Развод с драконом. Хозяйка леса против чёрной короны

Столица встречала рассвет колоколами.

Они звонили долго, гулко, будто город пытался убедить сам себя: ночь закончилась, император жив, купол очищен, а чёрная корона расколота.

Люди выходили на площади, поднимали лица к золотым башням, плакали, обнимались, срывали с груди имперские знаки и прятали их в карманы, словно ещё вчера эти знаки были гордостью, а сегодня стали ожогом.

Я смотрела на всё это из окна северной часовни и чувствовала странную пустоту.

Победа всегда представлялась мне иначе.

Наверное, должна была быть радость. Облегчение. Гордый вздох. Сцена, в которой все благодарят, музыка звучит, герои смотрят вдаль.

На самом деле у меня дрожали руки, болели рёбра, во рту стоял привкус железа, а в голове крутилась одна мысль: чёрный мотылёк успел улететь.

Мы спасли императора.

Но болезнь ушла дальше.

Поэтому звон колоколов казался не праздником, а предупреждением.

— Ты опять стоишь, хотя должна сидеть, — сказал Северин за спиной.

Я обернулась.

Он вошёл тихо, как всегда. Тёмный плащ был порван у плеча, на щеке — тонкая царапина, волосы растрёпаны ветром после полёта. На фоне белых стен часовни он выглядел чужим: лесным, опасным, слишком настоящим для дворцового камня.

— Я сижела уже почти десять минут, — сказала я.

— Почти пять.

— Ты считал?

— Да.

Почему-то от этого стало теплее.

Не потому, что приятно, когда тебя контролируют. Это как раз бесило. А потому, что в его голосе слышалась не власть, а тревога. Он не пытался решать за меня. Он просто стоял рядом, готовый подхватить, если я снова сделаю вид, что держусь.

Я устало прислонилась плечом к оконной раме.

— Город ликует.

Северин подошёл ближе, посмотрел вниз.

На площади перед дворцом толпа расступалась перед отрядами стражи. Люди складывали в корзины печати, перстни, значки ведомств, медальоны чиновников. Всё, что могло быть заражено через корону, теперь отправляли в изоляцию.

— Город испуган, — сказал Северин. — Ликуют громко. Боятся тихо.

Я посмотрела на него.

— Откуда ты всё это понимаешь?

Он чуть усмехнулся.

— Я вырос среди тех, кто выжил только потому, что умел слушать тишину.

Ответ был спокойным, но внутри него пряталась такая усталость, что я сразу пожалела о вопросе.

После Арвенна он изменился.

Нет, не стал мягким. Северин и мягкость были понятиями из разных вселенных. Но в нём появилась глубина, от которой становилось тревожно. Он увидел город своих предков. Увидел короля, которого мог бы назвать кровью. Отказался от короны, хотя та тянулась к нему через каждую трещину старого мира.

И теперь стоял здесь, в столице империи, которая когда-то выжгла память об Арвенне.

Рядом со мной.

— Ты жалеешь? — спросила я.

— О чём?

— Что не взял то, что предлагала дорога. Трон. Имя. Право стать тем, кого все ждали.

Он посмотрел на меня долго.

— Если человек берёт власть только потому, что его долго ждали, это плохое начало.

Я опустила глаза.

— Красиво сказал.

— Не специально.

— Тем более.

Он сделал шаг ближе, но не коснулся. Между нами оставалось расстояние в один вдох. Очень маленькое. Очень опасное.

— А ты? — спросил он.

— Что я?

— Жалеешь, что не сбежала, когда могла?

Я хотела ответить шуткой. Хотела сказать что-нибудь про то, что бегать в моём состоянии вредно. Но слова не пришли.

За окном звонили колокола. Внизу люди праздновали спасение. А где-то далеко на севере чёрная стая мотыльков несла часть древней гнили туда, где её уже, возможно, ждали.

— Иногда, — сказала я честно. — На секунду. Потом кто-нибудь снова начинает умирать, и вопрос отпадает.

Северин нахмурился.

— Ты говоришь об этом слишком спокойно.

— Если сказать иначе, начну кричать.

Он медленно кивнул.

И не стал требовать от меня красивых признаний.

За это я была ему благодарна.

Дверь часовни открылась.

На пороге появился Рейнар.

Герцог Алого дома выглядел так, будто его собрали из гордости, бинтов и чистого упрямства. Лицо бледное, под глазами тени, на шее ещё видны тонкие следы гнили. Но стоял он прямо. Слишком прямо для человека, которому утром запретили даже подниматься без помощи.

Я посмотрела на него.

Он сразу поднял ладонь.

— Я знаю.

— Сомневаюсь.

— Мне следовало лежать.

— Уже лучше.

— Я лежал.

— Сколько?

Рейнар помолчал.

— Некоторое время.

Северин сухо произнёс:

— Примерно три минуты.

— Предатели повсюду, — заметил Рейнар.

Я вздохнула, хотя губы сами дрогнули.

Вот что было самым странным. Ещё недавно при виде Рейнара внутри всё сжималось от злости, чужой боли Эвелины и моей собственной усталости. Теперь злость никуда не ушла, но стала другой. Менее острой. Более осознанной.

Он не был прощён.

Но уже перестал быть только раной.

Иногда это раздражало сильнее.

— Зачем пришли? — спросила я.

Рейнар посмотрел на Северина, потом снова на меня.

— Император очнулся полностью.

Я выпрямилась.

— Говорит сам?

— Да. Слаб, но разум ясен. Императрица рядом. Придворных магов отстранили. Канцлер Вейр исчез.

Воздух похолодел.

— Исчез?

— Его покои пусты. В архиве короны сожжены три шкафа документов. В подземном хранилище нашли заражённые чернила и клетки с птицами.

— Птицами?

Рейнар кивнул.

— Почтовыми. Только они уже не птицы.

Северин тихо выругался.

Я почувствовала, как усталость отступила. На её место пришло неприятное, липкое понимание.

Если заражённые птицы успели улететь до очищения короны, приказы могли разлететься по всей империи. Не только приказы. Зов. Метки. Маленькие очаги.

— Сколько выпустили? — спросила я.

— Пока нашли семь пустых клеток.

Семь.

Цифра прозвучала слишком аккуратно, почти намеренно.

— Направления?

— Север, восточные провинции, два письма в драконьи дома, одно в порт Лаверн и одно… — Рейнар замялся.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Куда?

— В земли за Чёрным хребтом.

Северин резко повернул голову.

— Там нет имперских наместников.

— Зато есть старые монастыри, — сказал Рейнар. — И один из них связан с Арвенном.

Северин побледнел.

Почти незаметно, но я уже знала его лицо слишком хорошо.

— Какой монастырь? — спросил он.

Рейнар ответил не сразу.

— Обитель Чёрной Короны.

Тишина стала тяжёлой.

Даже колокола за окном будто ушли куда-то далеко.

— Объясните, — сказала я.

Северин подошёл к столу, опёрся на него ладонями.

— До падения Арвенна там хранили то, что считалось опасным даже для хранителей. Не артефакты власти. Не оружие. Память.

— Память о чём?

Он поднял глаза.

— О первой гнили.

Рейнар продолжил:

— По легенде, король Эдвард нашёл не саму болезнь. Он нашёл её след. Осколок более старой чёрной короны. Не имперской. Древней. Её спрятали за хребтом, потому что она умела делать самое страшное.

— Что?

Рейнар посмотрел на меня.

— Убеждать людей, что их боль даёт им право на всё.

Я села.

На этот раз сама.

Потому что ноги вдруг стали ватными.

Вот оно.

Не просто новый очаг.

Источник идеологии болезни.

Не гниль как заражение тела. Гниль как оправдание.

“Меня ранили — значит, я могу ранить”.

“Меня лишили — значит, я могу забрать”.

“Я страдал — значит, имею право заставить страдать других”.

Очень человеческая болезнь.

Самая заразная.

— Поэтому Эдвард туда и ушёл, — сказала я тихо. — Или то, что от него осталось.

Северин кивнул.

— Если он доберётся до обители, то получит не тело и не трон. Он получит учение. Старую память, которая может поднять всех обиженных, униженных, преданных.

— Таких много, — сказал Рейнар.

Я посмотрела на него.

Он не отвёл взгляда.

Да. Он знал.

Он сам создал одну такую боль. Эвелину.

А теперь стоял здесь и понимал, как легко чужая обида становится дверью для тьмы.

Дверь снова открылась.

Вошла императрица Аделаида.

Она была одета в простое серое платье, волосы убраны без украшений. На запястьях — свежие повязки поверх ожогов от печатей. Рядом с ней шёл мужчина, которого я сначала узнала только по глазам.

Император Валериан.

Без короны он выглядел старше. Слабее. Человечнее. Чёрные следы у висков ещё не исчезли, но взгляд был живой. Он шёл медленно, опираясь на руку жены, и никто в комнате не посмел предложить ему трон.

Хороший знак.

— Хозяйка Глухолесья, — сказал он.

Голос был хриплым, но своим.

— Ева, — поправила я. — Сейчас лучше проще.

Император посмотрел на меня с неожиданной благодарностью.

— Ева. Империя обязана вам жизнью.

— Империи придётся долго лечиться. Благодарность потом.

Аделаида тихо улыбнулась.

— Я предупреждала, что она так ответит.

Валериан кивнул.

— Поэтому я пришёл не только благодарить.

Он достал сложенный лист.

Без печати.

Обычная бумага.

Я оценила.

— Первый указ новой канцелярии, — сказал император. — Все печати власти временно изымаются до проверки. Все приказы, отправленные за последние трое суток, считаются недействительными до подтверждения живым голосом. Драконьим домам предписано открыть архивы заражённых артефактов.

Рейнар медленно выдохнул.

— Дома взбунтуются.

— Пусть, — сказал Валериан. — Я пять лет был пленником собственной короны. Больше не намерен делать вид, что золото не гниёт.

Да, подумала я. Пациент на троне пришёл в сознание.

Но впереди была реабилитация.

Очень долгая.

— И ещё, — сказал император. — Я прошу вас возглавить расследование Чёрной Короны.

Я закрыла глаза.

Северин рядом напрягся.

Рейнар тоже.

Аделаида смотрела на меня без давления. Скорее с пониманием: она знала, что просит слишком много.

— Нет, — сказала я.

Император замер.

Рейнар едва заметно поднял брови.

Северин посмотрел на меня внимательно.

— Я не возглавлю имперское расследование, — продолжила я. — Не стану чиновником, символом, знаменем и удобной женщиной, которую можно выставить перед толпой, когда всем страшно. Я могу помогать. Могу искать очаги. Могу говорить, где болезнь, где ложь, где опасность. Но Глухолесье — мой дом. И я не отдам его второй раз власти, даже благодарной.

Валериан долго молчал.

Потом склонил голову.

— Справедливо.

Вот это удивило.

Он не спорил.

Не приказал.

Просто принял границу.

Аделаида посмотрела на него с тихим одобрением.

— Тогда, — сказал император, — не возглавить. Пойти как независимая хранительница Глухолесья. С правом отказа от любого приказа короны.

— Лучше.

— И с сопровождением по вашему выбору.

Северин сразу сказал:

— Я иду.

Рейнар добавил:

— Я тоже.

Они произнесли это одновременно.

Посмотрели друг на друга.

И впервые в этой синхронности было не соперничество, а почти привычка.

Я устало потерла лоб.

— Мне кажется, у меня когда-то была спокойная жизнь.

— Была? — спросил Северин.

— Не уверена. Возможно, я её придумала.

Рейнар тихо сказал:

— Вам нужно вернуться в Глухолесье перед дорогой.

Я удивлённо посмотрела на него.

Он продолжил:

— Дом, дети, заставы, Арвенн. Вы не уйдёте на север, пока не убедитесь, что там всё держится. Иначе будете думать только об этом.

Я молчала.

Потому что он был прав.

И потому что сказал это не как человек, который хочет мной управлять, а как человек, который наконец научился смотреть.

— Да, — сказала я. — Сначала домой.

Император кивнул.

— Ильтар доставит вас, когда сможет.

— Ильтару нужен покой.

— Он уже передал, что полетит.

— Все драконы одинаковые?

Рейнар почти улыбнулся.

— Худшие из нас ещё и спорят.

— Заметно.

За окном колокола стихли.

Столица впервые за утро осталась без звона.

И в этой тишине за северным горизонтом поднялась тонкая чёрная линия.

Очень далеко.

Почти незаметно.

Но я увидела.

Северин тоже.

Рейнар подошёл к окну.

Император побледнел.

Аделаида прошептала:

— Хребет.

Чёрная линия дрогнула и распалась на семь точек.

Семь птиц.

Или мотыльков.

Их было слишком далеко, чтобы разглядеть.

Но я уже знала: каждая несёт письмо. Или приказ. Или память.

Каждая может стать очагом.

Я сжала в ладони деревянную птичку Данко.

Маленькая, тёплая, живая.

— Сначала Глухолесье, — сказала я. — Потом север.

Северин встал рядом.

— Рядом.

Рейнар — чуть дальше, но тоже рядом.

— Полезным, если позволите.

Я посмотрела на них обоих.

На принца без трона.

На дракона без прежней гордости.

На императора без короны.

На императрицу, вернувшуюся из небытия.

И на север, где просыпалась старая Чёрная Корона.

— Тогда начинаем вторую историю, — сказала я.

За горизонтом одна из чёрных точек вспыхнула.

И в воздухе, едва слышно, будто из другого мира, прозвучал смех Летиции:

— Поздно, хозяйка. Первое письмо уже прочитали.

Глава 2. Письмо, которое уже прочитали

Смех Летиции растворился в воздухе, но после него стало холоднее.

Я стояла у окна северной часовни, сжимая деревянную птичку Данко так крепко, что её крылышко больно впилось в ладонь. За горизонтом дрожали семь чёрных точек. Семь писем. Семь возможных очагов. Семь мест, где кто-то уже мог открыть конверт, увидеть знакомую печать, прочитать красивые слова — и впустить в себя чужую тьму, даже не поняв, что сделал.

Первое письмо уже прочитали.

Летиция сказала это с удовольствием.

Значит, знала, куда оно попало.

— Нужно выяснить, где, — произнёс император Валериан.

Он стоял у окна рядом с Аделаидой. Без короны, в простой тёмной одежде, он выглядел не владыкой огромной империи, а тяжело больным человеком, которому только что вернули сердце и сразу сообщили, что болезнь дала метастазы.

На его висках ещё оставались тонкие чёрные следы. Они не пульсировали, но я всё равно смотрела на них чаще, чем было вежливо.

Привычка.

Чужая слабость всегда цепляет взгляд быстрее, чем титулы.

— Куда уходили птицы? — спросила я.

Рейнар подошёл к столу, где лежала карта Веларии. Двигался медленнее, чем хотел показать. Он думал, что скрывает боль. Получалось плохо. Когда дракон старается казаться несокрушимым, а сам держит дыхание на каждом третьем шаге, это бросается в глаза даже тем, кто не привык наблюдать людей.

— Север, восточные провинции, порт Лаверн, два драконьих дома и земли за Чёрным хребтом, — сказал он. — Но Летиция сказала “первое письмо”. Возможно, речь не о первом по времени отправки, а о первом, которое должно было сработать.

Северин наклонился над картой.

— Тогда север.

Рейнар посмотрел на него.

— Почему такая уверенность?

— Потому что Эдварду нужен не хаос сам по себе. Ему нужна память Чёрной Короны. Остальные письма могут отвлекать, заражать, разрывать дома изнутри. Но главное — обитель за хребтом.

Я провела пальцем по карте.

Чёрный хребет отделял северные земли от старых монастырей и снежных перевалов. На пергаменте там было мало подробностей: горы, редкие дороги, отметка “зимние тракты опасны”, несколько сторожевых крепостей и маленький знак в виде короны, перечёркнутой линией.

Обитель Чёрной Короны.

Даже нарисованная чернилами, она выглядела неприятно.

— Кто мог прочитать письмо там? — спросила я.

Северин ответил не сразу.

И это мне не понравилось.

— Хранители обители, — сказал он наконец. — Они называли себя молчальниками. Люди, которые отказывались от имени, рода и прошлого, чтобы сторожить память о первой гнили.

— Отказывались от имени? — переспросила я.

После всего, что мы пережили с именами детей, застав и стражей, такая традиция звучала как добровольная катастрофа.

— Они считали, что личное делает человека уязвимым, — объяснил Северин. — Боль, любовь, вина, обида. Всё, через что Чёрная Корона может говорить.

— А получилось наоборот, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня.

— Да. Если человек сам вырезал своё имя, тьме проще вложить в пустое место чужой голос.

Аделаида закрыла глаза.

— Мы думали, обитель давно запечатана.

Император тяжело сел в кресло.

— Я тоже так думал. Пять лет назад мне докладывали, что северные монастыри находятся под наблюдением короны. Видимо, доклады писал тот, кто уже служил гнили.

В его голосе появилась горечь.

Такая живая, человеческая, что мне стало его жалко. Всего на секунду. Потом я вспомнила, что жалость к человеку на троне — опасная вещь. Можно пожалеть так сильно, что снова позволишь власти спрятаться за болезнью.

— Вам нужен регентский совет, — сказала я.

Валериан поднял глаза.

— Уже отдаёте распоряжения императору?

— Нет. Предлагаю костыли пациенту, который хочет сразу бежать марафон.

Аделаида тихо усмехнулась.

— Грубовато, но верно.

Император устало потёр лицо.

— Если я отойду от управления сейчас, двор решит, что я сломлен.

— Если вы начнёте управлять без восстановления, двор решит то же самое, только позже и с худшими последствиями.

Он посмотрел на меня долго. Не обиженно. Скорее удивлённо — будто отвык слышать прямые слова без придворной обёртки.

— Вы всегда говорите так с правителями?

— Я раньше с правителями почти не общалась.

— И как вам?

— Честно?

— После пережитого — желательно.

— Сложно. Вы много усложняете.

Северин отвернулся к окну, но я заметила, как дрогнули его плечи.

Рейнар смотрел в карту с таким видом, будто тоже пытается не улыбнуться.

Император кивнул.

— Приму к сведению.

— Начните с малого. Не надевайте корону. Не прикасайтесь к старым печатям. Все приказы — простым письмом и живым голосом через доверенных людей. Аделаида должна быть рядом не как украшение трона, а как второй свидетель вашего состояния.

Императрица посмотрела на мужа.

В её взгляде было столько боли за прожитые пять лет, что в комнате на мгновение стало тесно от невысказанного.

— Я буду рядом, — сказала она. — Но больше не в тени.

Валериан взял её руку.

Очень осторожно. Так, будто боялся: она исчезнет, если сжать сильнее.

— Я не имею права просить.

— Ты уже не просишь, — ответила она. — И это начало.

Я отвела взгляд.

Некоторые чужие разговоры слишком личные, даже когда решают судьбу империи.

Северин тихо сказал:

— Нам пора.

Он говорил спокойно, но я слышала в этом “пора” другое: ему тяжело находиться во дворце. Тяжело стоять рядом с императором, рядом с картами, приказами, печатями, стенами, которые веками стирали Арвенн из памяти. И всё же он стоял. Ради дела. Ради меня? Нет. Не только. Но и это тоже.

Я старалась не думать об этом слишком долго.

— Сначала Глухолесье, — сказала я. — Нужно понять, что изменилось после очищения сердца Арвенна.

— И поспать, — добавил Северин.

Я посмотрела на него.

— Ты стал предсказуем.

— Хорошо.

— Это не похвала.

— Я решил воспринимать как похвалу всё, что не звучит как назначение.

Рейнар тихо произнёс:

— Смелая стратегия.

— Вам, герцог, — сказала я, — тоже нужен покой.

— Я лечу с вами.

— Летите. Но в горизонтальном положении, если Ильтар позволит.

— Боюсь, Ильтар воспримет это как оскорбление.

— Ильтар сейчас сам должен лежать.

— Попробуйте ему объяснить.

— Объясню.

Оба мужчины переглянулись.

И впервые в этом взгляде не было вызова. Было что-то вроде общего предчувствия: раненый дракон, упрямая женщина и слишком длинная дорога обязательно закончатся спором.

Император поднялся.

— Я дам вам сопровождение.

— Не нужно.

— Это не попытка контролировать.

— Знаю. Но любой официальный отряд привлечёт внимание. Сейчас нам лучше добраться до Глухолесья тихо.

Аделаида подошла ко мне и сняла с шеи тонкий серый шнурок с маленьким медальоном. Внутри медальона не было камня — только крошечная капля прозрачной воды, замершая под стеклом.

— Возьмите.

— Что это?

— Слеза северного источника. Не живая вода. Память воды. Если обитель попытается лишить вас имени, она поможет удержать себя.

Я осторожно приняла медальон.

Он был холодным.

— Почему у вас это?

Аделаида улыбнулась без радости.

— Я много лет была женщиной, которую официально похоронили. Чтобы не исчезнуть окончательно, пришлось научиться хранить своё имя в мелочах.

Я надела шнурок.

— Спасибо.

Она сжала мои пальцы.

— Там, на севере, вам будут говорить, что боль делает вас избранной. Не верьте. Боль делает человека раненым. Всё остальное — выбор.

Я кивнула.

Эти слова стоило запомнить.

Не как красивую фразу.

Как средство защиты.

Ильтар встретил нас у разрушенной крыши часовни крайне недовольным взглядом.

Алана, которую Орвальд успел отправить к столице вместе с частью санитарного отряда, стояла рядом с ним и выглядела так, будто уже полчаса спорила с горой, покрытой чешуёй.

— Он хочет лететь, — сообщила она.

— Конечно хочет, — сказала я. — Он же огромный пациент с крыльями и завышенной самооценкой.

Ильтар фыркнул.

Рейнар перевёл после паузы:

— Он говорит, что у него нормальная самооценка для существа, способного сжечь башню.

— Пусть сначала не порвёт шов.

Алана протянула мне свежую повязку.

— Я укрепила рану. Но долго он не выдержит. До Глухолесья — да. На север — точно нет.

— На север сразу не летим.

Ильтар повернул голову.

В его золотом глазу мелькнуло почти человеческое подозрение.

— Сначала домой, — сказала я ему. — Потом решим, кто куда летит, ползёт или остаётся лежать.

Он глухо рыкнул.

— Он спрашивает, вы всегда обещаете отдых, а потом отменяете, — перевёл Рейнар.

Северин ответил вместо меня:

— Да.

— Не помогай, — сказала я.

— Я честен с драконом.

Подъём на Ильтара дался тяжелее, чем утром. Тогда нас гнал колокол, страх и почти безумная спешка. Теперь, когда самый острый приступ миновал, тело решило предъявить полный список претензий.

Рёбра болели. Ладони жгло. Голова кружилась так, что крыша часовни под ногами казалась палубой.

Северин заметил.

Разумеется.

Он ничего не сказал, просто поднялся следом и посадил меня так, чтобы я могла опереться на него в полёте. Не подчеркнул. Не спросил. Не превратил в сцену.

Я была ему за это благодарна больше, чем готова признать.

Рейнар устроился впереди, рядом с основанием шеи Ильтара. Он тоже едва держался, но делал вид, что всё терпимо. Я уже собиралась сказать ему пару ласковых, когда он вдруг произнёс:

— Боль сильная. Жар умеренный. Голосов нет. Пламя ровное.

Я закрыла рот.

Потом открыла.

— Хорошо.

Он чуть повернул голову.

— Я решил сэкономить вам силы.

— Вы опасно близки к статусу удобного пациента.

— Не говорите так. Репутация пострадает.

Ильтар взлетел мягче, чем в прошлый раз.

Столица уходила вниз. Золотой купол больше не сиял сплошной властью. В нём появились разомкнутые участки, через которые проходил обычный свет. Люди на улицах выглядели крошечными, растерянными, но живыми.

Я смотрела на дворец, пока он не стал похож на игрушку.

Где-то там император без короны учился снова быть человеком. Императрица, которую пять лет считали мёртвой, возвращалась в мир. Канцелярия расползалась от страха, как муравейник после дождя. Власть впервые за долгое время увидела собственную болезнь в зеркале.

Этого было мало.

Но это было начало.

Полет прошёл в молчании.

Не тяжёлом. Скорее бережном.

Северин держал меня за пояс, когда Ильтар входил в повороты. Рейнар иногда говорил с драконом короткими фразами. Ветер вырывал мысли, и мне впервые за много дней удалось просто смотреть вниз: на реки, леса, поля, дороги, где пока ещё не знали о Чёрной Короне.

Иногда незнание кажется миром.

Потом на горизонте поднялось Глухолесье.

И я поняла, как сильно боялась за него.

Лес больше не выглядел сплошной чёрной стеной. Над ним поднимался туман, но в тумане светились зелёные линии — дороги между заставами, усадьбой и проснувшимся Арвенном. На востоке, там, где раньше висела тьма мёртвого города, теперь мерцал слабый серебристый купол.