах истории сейчас взвешиваются судьбы двух величайших стран мира, и находятся они не в руках политиков в Вестминстере и Версале, даже не в руках Динвидди в Уильямсбурге и Дюкена в Монреале, а в его собственных руках – и в руках француза в перьях и раскраске. Всё, что так долго назревало, теперь ждало своего разрешения, в этот именно момент. Будет ли произведено решительное действие или же всё опять будет отложено, отодвинуто в неопределённость?
Джордж Вашингтон не колебался. Он не сводил глаз с де Жюмонвиля. Хватит ли тому решимости, или он предпочтёт осторожность? Но во взгляде француза виргинец прочёл ту же непреклонную решимость, которую чувствовал сам.
Он тронул коня и отъехал от деревьев, за которыми скрывались его люди.
– Именем его величества короля Георга, – сказал он, – я приказываю вам покинуть британскую территорию.
Кулон де Жюмонвиль усмехнулся. В ответ мистер Вашингтон усмехнулся тоже. Он ощутил острую радость неотвратимо приближающегося конфликта. Всё вокруг в его глазах вдруг приобрело яркие триумфальные краски, он радостно втянул в себя порыв свежего ветра.
– Ваша миссия – противостоять нам? – спросил он.
– Да уж не приветствовать, – улыбнулся де Жюмонвиль.
– Так вы собираетесь отступить?
Француз взмахнул рукой.
– А вы? – спросил он.
Виргинец увидел, что на него нацелились французские мушкеты, на стволах которых солнце зажигало огненные искры.
– Так как же? – снова спросил де Жюмонвиль.
В ответ мистер Вашингтон вынул письменный приказ, что лежал спрятанный у него на груди, снял шляпу и зачитал требование короля к своим верным колониям предотвращать появление французов и прогонять их от британской границы.
Он был мишенью для более чем тридцати французских и индейских стрелков, что склонились вперёд на своих неподвижных лошадях, ожидая команды.
– Я даю вам пять минут, – сказал де Жюмонвиль.
Виргинец продолжал читать бестрепетным голосом.
– Я вас предупреждаю, – де Жюмонвиль вытащил изящные часы, странно не вязавшиеся с его воинственным обликом.
Виргинцы за деревьями стояли настороже, также ожидая команды.
Он кончил читать, спокойно спрятал приказ и надел шляпу.
– Ну а теперь, сэр, вы собираетесь отступить? – вежливо поинтересовался он, словно и не стоял под оружейными дулами.
Француз посмотрел на часы.
– Вы настолько упрямы? – воскликнул он.
– Вы уйдёте или нет?
– Нет! – загремел де Жюмонвиль. – Нет, месье!
– Огонь! – закричал мистер Вашингтон, взглядывая через плечо на своих людей.
За ним и перед ним затрещали мушкеты, замелькали вспышки пламени, поляну заволокло дымом. Он протянул руку к кобуре и поскакал к де Жюмонвилю, ощущая, как пули задевают его седло, проносятся у его щеки и градом сыпятся на землю.
Белая лошадь француза поднялась на дыбы, всадник выпустил веревочные поводья и вскинул обнажённые руки, покрытые татуировками, словно приветствуя заходящее солнце; коричневатые орлиные перья кивнули на фоне неба, бахрома и бисерные украшения качнулись, когда лошадь прянула в сторону; Кулон де Жюмонвиль повалился с седла назад, лошадь, лишившись всадника, дико рванулась вперёд, и мистер Вашингтон склонился с седла над поверженным французом. Две пули попали тому прямо в обнажённую грудь, и алая кровь сочилась, сливаясь в одно целое с огненно-красной раскраской.
– Итак, повезло вам, а не мне, – улыбнулся тот, глядя вверх. – Oh mon Dieu, ayez pitié de moi, pécheur *…
Он повернулся и упал лицом в длинную, мягкую траву.
– Сожалею, – сказал мистер Вашингтон.
Он побледнел. Мгновенье назад он оставался спокоен перед лицом опасности, грозящей лично ему, но сейчас почувствовал жалость при виде внезапно оборвавшейся блестящей жизни.
Дело было скоро закончено; когда туман рассеялся, оказалось, что убиты десять французов и два американца. Остатки маленького отряда де Жюмонвиля сдались в плен и были обезоружены. Солнце ещё не полностью село, а уже прогремели первые выстрелы, пролилась первая кровь, – война стала неизбежной.
Мистер Вашингтон мысленно устремился в Лондон и Париж, – итак, несколько минут и два молодых человека, один из которых уже был мёртв, предопределили течение дальнейших событий и судьбу двух великих наций.
Мистер Вашингтон посмотрел на истоптанную траву, обагрённую не только лучами закатного солнца, на молчаливых пленных, на своих людей, перезаряжающих ружья.
Он не мог избавиться от чувства, что он стал виновником чего-то грандиозного, выходящего из его воли. Его изумила и даже испугала быстрота, с которой его мысли и намерения воплотились в безвозвратное действие. Всё же он был ещё очень молод.
Быстро темнело, луна не взошла, и он отдал приказ дождаться рассвета и похоронить тела. Непроницаемым взглядом проводил он двух виргинцев, которые подняли и отнесли Кулона де Жюмонвиля в темноту под деревьями. Затем спешился, закутался поплотнее в плащ, и зажёг трубку.
Он задумчиво курил и рассматривал длинные красные лучи заходящего солнца, что ещё медлили между стволами на окраине неба.
Примечание:
* Oh mon Dieu, ayez pitié de moi, pécheur… (французский язык) – Боже мой, помилуй меня, грешного…
Глава 6. Могила Кулона де Жюмонвиля
Когда начало светать, к ним подошли Кристофер Джист и индеец.
Поселенец прошёл между группами людей, одни из которых спали, другие копали, а третьи, вооружённые и настороженные, несли караул, к тому месту, где сидел мистер Вашингтон, привалившись спиной к огромному белому дубу.
– Доброе утро, – сказал Кристофер Джист.
Молодой человек поднял взгляд, он был без шляпы и волосы свободно лежали на плечах, он был чем-то занят, но в неясном утреннем свете поселенец не мог разглядеть, что именно тот делает.
– А! Мистер Джист, Кристофер Джист, – сказал он спокойно, – вы решили присоединиться к нам…
Мистер Джист устроился рядом с ним.
– Итак, первый выстрел прозвучал, капитан Вашингтон?
– Да, – последовал ответ, – и я думаю, эхо от него прокатится по всей Европе.
– Как и звук имени, – тихо сказал другой, – вашего имени, сэр.
Говоря это, он всмотрелся в то, чем были заняты руки мистера Вашингтона, и увидел, что тот мастерил из двух ветвей крест; листья, от которых он очистил сучья, лежали грудой рядом на мху, источая сильный аромат, то были листья чёрного грецкого ореха.
– Вы возвращаетесь в Грейт-Медоуз? – спросил поселенец.
– Я должен, чтобы ожидать распоряжений мистера Фрая. Боюсь, он ещё слишком болен, чтобы покинуть Александрию.
Мистер Джист не спускал проницательных глаз с тёмной фигуры рядом, прилежно, не поднимая головы, трудившейся над крестом.
– Они будут гордиться вами, там, в Виргинии, – сказал он, наконец, – есть ли новости из Ричмонда?
– Ничего со времени моего отъезда. Я и не ожидаю.
– Наверно, вам жаль возвращаться, – предположил Кристофер Джист, – жаль оставить леса.
– Мне было жаль оставить Виргинию, – был медленный ответ. – Нет… я не буду сожалеть… если могу вернуться с честью.
Мистер Вашингтон отложил крест, который был закончен, и обхватил колени руками.
– А я бы не вынес города, – просто сказал Кристофер Джист.
Молодой человек не ответил. Молчание леса теперь нарушалось вскриками пробуждавшихся птиц, да шумом, производимым лопатами людей в отдалении.
Опаловый туман, в котором посверкивали золотые искры, поднимался, словно вуаль, и плыл над трепещущими деревьями и растениями, иногда застывая, словно в нерешительности, и оседая на траву, мох, цветы.
Ароматы наплывали волнами – жимолость, жасмин, яркое благоухание лилий, острая мята, резкий запах оборванных листьев грецкого ореха.
Большие квадратные листья катальпы, что росла рядом, начали окрашиваться в розово-серебристый цвет. Откуда-то снизу вдруг вспорхнула птица, подобно мгновенному синему отблеску на клинке шпаги.
Мистер Вашингтон повернул бледное лицо к своему собеседнику.
– Вчера умерли двенадцать человек, – сказал он словно бы безразлично.
– Французский командир среди них?
– Да. Молодой человек – не старше меня.
– Что ж, он умер славной смертью.
Мистер Вашингтон протянул правую руку к листьям грецкого ореха, увядавшим рядом.
– Где он теперь, мистер Джист? Смерть – это так странно. Он был очень хорош, этот француз. Кулон де Жюмонвиль.
Он смотрел на листья некоторое время, затем добавил тихим и мягким голосом:
– Я вот думаю, есть ли на свете женщина, что заплачет о нём?
– Наверно. Это всё… все эти великие события… они тяжелы для женщин.
– И для нас тоже.
– С нами другое дело – мы добываем славу. Этот французский парень хотел умереть так, как он умер – и мы все хотим так умереть. Быть молодым, отважным, и умереть красивой смертью в честном бою, открыто, свободно. Это великолепно. Но боюсь, это не так для женщин, что дома ждут вестей.
Он рассмеялся.
– Вот обо мне не ждёт вестей ни одна женщина. Это и плохо, и хорошо. Я вольный, словно рыжая лисица.
Рассвет вступил в свои права, и лицо мистера Вашингтона теперь было ясно видно, он был очень бледен, в глазах стояла боль.
– В Уильямсбурге есть одна леди… – начал он, откидывая от лица волосы, – такая красивая, что я не могу не думать о ней день и ночь. Она углубляется за мной в леса, сидит рядом в палатке, я вижу её и в утренних лучах, и в сумерках, – но последний раз, что я видел её наяву, её лицо было равнодушно, даже презрительно. И вот я не свободен, но и не обладаю правами и радостями разделённой любви. Я словно закован в цепи, как будто в тюрьме, а она – тюремщик.
Он взглянул вдаль, на длинный склон, который теперь затопляло золотое сияние встающего дня.
– Вы удивляетесь, зачем я говорю вам об этом… здесь и теперь. Но это так мучительно, мистер Джист, быть в разлуке с существом, таким дорогим и таким безразличным. Я думаю, лучше мне было бы быть на месте этого молодого чужестранца, и лежать одиноким и холодным в лесу, лишь бы никогда не видеть её лица!
– Странные рассуждения для вас, – заметил Кристофер Джист. – Не думал я, что красивое личико способно так нарушить ваш покой.
Он улыбнулся и обвёл взглядом огромные деревья вокруг.
– В мире так много всего, – назидательно сказал он.
– Всё это, – ответил мистер Вашингтон, – я могу получить, лишь её одну получить не могу. Видимо, это… воля Бога.
Мистер Джист посмотрел на него с любопытством.
– Что можете вы получить? – спросил он.
– Всё… другое. Всё, что есть в мире. Успех – он дотронулся до груди – сопутствует мне, власть… делать то, что захочу… принадлежит мне. – Он заговорил с необыкновенной энергией. – Мне кажется, я могу создать всё… например, государство. И управлять им потом. В этом новом мире, который лежит передо мной, так много возможностей, так много работы. И мне уже выпал великий шанс.
– Да, – сурово отозвался Кристофер Джист. – Вчера вам выпал шанс сделать войну неизбежной.
– Америка об этом не пожалеет, так же как и Англия, – спокойно сказал мистер Вашингтон.
Мистер Джист смотрел на его бледное невозмутимое лицо.
– Ну, а та красивая леди? – спросил он. – Кто она?
Мистер Вашингтон вдруг покраснел.
– Прелестная малютка, живет в Балтиморе. Да я видел её только дважды, и даже не помню, как её зовут.
Мистер Джист взглянул на него с подозрением.
– Ну, вы её завоюете, если будет на то желание, – сказал он. – Это не труднее, чем создавать государства и управлять ими, или же развязывать войны, мистер Вашингтон.
– А вы-то сами пробовали? – резко отозвался молодой человек.
– Не буду врать, государств не создавал, – уклончиво сказал мистер Джист.
Джордж Вашингтон встал, выпрямился во весь свой немалый рост и потянулся, издав что-то похожее на стон.
– Да и я не создавал, – просто сказал он. – Завоевать леди тоже не пытался, потому что, видите ли, мистер Джист, я – никто, пока никто. Но дайте срок и тогда…
Он поднял крест и задумчиво попробовал его на крепость. Затем медленно направился туда, где его люди ели свой завтрак и ухаживали за лошадьми.
Сонным голосом он попросил указать ему могилу Кулона де Жюмонвиля. Ему показали на ряд грубых холмиков между рядами берёз.