- -
- 100%
- +
Я медленно провела пальцем по его зубцам.
Пленница с ключом.
Смешно.
Опасно.
Почти надежда.
Вечером мы с Гудрун вымывали кладовую.
Точнее, я вымывала, Гудрун командовала, две девки носили воду, а стражник у двери делал вид, что всё происходящее ниже его достоинства. Пока Гудрун не сунула ему ведро.
— Держи.
— Я воин.
— Сегодня ты стойка для воды.
Он взял ведро.
Я отвернулась, чтобы не улыбнуться.
Мы сняли с полок старые свёртки, перебрали ткань, отложили то, что можно кипятить, и то, что годилось только на половые тряпки. Нашли три деревянные чаши без трещин, одну костяную иглу, моток льняной нити, крошечный нож с неудобной ручкой и связку трав, от которых Тора, увидев, пришла в ужас.
— Не трогай это.
— Я просто смотрю.
— Ты смотришь так, будто хочешь всё сварить.
— Пока не решила.
Тора выхватила связку.
— Молодые всегда думают, что мир начался с них.
Я устала спорить. Поэтому сказала мягче:
— А старшие иногда думают, что мир должен закончиться там же, где им удобно.
Она замерла.
Гудрун стукнула ведром о пол.
— Обе замолчали. Одна — потому что ведьма, другая — потому что старая и должна быть умнее.
Тора ушла, шурша травами.
Но не хлопнула дверью.
Тоже прогресс.
К ночи кладовая изменилась.
Не стала чистой по моим меркам. До моих мерок ей было дальше, чем до луны. Но пол уже не лип к подошвам, чаши стояли отдельно, чистые тряпки лежали в одном свёртке, грязные — в другом, вода грелась у маленького очага, а на полке появилась моя первая почти-медицинская зона.
Я села на лавку и устало прислонилась к стене.
Руки дрожали.
Не от крови сегодня. От работы. От холода. От странного чувства, что я сделала шаг внутрь этого мира и сама не заметила, как.
В дверь заглянул Хальвдан.
За ним сразу появилась Аста с испуганным лицом.
— Ему нельзя, — прошептала она. — Он сам…
— Конечно сам, — сказала я.
Хальвдан стоял в шерстяном плаще, бледный, но уже не прозрачный. В руках держал маленький деревянный молоточек Тора на шнурке.
— Отец сказал, тебе дали место.
Я посмотрела на ключ в ладони.
— Похоже на то.
— Теперь ты останешься?
Вопрос был тихий.
Слишком тихий.
Аста опустила глаза.
Я не знала, что ответить.
Потому что правильный ответ был: нет, мальчик, я хочу домой. В свой мир. В своё тело. К маме, которой не ответила. Я не должна привязываться к тебе, потому что ты чужой ребёнок в чужом веке, сын мужчины, который мог меня казнить.
Но Хальвдан смотрел так, будто в моём ответе было больше, чем просто ночь или завтрашний день.
Я медленно сказала:
— Пока ты кашляешь, я никуда не денусь.
Он подумал.
— Тогда я буду кашлять долго.
Сердце болезненно сжалось.
— Не смей, — сказала я хрипло. — Я очень злая лекарка.
Он чуть улыбнулся и ушёл с Астой.
Я осталась в кладовой, с ключом на ладони и странной тяжестью под рёбрами.
За стеной Волчий дом шумел, дышал, кашлял, спорил, жил.
А я вдруг поняла: место мне дали не для того, чтобы я стала свободной.
Место мне дали потому, что я стала нужной.
И в этом мире одно легко могли спутать с другим.
Глава 12. Чужая память
Ночью лечебная кладовая стала моей.
Не по-настоящему, конечно. За дверью сидел стражник. Ключ от кладовой я могла держать только внутри дома. Выйти за порог без разрешения всё ещё значило получить чей-нибудь тяжёлый взгляд, чужую руку на плече и напоминание, что я жива не потому, что свободна, а потому, что полезна.
Но впервые с ледяной бухты у меня было место, где никто не стоял над душой каждую секунду.
Почти никто.
Стены пахли травами, влажным деревом и дымом. На полках лежали свёртки ткани, миски, мешочки, нитки, костяные иглы, несколько ножей, которые я уже мысленно записала в список “непригодно для лечения, зато прекрасно для пыток”. У маленького очага медленно грелась вода. В углу стояла низкая лавка, на которой днём лежал Сигурд, ругался, потел и клялся, что ему уже лучше.
Рука у него пока не ухудшалась.
Хальвдан тоже дышал ровнее.
Сольвейг приходила на перевязку без криков.
Если забыть о Хравне, Асгейре, Орме, красной нити и перспективе тинга, день можно было бы назвать хорошим.
Я усмехнулась сама себе.
У меня явно снизились требования к хорошим дням.
Гудрун оставила мне корзину со старыми тряпками.
— Разбери. Что годится на повязки — отдельно. Что только на пол — отдельно. Что тронешь без спроса — руку откушу.
— Вы или Сколль?
— Я быстрее.
После этого она ушла, но перед дверью остановилась и добавила:
— И не лезь в травы Торы.
— Я просто посмотрю.
— Ты всё “просто” делаешь так, что потом весь дом кричит.
Спорить было бессмысленно.
Я дождалась, пока её шаги стихнут, и всё равно полезла в травы.
Не из вредности.
Ну, почти.
Мне нужно было понимать, что здесь есть. Чем можно промывать, чем обезболивать, чем травить, чем лечить, чем нельзя пользоваться вообще. Местные растения я знала плохо. В современном мире у меня были аптечки, ампулы, инструкции, дозировки, протоколы. Здесь — сушёные стебли, запахи, чужие названия и Тора, которая, если попросить объяснить, сначала съест меня взглядом, потом, возможно, скажет половину правды.
Я развязала один мешочек.
Мята. Или что-то похожее.
Другой — горькая кора.
Третий — трава с резким, почти лекарственным запахом. Я осторожно потерла лист между пальцами, понюхала и тут же отложила. Позже спрошу. Не у Торы — у Гудрун. Или у Асты, если она знает.
Аста.
После того как мне дали кладовую, она стала появляться чаще. Носила воду, ткань, иногда новости. Делала это так тихо, что стражники перестали на неё обращать внимание. В этом была её сила: быть невидимой там, где все остальные хотели казаться важными.
Я перебрала ткань. Потом чаши. Потом костяные иглы.
Одна из них лежала отдельно, в маленьком кожаном мешочке, который Гудрун, кажется, принесла вместе с вещами, отданными мне после переезда из пристройки. Я не сразу узнала его.
А потом пальцы сами замерли.
Мешочек Лив.
Тот самый.
Эйрик забрал его после допроса. Значит, вернул? Или Гудрун выпросила? Или просто не понял, что именно отдаёт?
Я медленно взяла мешочек в руки.
Кожа была мягкая, старая. На шнурке — узел, завязанный небрежно, но крепко. Внутри сухо шуршали травы. Я высыпала содержимое на ткань: несколько стеблей, камешек с руной, обрывок красной нити и костяная игла.
Тонкая, светлая, с вырезанным знаком у тупого конца.
Я уже видела её.
Или не я.
Лив.
Пальцы похолодели.
— Только без этого, — прошептала я. — Давай без обмороков, ладно?
Разумеется, тело не послушалось.
Стоило мне коснуться руны на игле, как кладовая дёрнулась, будто кто-то выдернул из мира нижнюю доску.
Дым исчез.
Травы исчезли.
Стены исчезли.
Остался снег.
Он летел в лицо мокрыми тяжёлыми хлопьями. Холод резал лёгкие. Я бежала, задыхаясь, прижимая к груди свёрток красной ткани. Нет — не я. Лив. Ноги скользили по камням. Подол путался. Волосы лезли в рот.
Позади хрустели шаги.
— Лив!
Мужской голос. Злой. Знакомый телу до дрожи.
— Стой, девка!
Рука вцепилась в волосы.
Боль вспыхнула в коже головы так резко, что я едва не закричала уже там, в кладовой. Но видение не отпускало.
Лив ударилась коленями о снег. Красная ткань выпала из рук. На ней — тёмные пятна, почти чёрные в ночи. Запах горький, тяжёлый, приторный. Такой запах бывает у трав, которые лечат в малой дозе и убивают в большой.
— Куда спрятала? — прошипел голос.
Я не видела лица. Только сапоги. Мокрую шерсть. Серебряное кольцо на руке, мелькнувшей у самого лица.
Лив попыталась схватить ткань.
Кто-то ударил её по затылку.
Мир качнулся.
Снег стал красным.
Потом — камень. Большой, тёмный, наполовину скрытый под корнями. Курган над фьордом. Ветер. Ворон на ветке. Чужие пальцы, судорожно роющие снег под камнем.
Лив прятала что-то.
Нет. Не ткань. Ткань уже забрали.
Что-то меньше. Твёрдое. Костяное. Или серебряное.
И шёпот, тонкий, как трещина во льду:
— Не верь тому, кто говорит от имени богов.
Я очнулась на полу.
Грудь сдавило так, будто я действительно бежала. Ладонь была прижата к горлу. В другой руке я сжимала костяную иглу так сильно, что её острый край впился в кожу.
Передо мной на коленях стояла Аста.
Глаза у неё были огромные.
— Вара…
Я попыталась ответить. Не смогла. Воздуха не хватало.
— Ты упала, — сказала она. — Я вошла, а ты… ты лежала. Глаза открытые, но будто не здесь.
Я медленно села. Пол качался. В ушах стучало.
— Сколько?
— Что?
— Сколько я так была?
— Несколько вдохов. Может, больше.
Она смотрела не на меня. На иглу в моей руке.
И боялась.
Не так, как боялись женщины у очага, когда называли меня ведьмой. Иначе. Личнее. Как человек, который уже видел, чем заканчиваются такие вещи.
— Что? — спросила я.
Аста отодвинулась на полшага.
— Так было у Лив.
Я замерла.
— Что именно?
— Она тоже падала. Иногда. После кургана. Или после трав Торы. Смотрела в пустое место, а потом говорила то, чего не могла знать.
Кладовая вдруг стала очень маленькой.
— Что она говорила?
Аста опустила глаза.
— Нельзя.
— Аста.
— Нельзя, Вара.
— Меня уже один раз вели топить. Слово “нельзя” теперь звучит слабо.
Она резко подняла голову.
— А меня могут продать. Или высечь. Или отдать Орму, если он скажет, что я слишком много слышала.
Имя Орма легло между нами, как нож.
Я выдохнула.
Слишком быстро. Опять слишком быстро. Я видела в ней помощницу, источник новостей, первую живую нитку в этом доме. И забывала, что она не свободна. Что за мои вопросы она может заплатить кожей.
— Прости, — сказала я.
Аста моргнула.
Кажется, не ожидала.
— Я не должна была давить.
— Свободные всегда давят. Даже когда говорят мягко.
— Я не свободная.
Она посмотрела на ключ у меня на поясе.
— Для них — уже больше, чем я.
Ответить было нечем.
Я медленно разжала пальцы. На ладони осталась тонкая красная полоска от иглы.
— Я видела снег, — сказала я. — Лив бежала. У неё была красная ткань. Кто-то гнался за ней. Потом курган. Камень. Она что-то спрятала.
Аста побледнела.
— Не говори так громко.
— Стены слушают?
— Здесь стены из дерева, но у них уши лучше, чем у людей.
Её собственная фраза, только теперь без насмешки.
Я посмотрела на дверь. Стражник снаружи не двигался. Или делал вид.
— Ты знаешь про красную ткань?
Аста молчала.
— Аста.
— Я слышала только обрывки.
— От кого?
— От женщин. От Сигрун. От Лив, когда она уже почти не спала.
Имя Сигрун я запомнила. Дочь Бьёрна. Вдова. Колючая. Пока мы почти не говорили.
— Что Лив сказала?
Аста присела ближе к очагу, будто тепло могло защитить от слов.
— Она была тихая. Всегда. Не как ты.
— Это я уже слышала.
— Нет. Ты не понимаешь. Лив могла целый день работать рядом и сказать три слова. Когда на неё кричали, она молчала. Когда Орм… — Аста запнулась. — Когда её били, тоже молчала.
Я сжала иглу в пальцах.
— Орм бил её?
Аста посмотрела в сторону двери.
— Я не видела.
— Но знаешь.
— Здесь многое знают не глазами.
Я заставила себя не задавать следующий вопрос. Не сейчас.
— Продолжай.
— Перед тем как её схватили, она изменилась. Стала ходить к кургану. Искала Сигрун. Спрашивала Тору про отвар, который давали Рагнхильд.
Рагнхильд.
Мёртвая жена Эйрика. Мать Хальвдана.
— Она говорила, что Рагнхильд умерла не от родов, — тихо сказала я.
Аста кивнула.
— Да.
Кладовая стала ещё холоднее.
За стеной кто-то засмеялся у очага. Жизнь дома продолжалась, как будто внутри маленькой комнаты мы не трогали пальцами старую смерть.
— Что именно она знала?
— Не знаю.
— Аста…
— Не знаю! — прошептала она резко. — Она сказала, что видела чашу. Что запах был не тот. Что Хальвдану тоже грозит беда, если она не успеет сказать ярлу.
У меня перед глазами снова вспыхнуло: красная ткань, тёмные пятна, горький запах.
— Она успела?
Аста горько усмехнулась.
— Если бы успела, её бы не повели к воде.
Я закрыла глаза.
Лив знала. Пыталась предупредить. Ей не поверили.
А теперь я сидела в её теле, с её лицом, её следами верёвок и её врагами. Я не просто попала в прошлое. Я попала в чей-то недоговорённый крик.
— Кто говорит от имени богов? — спросила я.
Аста застыла.
— Что?
— В видении. Голос сказал: “Не верь тому, кто говорит от имени богов”.
Она медленно отодвинулась.
— Не надо.
— Это Хравн?
— Не говори его имя здесь.
— Это Хравн? — повторила я.
Аста вскочила.
— Ты странная ведьма. Другие хотя бы проклинают. Ты заставляешь мыть чашки, споришь с ярлом и зовёшь смерть по имени, будто она тебе должна.
— Я не ведьма.
— Тогда не веди себя так, будто боги тебе не страшны.
Я тоже поднялась. Слишком резко — голова поплыла.
— Мне страшны не боги. Мне страшны люди, которые прячут убийства за их спинами.
Аста закрыла рот ладонью.
И именно в этот момент дверь открылась.
Мы обе повернулись.
На пороге стояла Тора.
Сухая, тёмная, с лицом, на котором не было ни удивления, ни злости. Только настороженность. Хуже — понимание.
Её взгляд скользнул по полу, по мешочку Лив, по костяной игле в моей руке, по побледневшей Асте.
— Выйди, девка, — сказала она.
Аста не двинулась.
Тора повернула к ней голову.
— Я сказала — выйди.
Аста бросила на меня быстрый взгляд и выскользнула за дверь.
Мы остались вдвоём.
Тора вошла медленно, закрыла дверь и подошла к полке с травами. Поставила на неё маленький мешочек, который держала в руке.
— Гудрун сказала, ты лезла в мои травы.
— Я смотрела.
— Ты всегда называешь воровство учёбой?
— Только когда собираюсь вернуть.
Она посмотрела на иглу.
— Это не трава.
Я сжала её в пальцах.
— Это Лив.
— Лив мертва.
Слова прозвучали слишком быстро.
Я подняла глаза.
— Вы уверены?
Тора замерла.
На миг её лицо изменилось. Старость, злость, усталость — всё осталось. Но под этим мелькнул страх.
Не передо мной.
Перед тем, что я могла узнать.
— Не играй с чужими костями, девочка, — сказала она. — В этом доме мёртвые не любят, когда их будят.
— А живые любят, когда из-за мёртвых топят невиновных?
— Невиновных здесь мало.
— Лив была виновна?
Тора молчала.
Вот и ответ.
Не полный. Но уже что-то.
Я подошла к ней на шаг.
— Она говорила вам о Рагнхильд?
Лицо Торы стало каменным.
— Кто сказал?
— Значит, говорила.
— Ты не знаешь, о чём спрашиваешь.
— Тогда объясните.
— Нет.
— Почему?
Тора резко повернулась.
— Потому что у тебя в руках кусок чужой смерти, в голове — чужие видения, а язык работает быстрее ума. Если ты начнёшь кричать о Рагнхильд у очага, тебя снова поведут к воде. И на этот раз мальчик может оказаться слишком здоровым, чтобы тебя спасать.
Удар получился точным.
Я замолчала.
Тора взяла с полки связку трав, понюхала, будто проверяя себя, потом сказала уже тише:
— Лив была дурой.
— Потому что говорила правду?
— Потому что думала, что правда сама себя защитит.
Я смотрела на неё и впервые видела не только врага.
Видела женщину, которая что-то знала. Которая слишком долго молчала. Которая за этим молчанием прятала не только страх, но и вину.
— Рагнхильд можно было спасти? — спросила я.
Тора подняла на меня глаза.
В них было столько боли, что я пожалела о вопросе раньше, чем она ответила.
Но она не ответила.
Только забрала у меня костяную иглу.
— Это пока будет у меня.
— Нет.
— Да.
— Это вещь Лив.
— Именно поэтому не тебе с ней бегать по дому, падая в обмороки.
Я хотела вырвать иглу обратно, но Тора сжала пальцы так, что костяшки побелели.
— Хочешь жить — перестань трогать всё, что шепчет.
— А если это единственное, что говорит правду?
— Тогда слушай тише.
Она положила иглу в свой мешочек и пошла к двери.
— Тора.
Она остановилась.
— Красная ткань. Где она?
Старая знахарка не повернулась.
— Если бы я знала, девочка, ты бы уже была не первой, кто спросил.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
На полу лежал мешочек Лив. Травы рассыпались по ткани. Камешек с руной тускло блестел в свете очага. Красная нить прилипла к краю моей ладони.
Я наклонилась, чтобы собрать вещи, и вдруг почувствовала запах.
Слабый.
Едва заметный под дымом, травами и старой кожей.
Горький.
Я замерла.
Медленно вывернула мешочек наизнанку.
На внутренней стороне, у самого шва, темнело маленькое засохшее пятно. Почти незаметное. Если не знать, что ищешь, можно принять за грязь или старую смолу.
Я поднесла ближе.
Тот же запах.
Горький, тяжёлый, приторный.
Так пахла красная ткань в видении.
Так пахла чаша, которую Лив не успела объяснить.
Так, возможно, пахла смерть Рагнхильд.
Снаружи засмеялись мужчины. Кто-то позвал Гудрун. Хальвдан закашлялся, и мой взгляд сам метнулся к двери.
Живой дом шумел вокруг меня.
А в ладонях у меня лежал мешочек мёртвой девушки, которая, кажется, пыталась спасти его раньше меня.
Я прижала ткань к груди.
— Лив, — прошептала я. — Что ты нашла?
Ответа не было.
Только горький запах.
И чувство, что где-то за стенами Волчьего дома человек, говорящий от имени богов, уже знает: я начала слушать.
Глава 13. Роды Йорунн
Ночью меня разбудил не крик.
Крики в Волчьем доме случались часто: дети дрались, женщины ругались, мужчины возвращались пьяными, Сколль лаял на тень у двери. Я уже научилась отличать обычный шум от беды.
Меня разбудила тишина после крика.
Она ударила сильнее.
Я села на лавке в лечебной кладовой, ещё не понимая, где сон, где явь. В очаге тлели угли. Вода в чаше остыла. За дверью кто-то быстро говорил, но так тихо, будто боялся потревожить не людей — смерть.
Потом дверь распахнулась.
На пороге стояла Аста. Бледная, растрёпанная, с глазами больше лица.
— Вара. Гудрун зовёт.
Я уже была на ногах.
— Хальвдан?
— Нет. Женщина. Роды.
Сон слетел окончательно.
Я схватила чистую ткань, которую берегла для Сигурда, потом ещё одну, потом миску. Руки сами искали то, чего здесь не было: перчатки, антисептик, ножницы, зажимы, стерильный набор, ампулы, нормальный свет.
Ничего.
Только вода, ткань, огонь, мои руки и чужой дом, который всё ещё не решил, лекарка я или беда.
— Воду кипятить, — сказала я. — Много. И свет.
Аста кивнула и исчезла.
Стражник у двери поднялся.
— Куда?
— Туда, где женщина рожает.
— Мне велено…
— Если хочешь смотреть роды — пойдём. Но предупреждаю, мужчины обычно бледнеют быстрее рожениц.
Он отступил.
Не знаю, от моих слов или потому что за его спиной уже появилась Гудрун.
— Быстро, — сказала она. — Йорунн слабеет.
Я знала Йорунн в лицо. Мягкая женщина из поселения, жена рыбака Эйнара. Она приходила к очагу дважды — приносила творог для Хальвдана и смотрела на меня не со страхом, а с осторожным любопытством. Живот у неё был большой, низко опущенный. Третий ребёнок, говорили женщины. Значит, роды должны были идти легче.
Если не идут — плохо.
Очень плохо.
Мы шли через дом быстро. Женщины уже проснулись, кто-то натягивал платье, кто-то ставил воду к огню, кто-то шептал имя Фрейи. В дальнем хозяйственном помещении, где обычно хранили шерсть и старые шкуры, горел слабый свет. Оттуда пахло потом, кровью, дымом и травами.
У двери стоял Эйнар.
Широкоплечий, рыжеватый, с лицом человека, который готов руками удержать мир от обвала, но не знает, за что хвататься. Когда он увидел меня, сразу шагнул поперёк входа.
— Нет.
Гудрун остановилась.
— Эйнар.
— Ведьма к моей жене не подойдёт.
Изнутри донёсся стон.
Не громкий. Слабый. Измученный.
Я попыталась заглянуть через его плечо.
— Сколько идут роды?
— Не твоё дело.
— Сейчас уже моё.
Он схватил меня за руку выше локтя.
Слишком сильно.
— Я сказал — нет.
Я посмотрела на его пальцы. Потом на него.
— Убери руку.
— Я не отдам Йорунн тебе.
— Тогда отдашь смерти?
Он дёрнулся, будто я ударила.
Гудрун резко сказала:
— Эйнар, пусти её.
— Тора там.
— Я знаю.
— Тора принимала двух моих детей.
— А третьего пока не приняла, — сказала я.
Эйнар побледнел от ярости.
Из комнаты вышла Тора.
Лицо у неё было мокрое от пота, волосы выбились из-под платка. В руках — окровавленная ткань. Увидев меня, она не стала ругаться. И от этого мне стало страшнее.
— Рано её позвали, — сказа
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.