Стертая жена дракона. Право на имя

Глава 4. Браслет, который ест имя

К обеду я поняла: Моррхолл умел ненавидеть молча.

Люди здесь, по крайней мере, иногда говорили. Бросали короткие фразы, хлопали дверьми, звенели посудой чуть громче необходимого. В их презрении была человеческая небрежность, почти утешительная: значит, они живые, значит, с ними можно спорить, торговаться, давить на правила, искать слабые места.

Замок не спорил.

Он просто перестал признавать меня.

Сначала дверь в ванную открылась только с третьей попытки. Я решила, что это совпадение. Потом вода в умывальнике оказалась ледяной, хотя из тонких медных труб над чашей тянуло паром — для кого-то другого, видимо, тёплая вода существовала.

Когда я попыталась открыть шкаф, створки не поддались. Я дёрнула сильнее. Дерево глухо скрипнуло, но осталось на месте.

— Очень зрелое поведение для недвижимости, — сказала я.

Шкаф промолчал.

На мне всё ещё было вчерашнее платье — тёмное, мятое, с серебряной вышивкой на рукавах. Красивая вещь. Дорогая. И отвратительно неудобная для женщины, которая уже вторые сутки находилась в чужом теле, под домашним арестом и без возможности нормально вымыться.

На левом запястье браслет потемнел.

Я подняла руку к свету.

Чёрный металл больше не выглядел гладким. В нём проступили тонкие трещины, похожие на прожилки льда на замёрзшем озере. Они медленно двигались. Не по поверхности — внутри. Как если бы кто-то с той стороны царапал металл ногтями.

Кожа вокруг браслета была красной. Серебряные линии, появившиеся после суда, за ночь удлинились и теперь тянулись почти до середины предплечья.

Я коснулась одной.

Боль ударила мгновенно.

Не в руку — глубже. В память.

Коридор. Женский смех. Кто-то говорит: «Её скоро сотрут, и замок сам забудет, где её спальня». Потом — другая сцена: Элиса стоит перед закрытой дверью детского крыла и бьёт ладонью по дереву.

— Мира! Мира, открой! Я знаю, что ты там!

Слуга за спиной произносит холодно:

— Леди Морр, наследница не желает вас видеть.

— Она ребёнок! Она не может сама желать!

— Дом уже не откликается на ваш голос.

Вспышка исчезла.

Я пошатнулась и села на край кровати.

Стирание.

Не метафора.

Не юридическая формальность.

В этом мире имя действительно можно было есть. Медленно, официально, под наблюдением суда.

Браслет стукнул.

Один раз.

Будто соглашаясь.

— Не дождёшься, — прошептала я.

В дверь постучали.

Точнее, в неё ударили костяшками — два раза, без уважения и без ожидания ответа.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась не сразу. Серебряная линия на косяке мигнула, будто спрашивала у кого-то разрешения. Потом в комнату вошла рыжая девушка с подносом.

Та самая, утренняя.

Теперь я рассмотрела её лучше: лет двадцать с небольшим, веснушки, острый подбородок, глаза зелёные, злые, но не пустые. На ней было серое платье младшей прислуги и белый фартук, на котором темнело пятно от соуса. Двигалась она быстро, будто всю жизнь боялась, что её окликнут раньше, чем она успеет уйти.

Поднос она поставила на стол с таким видом, будто делала мне огромное одолжение.

На подносе были кувшин воды, миска с жидкой похлёбкой, кусок хлеба и чистая тряпица.

Не салфетка.

Именно тряпица.

— Это обед? — спросила я.

— А что, стёртым подают иначе?

Она сказала это и тут же поняла, что сказала слишком много.

Глаза метнулись к двери.

Я не ответила сразу.

Взяла ложку. Посмотрела на похлёбку. Понюхала.

— Как тебя зовут?

— Не положено.

— Есть при мне или называть имя?

Она стиснула губы.

— Тесса.

— Тесса, похлёбка вчерашняя?

— Позавчерашняя.

Честно.

Мне это понравилось.

— А тряпица?

— Для руки.

Я посмотрела на браслет.

Тесса тоже посмотрела. И быстро отвела глаза, но не так, как другие. Не с удовлетворением. Скорее с брезгливым сочувствием, которое она не хотела себе позволять.

— Лекаря не будет? — спросила я.

— Для браслета? — Она фыркнула. — Он не болезнь. Он вас по закону ест.

— Восхитительная формулировка. Местная медицина вся такая поэтичная?

Тесса поджала губы, но уголки дрогнули.

Почти улыбка.

— Лекаря к вам не велено.

— Кем не велено?

— Всеми.

— Прекрасно. Уточнение уровня государственного управления.

Она начала пятиться к двери.

— Подожди.

Тесса остановилась с таким выражением, будто заранее пожалела.

— Мне нужна чистая одежда.

— Не велено.

— Горячая вода.

— Не велено.

— Бумага и перо.

— Не велено.

— Мои письма.

— Сожгли бы, да господин запретил до слушания.

Я медленно подняла глаза.

— Где они?

— Не знаю.

Ложь.

Неумелая. Быстрая. Слишком резкая.

— Тесса.

— Я правда не знаю, леди.

Слово «леди» выскочило у неё само. Девушка тут же поморщилась, будто прикусила язык.

Я заметила. Она заметила, что я заметила.

В комнате стало чуть менее холодно.

— Слуги уже не обязаны так меня называть? — спросила я.

Тесса молчала.

— Значит, да.

— Я не говорила.

— Ты очень выразительно не говоришь.

Она вскинула подбородок.

— После первого удара браслета вас можно не титуловать в бытовых распоряжениях. После второго — не исполнять личные просьбы. После третьего — не открывать вам внутренние двери без приказа главы дома.

Я посмотрела на браслет.

— А после четвёртого?

Тесса побледнела.

— После четвёртого стёртых обычно уже выводят за северные ворота.

— Обычно?

— Если доживают.

Вот теперь стало тихо.

Снаружи ветер ударил в окно. Где-то в стене протянуло низким гулом, будто камень переворачивался во сне.

Я опустила руку на стол.

— Принеси бинты.

— Не велено.

— Ты уже принесла тряпицу.

— Это не бинты.

— Тогда принеси что-нибудь, что можно назвать тряпицей, но использовать как бинт.

Тесса уставилась на меня.

— Вы всегда такая?

— Сегодня? Да.

— Раньше вы бросали подносы.

— В людей?

— В кого попадёте.

Чужая память неприятно кольнула.

Пустой поднос летит в стену. Служанка вскрикивает. Элиса — не я — стоит посреди комнаты с белым лицом и говорит: «Вон. Все вон. Лучше ненавидьте честно, чем жалейте за дверью».

Я медленно выдохнула.

— Сегодня я не буду бросать поднос.

— Добрый день для посуды.

— Зато могу бросить вопрос.

Тесса насторожилась.

— В кого?

— В тебя. Что говорят внизу?

— Про что?

— Про меня.

Она усмехнулась.

— Леди, у вас времени до заката хватит?

— Начни с самого полезного.

Тесса посмотрела на дверь. Потом на меня. Потом снова на дверь.

— Говорят, вы опять притворяетесь.

— Чем?

— Больной. Невинной. Забывшей. Как вам выгодно.

— Ещё.

— Говорят, лорд Морр зря не закончил всё вчера. Говорят, наследник Эриан теперь злой как зимний волк. Говорят, маленькая леди Мира утром ходила к вам, а после этого господин приказал сменить охрану детского крыла.

Я сжала пальцы.

— С Мирой всё в порядке?

Тесса резко посмотрела на меня.

В её взгляде было что-то острое.

— Вам зачем?

— Я спросила.

— А я не обязана отвечать.

— Нет. Но хочешь.

Она фыркнула.

— С чего бы?

— Потому что ты принесла мне воду и тряпицу, хотя могла принести только похлёбку. Потому что назвала меня леди, хотя уже не обязана. И потому что, когда я спросила о Мире, ты испугалась не за себя.

Тесса отвернулась.

— Маленькая леди часто болеет.

— Чем?

— Не знаю я. Я горничная, не лекарь.

— Как болеет?

— Слабеет. Молчит. Иногда руки трясутся. Иногда кровь из носа идёт, а магистр Аврелия говорит, что это наследственное.

Аврелия.

Имя всплыло из источников чужой памяти не сразу, но с оттенком белого: белые рукава, мягкий голос, запах лекарственных трав и холода.

— Аврелия Вейр?

— Вы и это забыли? — Тесса прищурилась.

— Допустим, я хочу услышать версию человека, который не носит белые рукава и не говорит при всех правильными словами.

Она опять почти улыбнулась.

— Магистр Аврелия приезжает из Академии, когда маленькой леди плохо. Её все уважают.

— А ты?

— Я всех уважаю, кто может выгнать меня на мороз.

— Разумно. Но не ответ.

Тесса замолчала.

В тишине браслет вдруг нагрелся.

Я стиснула зубы, но не успела скрыть боль. По коже, от запястья вверх, побежала новая серебряная трещина. Тонкая, как волос. Но я почувствовала её так, будто мне под кожу вливали ледяную ртуть.

Тесса тихо выругалась.

— Сядьте нормально.

— Я сижу.

— Не как статуя на могиле.

Она подскочила ко мне, схватила тряпицу, намочила водой и, не спрашивая, обернула вокруг запястья выше браслета. Движение было резким, но точным.

— Это поможет?

— Нет, — сказала она. — Но выглядеть будет не так мерзко.

— Твоя забота трогает.

— Это не забота. Если вас стошнит на ковёр, мне убирать.

Боль немного отступила. Не из-за тряпицы, наверное. Из-за того, что кто-то впервые за эти сутки прикоснулся ко мне не как к улике, преступнице или вещи, которую скоро вынесут за ворота.

Тесса заметила, что я смотрю на неё слишком внимательно, и тут же отдёрнула руку.

— Не привыкайте.

— К чему?

— Что кто-то подходит близко.

Я не ответила.

Потому что это было сказано не только обо мне.

— Тесса, — сказала я через несколько секунд. — Мне нужны хозяйственные книги.

Она моргнула.

— Что?

— Расходы дома. Закупки. Платежи лекарям. Счета кладовых. Оплата Академии. Всё, что вёл казначей или экономка.

Тесса уставилась на меня, потом коротко рассмеялась.

— Вот это да.

— Что?

— Вас из рода стирают, а вы решили кладовую проверить.

— Люди часто прячут преступления там, куда никто не хочет смотреть. В грязном белье, счетах, расписках, кухонных журналах.

— Это вы сейчас красиво сказали или страшно?

— Практично.

— Хозяйственные книги у казначея Белларда. Он вам их не даст.

— А копии?

— У экономки. Но Хана Лиор умнее Белларда и страшнее зимы. Она тоже не даст.

— Значит, нужны не книги. Пока — хотя бы старые счета.

Тесса медленно сложила руки на груди.

— Вы действительно не помните?

— Многое нет.

— Вы раньше не спрашивали счета.

— Почему?

— Потому что, когда вам их приносили, вы говорили, что дом Морр может подавиться своим северным железом, а вы не нанимались считать мясо для драконьих конюшен.

Звучало в стиле женщины, которая либо была высокомерной дурой, либо отчаянно пыталась доказать, что её не ранят.

Возможно, и то и другое.

— Люди меняются, — сказала я.

— Не так быстро.

— Иногда достаточно умереть.

Тесса перестала улыбаться.

Я тоже.

Слова вырвались сами. Слишком близко к правде.

Девушка смотрела на меня уже без дерзости. Осторожно. С опаской. С тем самым выражением, с каким люди смотрят на дверь, которая всю жизнь была заперта, а потом вдруг открылась изнутри.

— Я принесу бинты, — сказала она наконец.

— Не велено же.

— Я назову их тряпками.

— И счета?

— Посмотрю, что можно назвать растопкой.

Она пошла к двери, но у самого порога остановилась.

— Леди.

Я подняла голову.

Теперь слово прозвучало иначе. Тихо. Почти против её воли.

— Если вы правда ничего не помните… не спрашивайте о Серафине при людях.

— Почему?

Тесса побледнела.

— Потому что в этом доме мёртвую первую жену любят больше, чем живых детей.

И ушла.

Дверь закрылась, оставив после неё запах холодного коридора, мокрой ткани и страха, который девушка попыталась спрятать за дерзостью.

Я долго сидела неподвижно.

Потом развернула записку Миры, спрятанную под подушкой.

“Она не убивала маму”.

Браслет тихо нагревался под влажной тряпицей.

— Хорошо, — сказала я. — Начнём с того, что мёртвые не могут защищать себя документами. А живые — ещё могут.

Тесса вернулась через час.

Без стука. Но теперь хотя бы не швырнула дверь.

В руках у неё был узел из старой простыни, несколько настоящих бинтов и тонкая стопка пожелтевших листов, перевязанных бечёвкой.

— Это не книги, — предупредила она. — Так, мусор из прачечной. Старые расписки. Их должны были сжечь.

— Прекрасно. Мусор обычно честнее людей.

Тесса положила стопку на стол.

— Я не приносила.

— Конечно.

— Вы не видели.

— Никогда.

— Если спросят, я скажу, что вы угрожали мне браслетом.

— Он выглядит достаточно невоспитанным, чтобы поверили.

Она фыркнула и занялась моей рукой. Бинтовала быстро, крепко, временами слишком грубо. Но боль от её пальцев была нормальной, человеческой. Не такой, как от браслета.

Я тем временем развязала бечёвку.

Первые листы оказались скучными: свечи, уголь, мука, мясо для кухни, овёс для конюшен, ремонт крыла после зимнего обвала. Мир был чужим, письменность — всё ещё странной, но смысл проступал, как на той пепельной пластине: суммы, даты, подписи.

Потом я нашла строки с лекарствами.

“Успокаивающий сбор для наследницы”.

“Порошок белой верены”.

“Капли стабилизации крови”.

“Ночной отвар против приступов”.

Я пролистала дальше.

Ещё.

Ещё.

И вдруг остановилась.

— Тесса.

— Что?

— Когда Мира впервые заболела?

Девушка нахмурилась.

— После смерти леди Серафины. Все знают.

— Насколько после?

— Ну… через месяц? Может, два. Я тогда ещё на кухне была, не в северном крыле.

Я медленно повернула к ней лист.

— А это оплачено за три месяца до смерти Серафины.

Тесса замерла.

На расписке стояла дата. Сумма. Печать казначея. И назначение платежа:

“Лекарственные составы для наследников дома Морр. Срочно. Через Академию Семи Печатей”.

Я провела пальцем по строке.

— Детей лечили до того, как они, по официальной версии, заболели.

За окном ударил ветер.

Браслет на моей руке вдруг стал ледяным.

А где-то в глубине замка, далеко-далеко, словно под камнем, коротко заплакал ребёнок.

Глава 5. Первое слушание

К Академии Семи Печатей меня повезли в закрытой карете.

Не как леди.

Как вещь, которую ещё не решили — выбросить или временно оставить на складе до нового распоряжения.

Снаружи на дверце был герб Морров: чёрный дракон, сжавший в когтях каменную башню. Внутри — серый бархат, холодный до костей, узкое окно с затемнённым стеклом и две стражницы напротив. Обе в тёмных плащах, обе молчали, обе старались не смотреть на мою руку.

Браслет за ночь стал тяжелее.

Или это я устала.

Тесса утром принесла платье.

— Не радуйтесь, — сказала она, бросив свёрток на кровать. — Это не милость. Господин приказал, чтобы вы не позорили дом перед Академией.

Платье оказалось чёрным, строгим, с высоким воротом и серебряной вышивкой у рукавов. В нём я выглядела не обвиняемой, а вдовой на собственных похоронах.

— Очень тонкий вкус, — сказала я.

— У Морров всё тонкое, кроме способов выражать недовольство.

Потом Тесса помогла перебинтовать руку. Бинты пришлось прятать под длинным рукавом, но браслет всё равно был виден — чёрный, гладкий, как чужое решение.

Перед самым уходом она сунула мне в ладонь сложенный листок.

— Что это?

— Расписка. Та, про лекарства. Только не говорите, что от меня.

— Я не настолько быстро привыкаю предавать союзников.

Тесса фыркнула.

— Я вам не союзник.

— Пока нет.

Она хотела ответить дерзостью, но передумала.

— В Академии не спорьте со всеми сразу, — сказала она тише. — Там стены слушают.

— В этом доме мебель тоже участвует в политике. Я начинаю привыкать.

— Я серьёзно.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Тесса стояла у двери, сложив руки на фартуке. Рыжие волосы выбились из-под чепца, на щеке было пятно сажи. Обычная горничная. Девушка, которая боялась начальства, казначея, лекарей, драконов и собственной смелости.

Но не ушла.

— Спасибо, — сказала я.

Она быстро отвела взгляд.

— Не за что. Если вас сотрут, мне просто придётся убирать вашу комнату. Я не люблю лишнюю работу.

Теперь карета везла меня сквозь Моррхейм.

Я видела его обрывками: снежные склоны, острые сосны, чёрные стены замка, оставшиеся позади, дымящиеся трубы где-то внизу, над ущельем — воздушный мост, такой тонкий, что разум отказывался признавать его настоящим. Несколько раз в небе мелькали тени. Огромные. Крылатые.

После третьей я перестала смотреть вверх.

Страх — ресурс ограниченный. Его нельзя тратить на всё подряд, иначе к главному моменту останешься пустой.

Расписка лежала в потайном кармане платья.

“Лекарственные составы для наследников дома Морр. Срочно. Через Академию Семи Печатей”.

Дата — за три месяца до смерти Серафины.

Дети якобы заболели после.

Мира написала: “Она не убивала маму”.

Рейнар сказал: “Моя дочь просыпается с криком после того, что вы сделали”.

Слишком много голосов. Слишком мало фактов.

Карета резко остановилась.

Одна из стражниц поднялась.

— Выходите.

Я вышла.

И впервые увидела Академию.

Она стояла на скальном уступе между замком Морров и серым небом, будто её не построили, а вырастили из северного камня. Высокие стены, башни с узкими окнами, медные крыши, почерневшие от снега и дыма. Над центральными воротами — семь каменных драконьих голов.

Каждая смотрела по-своему.

Одна — прямо, другая — вниз, третья — в сторону, будто следила за теми, кто уже вошёл и пожалел. Их пасти были приоткрыты, и в каждой тускло горел знак: кровь, имя, долг, память, опека, брак, смерть.

Я не знала символов.

Но тело Элисы знало.

И от последнего знака — смерти — браслет на руке сжал кожу.

— Северные ворота, — произнесла стражница.

Не объясняя. Просто фиксируя, как в протоколе.

У ворот стояли студенты.

Не дети в привычном смысле. Скорее молодые люди в форме разных цветов и покроев, слишком прямо державшие спины, слишком внимательно смотревшие на чужое унижение. У некоторых на воротниках были родовые знаки: красный коготь, зелёная монета, синяя печать, белый лист.

Когда я прошла между ними, шёпот поднялся, как сухой снег под ветром.

— Это она?

— Вторая жена Морра.

— Стереть должны были ещё вчера.

— Говорят, она заговорила о детях.

— После всего?

— Моя мать говорит, такие женщины не умирают. Их приходится выжигать из имени.

Я шла ровно.

В судах тоже шепчутся. В коридорах, на лавках, у дверей залов. “Это та адвокатша”. “Это та мать”. “Это тот отец”. Люди любят заранее знать виновных, потому что тогда мир кажется упорядоченным.

Один юноша в красной форме негромко сказал:

— Леди Морр, а вы правда подмешивали яд в траурное вино?

Стражница дёрнулась, но я остановила её взглядом.

Повернулась к юноше.

— Нет.

Он явно ждал другого. Гнева, оскорбления, угрозы.

— А если бы подмешивала, — добавила я, — не стала бы делать это так небрежно, чтобы флакон нашли в моих покоях.

Шёпот оборвался.

Юноша покраснел.

— Это признание?

— Это жалоба на качество обвинения.

Кто-то тихо прыснул.

Красный студент вскинул подбородок, но я уже шла дальше.

Смех, даже короткий, опасен для толпы. Он ломает торжественность травли. А без торжественности толпе приходится признать, что она всего лишь собралась посмотреть, как одну женщину выводят за край.

Внутри Академия пахла камнем, воском и чем-то металлическим.

Кровью?

Нет. Скорее старыми монетами после дождя.