Жена с Изъяном. Исцеляющая любовью

ГЛАВА 12

МАРИ

Мне так не хватало помощи, заботы. Что, если быть честной, за несколько долгих секунд сердце глупо трепыхнулось.

Жрец говорил, что нужны свидетели. Нужны те, кто подтвердит, что Дурен меня бьет, что я не сама падаю, что мне нужна защита. А вот он стоит, прямо передо мной — сын старосты, человек с весом и голосом. Желает выступать на моей стороне.

Всего на несколько секунд я позволила себе поверить.

Представила, как иду к жрецу с ним. Как он говорит, кивает, подтверждает. Как жрец слушает — не меня, хромую бабу, а его, Керена, уважаемого человека. Как бумаги подписывают. Как я выхожу свободная.

Свободная.

Всего несколько секунд.

А потом я быстро пришла в себя.

Хватит быть наивной дурой!

Я уже обжигалась на таких «помощниках». Я уже верила красивым словам — Дурен тоже когда-то говорил красиво. А чем кончилось?

— И что ты хочешь за свою помощь? — спросила я, кривя губы.

Керен не из тех, кто делает что-то просто так. В этом я уже не раз убедилась. За всю свою жизнь в деревне я насмотрелась на таких, как он. Красивых, богатых, уверенных. Они всегда берут плату. Всегда.

Он улыбнулся — предвкушающе и хищно.

— А ты как думаешь?

Молчание.

Я знала, что он скажет. Знала. И все равно спросила:

— Скажи прямо.

Он наклонился снова. В этот раз медленно, давая мне возможность отстраниться. Но я не могла — за спиной было дерево, а по бокам его руки.

— Ты мне нравишься, Мариса, — прошептал он, — Давно. Еще с ярмарки. Как увидел — так и запала ты мне в душу. Красивая ты. Даже с хромотой своей, — он потянулся к моей косе, — Но недотрогу из себя строишь.

— Руки убери.

— Ну вот. Не бойся, — сказал он, — Я не кусаюсь. Пока.

— У тебя жена есть. Четверо детей.

— Жена, — он скривился. — Ты видела ее? Расплылась, как квашня. Детей рожать — это да, умеет. А для души — пусто.

— Это не для души.

— А для чего? — он приблизился, — Для тела? Тоже неплохо.

— Не подходи.

— Или что? — он засмеялся. — Крикнешь? Дурен прибежит? А что он сделает? Меня тронет?

— Нет, Керен, мне твоя помощь не нужна, — заявила уверенно, уходя от него, но он перехватил меня за руку.

Я попыталась отстраниться, уйти, обойти его. Но он перехватил меня за руку.

— А ну, пусти, — я дернулась, но хватка была железной, — Что, тоже бить будешь?

Наши взгляды схлестнулись.

— Я никогда не бью женщин, — сказал он спокойно, — Мне это не нужно.

— Тогда пусти.

— Но я всегда получаю то, что хочу, Мариса, — сказал он тихо, — А хочу я тебя.

— Не дождешься.

— Посмотрим.

Он разжал пальцы, и я отшатнулась, потирая запястье.

— Завтра приходи к старому амбару у реки, — сказал он, — В полдень. Буду тебя ждать.

— Не приду.

— Придешь, — улыбнулся он, — Иначе я расскажу Дурену, что ты у меня помощи просила. Что сама ко мне пришла. Что на шею вешалась на все готовая.

— Это ложь!

— Кому какая разница? — пожал плечами Керен, — Дурен поверит. Он во все плохое верит. Ты же знаешь.

Я знала.

— И тогда, — продолжал он, — твой муж придет за тобой. И не с цветами. Убьет, скорее всего. А я буду рядом и даже не почешусь. Потому что ты мне не дала.

— Рассказывай что хочешь, — развернулась и захромала в сторону дома.

Туда, где хотела быть меньше всего.

— Хорошая сделка! — донеслось в спину, — Ты мне — раз. Я тебе — спокойную жизнь! Освободишься наконец от него! Подумай, Мариса!

Я не обернулась.

Я рванула назад в душный дом. Даже воздухом спокойно не продохнуть.

Ни там, где он. Ни там, где Дурен.

Нигде.

А на входе как раз столкнулась с женой Керена.

Лирой. Она несла с кухни еще один пирог — огромный, румяный, на тяжелом деревянном подносе. Лицо у нее раскраснелось от жара печи, на лбу блестели капельки пота. Она запыхалась, но старалась улыбаться — хозяйка, мать семейства, примерная жена.

Наши взгляды встретились. В ее глазах мелькнуло что-то — усталость? Тоска?

Я посторонилась, пропуская ее.

— Спасибо, — выдохнула она, протискиваясь мимо с тяжелой ношей.

Я смотрела ей вслед.

И что ему еще надо?

Грудь пышная, лицо хоть и полное, но симпатичное.

Я отвернулась и пошла на свое место.

Села на ту же скамью, где сидела раньше. Женщины покосились на меня, но говорить больше не стали.

Посмотрела на Дурена.

Он сидел во главе стола, рядом с Ялаем, и оживленно ему что-то рассказывал. Глаза уже совсем осоловели — я видела этот блеск, эту расслабленность.

Я перевела взгляд на Ялая. Староста слушал Дурена с доброй улыбкой, кивал, похлопывал его по плечу. Хороший мужик, говорят. Справедливый. Только сына вырастить не сумел.

Может, сделка и хорошая… Одну ночь я бы потерпела. Дурена же терплю… Но я не верила Керену. Он сейчас угрожает, шантажирует. Сейчас у него ничего нет. Лишь слова, а тогда будет… Нет. Это не выход.

Он воспользуется мной и потому будет насмехаться над глупостью. Я останусь с позором.

Через пять минут в дом вошел Керен. Он уселся рядом с отцом и присоединился к их разговору. Сердце пропустило удар. Что он там ему втолковывает? Не обо мне же? Ведь он будет ждать завтра, а сегодня подставы ждать не стоит. Или… Он словно слышал мои мыли, обернулся на меня и заулыбался. Неприятно так.

— А что ты жену от себя далеко отсадил? Аль не мила тебе? — спросил он громко у Дурена, явно насмехаясь, но муж не чувствовал издевки, поднял голову и махнул мне, чтобы подошла.

Я встала. Деваться некуда.

Села на пустующее место, где раньше сидел какой-то мужик.

Дурен тут же приобнял меня, поцеловал в щеку. От него несло алкоголем, тут же от этого запаха вспыхнули неприятные воспоминания.

— Мила, как же не мила. Выпей со мной, — Дурен сунул мне в руку рюмку, — За мое повышение. За наше будущее.

— Я не пью, — напомнила тихо.

— Сегодня пей, — нахмурился он.

Я поднесла рюмку к губам, сделала глоток. Водка обожгла горло, провалилась в желудок горячим комом. Я закашлялась, прикрывая рот ладонью.

Дурен расхохотался, поглаживая меня по голове.

А Керен внимательно наблюдал за нами.

— Мариса у меня умелица, — пьяно разливался Дурен, приобнимая меня за плечи, — И готовит, и лечит, на все руки мастерица. И красавица какая.

— Красавица, — закивал Керен, — Да только не пойму зачем женщине работать. Моя за домом следит, детей растит.

— Родит и моя будет, — важно заявил Дурен, сжимая мое плечо. — Как дети пойдут — никуда не денется, дома будет сидеть.

— А кто же роды принимать будет, — ответила я раздраженно, не выдержав, — Не мужики же?

Дурен засмеялся, Керен тоже изобразил улыбку, да только она была ненастоящая. Глаза его оставались холодными, изучающими. Он смотрел на меня, как кот на мышь, которая уже почти в лапах.

— Ты, Дурен, не дури! — проговорил сам Ялай, неожиданно вступая в разговор. — Жена у тебя и впрямь толковая. Я сам к Гленде людей посылаю, и Мариса многим помогала. Лекари в деревне нужны, это дело полезное.

— Да что ж я, не понимаю, что ли? — Дурен немного сбавил тон, — Я ж не против. Пусть помогает. Только дома чтобы успевала. Я люблю Марису свою.

— Вот и люби, — кивнул Ялай, — Не гоже жене от мужа бегать. Вы люди молодые, детишек рожайте и в мире живите.

Я почувствовала, как рука мужа напряглась от этих простых слов. Но ответил он ему, широко улыбаясь:

— Да все хорошо у нас, Ялай. Все хорошо. Мариса просто характер показывает, молодая еще. А так — все путем.

Я молчала. Сжимала руки под столом и молчала.

— Может, в картишки, мужики? — спросил между делом Керен, меняя тему, — Что за праздник без карт? Я принес колоду, свежую.

— А давай! — оживился Дурен. — Давно не играл.

— Может, в картишки, мужики? — спросил между делом Керен, меняя тему.

— Дурен, может, домой пойдем? — спросила я тихо, но он уже загорелся предложением сына старосты.

— Дурен, ты пьян, — пыталась все же достучаться до него, но все было бесполезно.

— Молчи, не позорь меня, — шикнул меня, — Иди на свое место.

— Я домой пойду.

Я почти дошла до двери, когда Дурен нагнал меня.

Схватил на пороге, резко разворачивая к себе.

— Я сказал тебе ждать, — сжал мои плечи.

— Я не собака тебе.

— А язык поганый, — он тряхнул меня. — Ты баба, должна знать свое место. Муж сказал — ты сделала.

— Муж сказал, что пить больше не будет, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Он замер. В глазах мелькнуло что-то — то ли стыд, то ли злость.

— Праздник сегодня, — сказал он уже тише. — А ты меня не поздравила даже, — он притянул меня ближе, дыша в лицо, — Ладно, иди домой. А как приду — поздравишь по-настоящему. Соскучился по тебе, не могу, аж все колом стоит.

Он сжал мое бедро, утыкаясь носом в шею.

— Дурен, ты где? — донеслось из дому, — Играть-то будешь?

Он отступил.

— Иди, — сказал он, — Я скоро приду.

Шла домой и мечтала только об одном: чтобы он напился до такого состояния, чтобы на ногах не стоял. Чтобы там, в доме старосты, и заснул прямо за столом. Чтобы не пришел сегодня вообще.

На перекрестке покосилась в сторону, где был дом Гленды. Она уже спит, старая. Не буду ее тревожить. И так она для меня слишком много сделала. Нельзя приходить к ней каждый раз, когда мне страшно.

Я закостыляла к своей хате.

А как пришла насыпала сон-травы в бутылку, найденную в его тайнике. Я знала, что Дурену всегда мало, как выпьет. А потом начнет приставать. А так выпьет и заснет.

Через часа два, когда я лежала и ждала его возвращения, чтобы не пропустить его приход, услышала шум.

Сначала голоса на улице, потом шаги, потом стук калитки.

Явился.

Я поднялась тихонько, вышла в сени. Прильнула к щели в двери, чтобы увидеть, кто там.

И обомлела.

Дурен был не один.

Рядом с ним, поддерживая его под руку, шел Керен.

— Спасибо, что довел, — сказал Дурен, спотыкаясь на пороге, — А то перебрал я немного. Ноги не слушаются.

— С кем не бывает, — ответил Керен.

Они вошли в сени. Я отшатнулась в тень, забилась в угол и они меня не заметили.

— Ну так что, — сказал Керен, когда они остановились посреди сеней, — а долг когда отдашь?

Я замерла, прислушиваясь.

Дурен засмеялся. Пьяно и глупо.

— Ну и шутник ты, Керен. Нашел время шутить.

— Какие шутки, Дурен? — голос Керена стал жестким, — Карточный долг — дело святое. Ты проиграл — наизнанку вывернись и отдай. Иначе и проблемы могут быть.

— Какие проблемы? — Дурен попытался выпрямиться, но его качнуло.

— Самые разные. Ты забыл, кто тебе с должностью-то помог? Я замолвил словечко перед отцом.

— Деньгами все отдам. Сколько там?

— Не деньгами. Ты мне другим должен.

— Ты чего? — Дурен отшатнулся, — Совсем сдурел? Марису мою не тронь. Люблю я ее.

— Вот и люби дальше, — Керен положил руку ему на плечо, почти ласково, — После того, как я ее разик отлюблю. Один раз — и мы в расчете.

— Ей сейчас нельзя, — ответил Дурен, будто протрезвев. Он даже выпрямился, опираясь рукой о косяк.

— Отчего же? — Керен не спешил уходить. В его голосе звучало откровенное любопытство. Ему было интересно. Ему было весело. Он наслаждался этой игрой, как кот, который уже загнал мышь, но не спешит ее убивать — сначала поиграет.

— Кровотечения у нее после... — Дурен запнулся, подбирая слово, — после всего. Гленда сказала, нельзя трогать ее. Пока не пройдет.

Мне стало так мерзко, что мой муж обсуждает это с чужим мужиком. Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Зубы стиснула до скрежета. Дышала через раз, чтобы не закричать.

Я думала, что после побоев хуже не будет.

Я ошибалась.

Как же я ненавидела весь мужской род!

— Будьте вы прокляты… — прошептала зло, — Я не дамся никому из вас…

В груди клокотала ярость. Не та тихая, привычная, а другая. Слепая, бешеная, почти безумная. Она поднималась из той самой пустоты, что растекалась по груди, по горлу, по голове. В ушах шумело, перед глазами плыло.

Сейчас я была готова убить. Если кто-то из них меня обнаружит. Если кто-то прикоснется.

Я лучше сяду за решетку, проведу остаток жизни в темнице… Все лучше чем это…

— А говоришь, любишь? — усмехнулся Керен. Голос его звучал лениво, с откровенной издевкой, — Я и свою бабу не обижал, и твою не обижу. Могу и тебя ласке научить, раз ты не умеешь...

— Ах ты... — Дурен бросился на него.

Я видела это краем глаза — тяжелое, неуклюжее движение пьяного человека. Он хотел ударить, но куда ему против трезвого Керена.

Керен толкнул его, и Дурен, не удержав равновесия, завалился назад, скатился с порога и грохнулся в снег. Лежал, растопырив руки и ноги, как перевернутая черепаха.

Керен принялся бить его ногами.

— Нравится? — первый удар пришелся в бок. Муж ахнул.

— А думаешь, ей нравится? — второй удар — в живот. Дурен согнулся, закашлялся.

— Она у тебя на язык острая, вот им и поработает, — Керен пнул его в спину. — Полежи здесь, послушай, как баба твоя хоть от удовольствия застонет, а не от боли. Может, научишься чему.

Он выпрямился, отряхнул рукава. Посмотрел на лежащего мужа, как на мусор. Повернулся к дому.

— Мариса! — крикнул он, распахивая дверь. — Выйди ко мне, красавица! Дурен тут тебе кое-что сказать хочет.

Я не стала больше ждать.

Мгновенно, как заяц, почуявший собаку, я метнулась из своего угла, проскочила мимо лежащего Дурена, который что-то промычал мне вслед.

Нога была не приспособлена для бега. Она подворачивалась на каждом шагу, проваливалась в снег, не слушалась. Но я бежала. Я падала, поднималась, бежала снова.

Я забежала в соседний двор — тот, что принадлежал Авилу, кузнецу. Нырнула в сарай. Сердце колотилось где-то в горле. Я прижимала руку ко рту, чтобы не закричать, не завыть от ужаса.

Здесь пахло лошадьми и сухой травой. Где-то рядом фыркала скотина, слышно было тяжелое дыхание — то ли корова, то ли лошадь. Я забилась в самый дальний угол, зарылась в сено с головой.

Я понимала, что до Гленды не добегу.

Она далеко, на другом конце деревни. По главной улице, мимо всех домов, мимо чужих окон. Керен догонит меня раньше. А сейчас не обнаружит дома и уйдет, к Гленде он не сунется. Ему сплетни не нужны.

А вот протрезвевший Дурен завтра станет искать меня там в первую очередь.

Дурен знает, что Гленда — мое единственное убежище. Он пойдет туда. И найдет. Обязательно найдет.

Я сидела в сене, обхватив колени руками, и пыталась унять дрожь.

Что делать?

Или утопиться или бежать. Жизни мне здесь нет. Развод ни развод. Керен тоже проходу не даст, пока не получит свое. Обвинит, оклевещет, со мной и здороваться люди не станут.

Надо бежать.

Я лежала в сене и ждала.

Чего? Утра? Смерти? Чуда?

Я не знала.

Но знала одно: если я переживу эту ночь, то что-то должно измениться. Я больше не могу так жить.

Я пролежала так вся окаменелая до самого утра.

Сено вокруг пропиталось холодом, промерзло насквозь, хотя я пыталась зарыться глубже. Тело затекло, ноги онемели, пальцы на руках не гнулись. Я даже не чувствовала, есть ли у меня еще нога, она будто отмерзла совсем.

Я смотрела в щель между досками, как светлеет небо. Сначала чернота, потом синева, потом серый рассвет.

Лежала так, пока не услышала шаги. Я выползла из сена, как червяк, медленно, неуклюже.

Вместо слов получился хрип. Что-то невнятное, похожее на мычание.

— Мариса? — Авил стоял в дверях сарая, и в руках у него были вилы — нацеленные прямо на меня. Видимо, подумал, что кто-то из зверья забрался в сарай, а нашел меня.

— Ты чего здесь? — опешил он, опуская вилы.

Он оглянулся на наш дом, потом снова на меня.

— От Дурена прячешься?

Я кивнула.

Движение вышло каким-то дерганым, будто кукла на ниточках. Шея не слушалась.

Авил поставил вилы к стене, подошел ближе. Протянул руку, чтобы помочь подняться.

Я инстинктивно шарахнулась от него в сторону, когда он хотел отряхнуть от платья сено. Я не хотела, чтобы меня кто-то трогал.

— Ты чего это? — сказал он тихо. Поднял руки в стороны, показывая, что не трогает, — Не трогаю тебя. Слышишь?

— Я дождусь, когда он пойдет на работу, и уйду, — сказала я, — Хорошо?

— Хорошо, — кивнул он, — Может, в дом пойдешь? Замерзла ведь вся.

— Нет, — я покачала головой, — Я тут подожду.

— На, хоть жилетку мою, — он снял с себя меховую жилетку, протянул мне, — Бери, бери, — он сунул ее мне в руки, — Простынешь ведь.

Я приняла. Накинула одеревенелыми пальцами на плечи, закуталась. Тепло разлилось по спине, по груди, по рукам. Я почувствовала, как начинают оттаивать пальцы — больно, колюче, будто иголками тычут.

— Я сейчас, — он ушел и через минуту вернулся с кружкой.

— Пей, — протянул он, — Горячий чай. С медом.

Я взяла кружку. Обожгла пальцы, но не выпустила. Сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, провалилась в пустой желудок, разлилась теплом.

— Спасибо, — прошептала я.

Авил сел на перевернутое ведро рядом. Молчал. Не смотрел на меня. Просто сидел и ждал, когда я допью.

— Авил, — сказала я.

— М?

— Мне надо в город незаметно уехать.

ГЛАВА 13

МАРИ

Дурен долго не уходит на работу. Я все жду и жду, сидя в сарае, прижавшись спиной к стене, кутаясь в чужую жилетку. Слушаю каждый звук, доносящийся с улицы. Скрип калитки, шаги или кашель. И ругаю себя.

Видимо, дело в сонных травах, тех, что я добавила ему в выпивку.

А быть может, он просто перепил и не в состоянии встать. Вдобавок ему вчера знатно досталось от Керена. Я вспомнила, как он лежал в снегу, как его били, и в груди шевельнулось что-то темное, почти удовлетворение. Пусть почувствует побои на своей шкуре. Ему полезно.

Вот кто бы еще повоспитывал самого Керена. Ему бы тоже не помешало. Такому, как он, нужна была бы хорошая трепка, чтобы понять, что нельзя делать с людьми то, что он делает. Нельзя торговать чужими женами. Нельзя шантажировать. Нельзя смотреть на женщину, как на вещь.

Мои мысли опять уносятся к расправе над мужчинами.

Я закрываю глаза, пытаясь унять эту злость. Она жжет изнутри, как огонь, который может сжечь меня саму, если я не буду осторожна.

И только помощь соседа заставляет не проклинать весь их мужской род. Авил принес чай, отдал жилетку, обещал не выдавать. Он доказывает, что не все такие. Что есть те, кто видит во мне человека. Что есть те, кто не берет плату за доброту.

Хотя мне уже мерещится разное. Я слишком долго жила в страхе, чтобы верить кому-то просто так. Быть может, Авил только на людях такой, а дома... Про Дурена ведь тоже не подумаешь. Казался хорошим, улыбчивым, ласковым. И если бы я не ушла к Гленде, не устроила свой маленький бунт, то все бы осталось покрытой тайной, и он был бы в глазах людей образцовым мужем. Никто бы не узнал, как он бьет жену. Никто бы не увидел синяков, которые я так тщательно прятала. Никто бы не услышал моих ночных криков.