- -
- 100%
- +
— Цветы не смотрят.
— Эти — смотрят.
Она была не совсем неправа.
В оранжерее действительно было ощущение присутствия. Не призрака. Не магии в привычном смысле. Скорее памяти, которая пропитала воздух настолько, что каждый вдох становился чужим воспоминанием.
Я провела пальцами по шву между плитами.
Ничего.
Попробовала поддеть ногтем. Бесполезно.
— Нужен нож.
— Я знала, что этим закончится, — простонала Тесса, доставая из корзины маленький кухонный ножик. — Я просто знала. Прачка, горничная, сообщница, теперь ещё и расхитительница памятных плит.
— Ты очень разносторонняя.
— Если меня повесят, напишите это на табличке.
Я взяла нож, вставила кончик в шов.
Плита не поддалась.
Браслет стукнул.
Глухо.
Как предупреждение.
— Элиса, — прошептала Тесса.
Я не сразу поняла, что она обращается ко мне не из страха, а потому что услышала шаги.
По главному проходу.
Медленные.
Тяжёлые.
Я не обернулась.
Уже знала.
— Выйди, Тесса, — сказала я тихо.
— Что?
— Сейчас.
— Но…
— Это приказ хозяйки дома.
Фраза прозвучала настолько чуждо, что я сама почти усмехнулась. Но Тесса поняла. Схватила корзину, нырнула за ближайшее дерево и исчезла в служебном проходе быстрее, чем я успела добавить “спасибо”.
Шаги остановились за моей спиной.
Воздух стал холоднее, хотя оранжерея оставалась тёплой.
— Уберите руку от плиты, — сказал Рейнар Морр.
Я поднялась медленно.
Нож оставила у края камня. Не из смелости — просто прятать было поздно.
Рейнар стоял в главном проходе между чёрными деревьями. В утреннем влажном свете он выглядел ещё мрачнее, чем обычно: чёрный мундир, серебро в волосах, лицо человека, который пришёл не спрашивать.
Казнить воспоминанием.
— Доброе утро, — сказала я.
— Я не давал вам права входить сюда.
— Мне кажется, ваши двери в целом редко интересуются моими планами.
— Это место Серафины.
Вот оно.
Не “место преступления”. Не “оранжерея”. Не “часть дома”.
Место Серафины.
— Серафина мертва, — сказала я.
Рейнар сделал шаг.
Тень между деревьями стала гуще.
— Осторожнее.
— Я не оскорбляю её память. Я напоминаю, что мёртвая женщина не может объяснить, почему за два дня до смерти встречалась здесь с кем-то ночью.
Он замер.
— Что?
Я достала список.
— Прежняя Элиса вела записи. Не дневник. Бельё, пятна, даты, инициалы, передвижения. Последняя запись перед смертью Серафины ведёт сюда.
Рейнар не взял лист.
Только посмотрел.
— Вы нашли ещё одну бумагу и решили осквернить место, где она умерла?
— Я нашла след.
— Вы находите только то, что помогает вам выжить.
— Удивительно, правда? Женщины иногда пытаются выжить, когда их собираются стереть.
Его лицо стало жёстче.
— Не превращайте это в фарс.
— Я не превращаю. Я задаю вопрос.
— Вы не имеете права задавать вопросы о Серафине здесь.
— Тогда где? В Зале Слушаний, где её именем закрывают мне рот? В детском крыле, где её дети носят печати на горле? Или в вашем кабинете, где вы решаете, какие факты достойны существовать?
Он оказался рядом резко.
Не как человек.
Как опасность.
Я почувствовала запах дыма, кожи и холодного металла. За его плечом чёрные лепестки дрогнули, хотя ветра не было.
— Вы ничего не знаете о ней, — сказал он.
— Верно.
— Ничего.
— Поэтому читаю то, что осталось.
— Осталась память.
— Чья? Ваша?
Он не ответил.
Я смотрела на него и вдруг отчётливо поняла: Рейнар не защищает Серафину от меня. Он защищает свой последний способ любить её. Портрет. Оранжерею. Белую скамью. Версию, в которой она была чистой, мягкой, погибшей от чужого зла, а он — виноват только в том, что не уберёг.
Если я найду здесь правду, он потеряет даже это.
— Она боялась, — сказала я тише.
Его глаза потемнели.
— Перестаньте.
— В записи сказано: “Серафина боялась не меня. Она боялась белых”.
Рейнар не двигался.
Но что-то в нём остановилось.
Не дыхание даже.
Вера Соколова слишком много раз видела лица людей, которым только что положили на стол документ, противоречащий их жизни. Сначала они не верят. Потом злятся. Потом ищут мелкую ошибку, чтобы уничтожить весь лист.
Рейнар был сейчас на второй стадии.
— Элиса могла написать что угодно, — произнёс он.
— Да.
— Она лгала.
— Да.
— Шантажировала.
— Возможно.
— Она ненавидела Серафину.
— Возможно.
— Тогда почему вы верите ей?
— Я не верю ей, лорд Морр. Я проверяю.
Это его чуть сбило.
Я протянула список.
— Посмотрите даты. Сверьте с событиями. Если это ложь, вам будет легко доказать.
Он наконец взял лист.
Не сразу.
Пальцы на миг коснулись моих, и браслет под рукавом нагрелся так резко, что я едва не отдёрнула руку. Но не отдёрнула. Рейнар заметил — конечно, заметил, — но ничего не сказал.
Он читал.
Лицо оставалось неподвижным.
Только на строке “белая перчатка” у него дрогнул палец.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
Ложь.
В Зале Слушаний стало бы холодно.
— Вы узнали перчатку?
— Я сказал — ничего.
— Вы очень неубедительно говорите “ничего”.
Он медленно поднял глаза.
— Вы сейчас стоите в комнате, где умерла женщина, которую я не смог спасти. Не испытывайте пределы моей сдержанности.
— Я уже стояла в зале, где вы пытались стереть женщину, которую, возможно, тоже не смогли услышать. Мои пределы тоже не безразмерны.
Слова ударили.
Я поняла это сразу.
Рейнар шагнул назад.
Не от страха. От ярости, которую пришлось удержать, чтобы не разрушить оранжерею.
— Не сравнивайте себя с ней.
— Я не сравниваю себя с Серафиной.
— Я говорил об Элисе.
Теперь замолчала я.
В этой фразе было больше, чем обвинение.
Он сам услышал?
Не знаю.
Он отвёл взгляд к портрету. Серафина смотрела поверх нас — усталая, красивая, мёртвая и, возможно, совсем не такая, какой её сделали после смерти.
— Уходите, — сказал Рейнар.
— Нет.
— Элиса.
— Под третьей плитой что-то спрятано.
Он резко посмотрел вниз.
— Вы уже вскрывали пол?
— Пыталась.
— Это место памяти.
— Это место преступления.
Он взял меня за запястье.
Не сильно.
Но браслет сразу обжёг кожу.
Я втянула воздух сквозь зубы.
Рейнар отпустил так резко, будто обжёгся сам.
Несколько секунд мы оба смотрели на мою руку.
Потом он сказал глухо:
— Покажите плиту.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Покажите.
Не согласие. Не доверие.
Но шаг.
Маленький. Вынужденный. Злой.
Я опустилась на колено у третьей плиты. Рейнар присел рядом. Он не взял нож Тессы. Просто провёл пальцами по шву.
Камень отозвался на него сразу.
Тихий гул прошёл по полу. Чёрные деревья дрогнули, и несколько лепестков упали между нами.
— Здесь была родовая фиксация, — сказал он.
— Что это значит?
— Кто-то закрепил плиту не обычной печатью. Памятью крови.
— Чьей?
Он молчал.
Потом достал из внутреннего кармана короткий тонкий клинок и провёл им по собственному пальцу.
— Вашей? — спросила я.
— Нет.
Капля его крови упала на шов.
Ничего не произошло.
Рейнар нахмурился.
— Не Морр, — сказал он.
Я почувствовала холод.
— Вейр?
Он снова не ответил.
Но его молчание было почти признанием.
— Попробуйте моей, — сказала я.
Он медленно повернул голову.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не знаю, к чему привязана печать.
— А если она откроется только на Элису?
— Тем более нет.
— Лорд Морр, у нас тридцать дней, двое детей с печатями на горле, флаконы Академии в кладовой и мёртвая женщина, которая, кажется, боялась собственного рода. Я ценю вашу осторожность, но не до такой степени, чтобы поклоняться ей вместе с портретом.
Он смотрел на меня долго.
Потом протянул клинок рукоятью вперёд.
— Один порез. На пальце. Если печать начнёт тянуть кровь — отойдёте.
— Приказ?
— Условие.
— Уже лучше.
Я уколола палец.
Кровь Элисы была темнее, чем я ожидала. Почти бордовая, густая. Капля сорвалась вниз и упала на шов рядом с кровью Рейнара.
Плита вспыхнула.
Не ярко.
Тихо.
Как если бы под ней кто-то открыл глаз.
Браслет на моей руке стукнул дважды.
Пол под пальцами дрогнул, и третья плита медленно приподнялась на толщину ладони.
Из щели пахнуло пеплом.
Рейнар отодвинул плиту.
Под ней лежала тонкая пепельная пластина.
Маленькая. Не больше детской ладони.
И на её поверхности действительно был отпечаток ладони.
Детской.
Пять крошечных пальцев, вплавленных в пепел серебристо-чёрным следом.
Я протянула руку, но Рейнар опередил.
Не взял пластину — остановил меня взглядом.
— Не касайтесь.
— Почему?
Он смотрел на отпечаток.
И впервые за всё время я увидела, как холод на его лице дал трещину.
Не от злости.
От узнавания.
— Это не рука Элисы, — сказал он.
— Чья?
Он не ответил.
Но мне уже и не нужно было.
Я видела, как он смотрит.
Не на улику.
На след ребёнка.
Где-то за стеклянной крышей прокатился далёкий гул ветра. Чёрные лепестки падали на белый камень, на список прежней Элисы, на кровь Рейнара у шва.
Я медленно выдохнула.
— Мира?
Рейнар закрыл глаза.
На одну секунду.
Всего на одну.
Но этого хватило, чтобы понять: он тоже боится ответа.
Пепельная пластина под плитой дрогнула.
И на её краю, рядом с детским отпечатком, проступила первая строка.
Не полностью.
Только несколько слов.
“Нестабильный резонанс…”
Потом пепел погас.
Рейнар поднял голову.
— Архивист Орвен, — сказал он глухо. — Немедленно.
Я смотрела на пластину и чувствовала, как второй акт нашей войны начинается не с победы.
С детской ладони, спрятанной под местом смерти.
Глава 12. Кровь Миры
Илиан Орвен прибыл через сорок минут.
За это время Рейнар успел трижды приказать никому не входить в оранжерею, дважды отправить стражника за деканом Сайрусом и один раз посмотреть на меня так, будто начал подозревать: если оставить меня одну с камнем, я и у него найду юридические нарушения.
Я почти не сомневалась, что найду.
Пепельная пластина лежала на белой скамье Серафины.
Рейнар не позволил мне её касаться. Сам тоже не касался без нужды. Он снял с ближайшего дерева чёрный лепесток, положил его под край пластины, будто даже мёртвая сакура имела здесь больше прав, чем мои руки.
На пластине всё ещё виднелся отпечаток детской ладони.
Маленький. Тонкий. Вплавленный в пепельную поверхность так, будто ребёнку пришлось прижать руку к горячему углю и молчать.
Я смотрела на этот след и пыталась не думать о Мире.
Получалось плохо.
Рейнар стоял у портрета Серафины. Не садился. Не спрашивал. Не говорил. Влажный свет оранжереи падал на его лицо, и от этого оно казалось не мягче, а старше. За последние сутки я увидела его злым, холодным, почти драконьим, но сейчас было другое.
Сейчас он был человеком, которому положили под ноги кусок прошлого и сказали: смотри, возможно, ты семь лет ходил по нему, не замечая.
— Вы знали о пластине? — спросила я.
Он не сразу ответил.
— Нет.
— А о том, что в оранжерее есть скрытая печать?
— Нет.
— Серафина могла спрятать её сама?
Его взгляд чуть дрогнул.
— Серафина не владела пепельным архивированием.
— Кто владел?
— Академия. Орвены. Некоторые Вейры.
— Аврелия?
Он повернулся ко мне.
— Не произносите её имя так, будто уже вынесли приговор.
— Я произношу его так, будто оно слишком часто оказывается рядом с болью ваших детей.
— Вы не знаете, чем она рисковала ради Миры.
— Возможно. А вы знаете, чем Мира рисковала ради её методов?
Тень в его глазах стала тяжелее.
— Вы научились задавать вопросы, которые звучат как обвинения.
— Я была адвокатом.
Он нахмурился.
Вот теперь я поняла, что снова сказала лишнее.
— Кем? — спросил он.
Я выдержала паузу.
— Женщиной, которую часто не любили за вопросы.
Рейнар смотрел на меня ещё секунду. Потом отвернулся.
Не поверил.
Не забыл.
Просто отложил.
Это было неприятно.
Илиан появился в служебной двери так тихо, будто надеялся, что, если войдёт достаточно осторожно, оранжерея его не заметит.
Не вышло.
Рейнар заметил сразу.
— Орвен.
Архивист вздрогнул, прижал к груди кожаную папку и поклонился.
— Лорд Морр. Леди Морр.
На “леди” он запнулся.
Временно восстановленная леди, недостёртая леди, леди с неизвестной степенью юридической пригодности. Я почти видела, как в его голове бегают формулировки.
— Доброе утро, Илиан, — сказала я.
— Если позволите, леди, для такого утра у нас слишком много нарушенных печатей.
— Прекрасно. Значит, вы в своей стихии.
Он посмотрел на пластину.
И побледнел.
Не театрально. Не как Беллард при виде расходов. А тихо, глубоко — как человек, который узнал нечто запрещённое.
— Где вы это нашли?
— Под третьей плитой от портрета, — сказала я.
Илиан закрыл глаза.
— Конечно.
Рейнар сделал шаг.
— Что значит “конечно”?
Архивист открыл глаза и тут же пожалел.
— То есть… место выбрано логично. Если кто-то хотел спрятать фрагмент медицинского протокола в оранжерее, он выбрал бы точку с устойчивой памятью крови. Место смерти, место сильного эмоционального отпечатка, место…
— Медицинского протокола? — перебила я.
Илиан замолчал.
Понял, что сказал слишком много.
Рейнар тоже понял.
— Читайте, — приказал он.
— Милорд, такие пластины нельзя читать без подготовки. Если она повреждена, неверное раскрытие может уничтожить текст или активировать остаточную…
— Читайте.
Илиан посмотрел на меня.
Не за помощью.
За свидетелем.
Я сказала:
— Что нужно?
Архивист сглотнул.
— Кровь участника протокола или законного представителя.
Рейнар сразу протянул руку.
— Нет, — сказал Илиан.
Слишком быстро.
В оранжерее стало тихо.
— Нет? — переспросил Рейнар.
Илиан явно решил, что смерть от дракона будет быстрее, чем от неправильной процедуры, и потому продолжил:
— На пластине уже была использована кровь лорда Морра. Она не открыла запись полностью. Значит, лорд не является ключевым участником данного фрагмента.
Рейнар посмотрел на отпечаток ладони.
— Мира.
— Вероятно, да.
— Нет, — сказал он.
Одно слово.
Чёрное, тяжёлое.
— Мы не будем брать кровь у моей дочери для документа, спрятанного под местом смерти её матери.
— Тогда пластина не откроется, — тихо сказал Илиан.
Рейнар молчал.
Я смотрела на маленький отпечаток.
Брать кровь у Миры после приступа было чудовищно. Но пластина могла объяснить, почему у неё на шее печать, почему лекарства шли через Академию, почему Серафина боялась белых.
Я ненавидела такие решения.
На Земле их тоже называли “в интересах ребёнка”, а потом взрослые делали вид, что интересы ребёнка совпадают с удобством суда, эксперта, отца, матери, государства — кого угодно, только не самого ребёнка.
— Есть другой способ? — спросила я.
Илиан поправил очки, которых у него не было, — движение привычки из мира, где очки, возможно, существовали у таких людей хотя бы в душе.
— Можно попробовать кровь временно признанного опекунского лица.
— Кого?
Он посмотрел на мой браслет.
— Вашу, леди Морр.
Рейнар резко повернулся.
— Нет.
— Почему? — спросила я.
— Потому что это может связать вас с протоколом.
— Я уже связана с ним по горло.
— Не по крови.
— А это хуже?
Он молчал.
Илиан, кажется, пытался стать меньше.
Я протянула руку.
— Делайте.
— Элиса, — сказал Рейнар.
Не приказ.
Не совсем.
Я посмотрела на него.
— Если это навредит Мире, мы не трогаем её. Если это навредит мне, у нас хотя бы будет ответ.
— Вы не знаете, чем рискуете.
— Я редко знаю. Но обычно мне сообщают уже после того, как всё подписано.
Это было лишнее.
Но он заслужил.
Рейнар сжал челюсть, но не остановил.
Илиан достал тонкую серебряную иглу.
— Только капля. Если пластина начнёт тянуть кровь, сразу отдёрните руку.
— Вы все говорите это с таким видом, будто тут документы питаются людьми.
— Некоторые — да.
— Я скучаю по бумаге.
Игла уколола палец.
Капля крови упала на край пепельной пластины.
Сначала ничего не произошло.
Потом детский отпечаток вспыхнул.
Не ярко. Тепло. Как ладонь, приложенная к стеклу с другой стороны.
У меня перехватило дыхание.
На поверхности проступили строки.
Илиан быстро наклонился.
— Фрагмент протокола… медицинская серия… нет, не лазаретная… исследовательская маркировка… “Нестабильный резонанс младшей наследницы”… “первичная фиксация”… “голосовой контур”…
— Что значит “голосовой контур”? — спросила я.
Илиан побледнел ещё сильнее.
Рейнар стал совсем неподвижным.
— Орвен, — сказал он.
Архивист продолжал читать, уже почти шёпотом:
— “При риске вербализации травмирующего события рекомендовано временное замыкание голосового канала под видом лечебной печати”. Дальше повреждение. “Подтверждение — А.В.” Дата… дата за два дня до смерти леди Серафины.
Оранжерея качнулась.
Не буквально.
Или, может, буквально — чёрные ветви дрогнули, лепестки осыпались сильнее.
Рейнар смотрел на пластину так, будто она заговорила голосом мёртвой.
— Повторите, — сказал он.
Илиан не хотел.
Но повторил:
— “При риске вербализации травмирующего события рекомендовано временное замыкание голосового канала…”
— Простыми словами, — сказала я.
Илиан сглотнул.
— Кто-то считал, что Мира могла что-то сказать. И предложил закрыть ей голос. Временно. Как лечебную меру.
— Она была ребёнком, — сказал Рейнар.
Ни к кому.
И сразу стало страшно.
Потому что в его голосе не было гнева. Только пустота.
— Сколько ей было? — спросила я.
Он не ответил.
— Рейнар.
Он поднял глаза.
— Год и восемь месяцев.
Я закрыла глаза.
Год и восемь.
Ребёнок, который ещё толком не говорит, но уже настолько опасен взрослым, что ему закрывают голос.
Я услышала собственный голос почти со стороны:
— Я требую официальную проверку крови Миры.
Рейнар резко вдохнул.
Илиан поднял голову.
— Леди, для этого нужно…
— Решение Академии у нас уже есть. Проверка крови наследников является основанием для приостановки стирания. Я временно восстановлена в правах. Пластина показывает возможное воздействие на голосовой канал ребёнка. Этого достаточно, чтобы запросить проверку.
— Формально, — осторожно сказал Илиан, — да.
— Не формально. Достаточно.
Рейнар смотрел на меня.
— Вы хотите снова подвергнуть её процедуре?
— Я хочу понять, что в ней уже сделали без вашего понимания.
Он вздрогнул.
Не телом. Глазами.
И это было жестоко с моей стороны. Но мягкие слова уже слишком долго служили здесь покрывалом на детской боли.
— Аврелия будет против, — сказал Илиан.
— Разумеется, — сказала я. — Это почти рекомендация к действию.
Рейнар резко произнёс:
— Ни слова при Мире о пластине.
— Согласна.
— Ни одного вопроса о прошлом.
— Согласна.
— Если она испугается…
— Проверку прекращаем.
Он искал ловушку.
Не нашёл.
— И, Элиса…
— Да?
— Если это окажется очередной вашей попыткой…
— То вы не станете ждать Академии. Я помню.
Он замолчал.
Потом коротко сказал:
— Идём.
Проверку назначили в лазарете крови.
Не через час. Не завтра. Не после согласования с Вейрами, которых, по словам Илиана, следовало бы уведомить “по этикету крови”. Рейнар Морр умел быть страшно быстрым, когда переставал колебаться.
Это было полезное качество.
Если бы он применил его семь лет назад, возможно, мы бы сейчас не стояли вокруг кушетки его дочери с пепельной пластиной и чужой подписью.
Миру привели не сразу.
Точнее, её принёс Рейнар.
Она уже не была такой синей, как накануне, но всё ещё выглядела слишком слабой для ребёнка, которого взрослые называли наследницей. Белые волосы рассыпались по его чёрному рукаву, глаза были полуоткрыты. На шее — лента Серафины. Она держалась за неё пальцами.
Эриан шёл рядом.
Он не посмотрел на меня.
Ворот его формы сегодня был расстёгнут.
Серебряную линию на шее закрывал тонкий тёмный шарф.
Я заметила.
Он заметил, что я заметила.
И отвернулся.
Аврелия появилась через несколько минут.
Белая. Безупречная. С таким выражением лица, будто её вызвали не по делу о скрытой печати на ребёнке, а к капризному пациенту, который испортил расписание.
— Рейнар, — сказала она мягко. — Мне сообщили, что ты требуешь проверку крови Миры без подготовки.
— Требую, — сказал он.
— Это неразумно.
— Почему?
— Её состояние нестабильно. Любое вмешательство в кровь после вчерашнего приступа может вызвать откат.