- -
- 100%
- +
– Сергей Петрович, и такое же заключение вы отдали в военную прокуратуру?! – возвращая мне второй экземпляр, он продолжал что-то недопонимать и сомневаться, какое заключение я мог ему показать. Вероятно, думал, а не существует ли другого акта или заключения с иными выводами.
– Лидия Ивановна, посмотрите, кто у нас забирал заключение на Фейгину?! – я спросил своего «божьего одуванчика», бабушку, имевшую на то время уже несколько внуков.
Она долго и неуклюже копошилась с журналом для регистрации трупов. Её медлительность становилась заметной и бросалась в глаза. Помощница не меньше других осознавала и стеснялась своей предательской нерасторопности, которая появилась от возраста.
– Лидия Ивановна!? Дайте мне журнал! – вспылил я и прикрикнул на неё. Мне становилось неловко перед капитаном, словно у нас в морге произошел заговор. Сам я легко по номеру заключения открыл нужную страницу и показал Василичу подпись получателя.
– Это Вовка Пенкин!? Его подпись! – назвал он фамилию молодого коллеги и сослуживца. Тот, через много лет, станет начальником ГАИ. – А почему он-то забрал?!.. А-а!.. Я же вспомнил: нам звонила Пензенская военная прокуратура и просила привезти заключение! Ладно, извини, Сергей Петрович! Я поинтересуюсь у наших ребят, куда подевалось твоё, вот это, – он показал на то, что я давал ему читать,– заключение! Найдём, – и Бузин после этих слов ушёл, но оставил тяжёлый шлейф сомнения, как лёгкое недоверие ко мне.
Инспектор Бузин, человек с большим опытом работы, целый капитан милиции (в этом звании Василич ходил уже лет 15-ть), знал, что водитель, сдающий назад, всегда становился виноватым. В такой ситуации оказался майор Бухтеев. Но он продолжал служить в вертолётной части советской армии после явного уголовного преступления. А должен был ответить за содеянное правонарушение в суде. При встречах, майор сигналил капитану Бузину и махал рукой. А на месте происшествия вместе с женой до слёз уговаривали Василича написать протокол, чтобы виновной оказалась сама бабушка. Но уговорить и подкупить настырного капитана, они не смогли. Теперь, проезжая мимо инспектора, майор Бухтеев сигналил капитану, ухмылялся и кричал:
– Ну, что, Василич, съел?! Так и проходишь капитаном всю жизнь!
А обескураженный инспектор в спорах и скандалах не сумел тогда провести даже освидетельствование Бухтеева на алкогольное опьянение. Освидетельствование командование части провело у себя через военных врачей, как и тем офицерам, кого выпускают каждый день на полёты. Командир части наотрез отказал требованиям ГАИ, чтобы обследовать Бухтеева в городском наркологическом отделении.
Когда Василич ушёл, я с трудом перенёс известие о причине смерти Фейгиной. С его слов, она умерла от «сердца». Мне пришлось тогда задуматься.
На следующий день я выехал в областное бюро судмедэкспертизы. В то время возглавлял его не Пупок, – как бессовестный Велиар и носитель вонючего запаха, – а Попов. Пупку тогда было всего лишь 15-ть лет.
– Заходи, Сергей Петрович! – сказал Попов, когда я засветился на пороге его кабинета. Я рассказал ему о своих опасениях по трупу бабушки Фейгиной. Решил оставить у него все документы, которые чётко и однозначно свидетельствовали о насильственной её смерти в результате ДТП.
– Хорошо, Сергей Петрович, – дружелюбно поддержал начальник областного бюро мои шаги и ненапрасные опасения! Он в то время занимал честную позицию по схожим вопросам. Попов легко взялся сохранить мои документы, пока история с ГАИ до конца не разрешится. Но я не удержался, как не спросить с него расписку о гарантиях сохранности этих документов:
– Анатолий Александрович, а не могли бы вы мне дать взамен расписку, что документы строгой отчётности я оставил у вас?! – я с трудом говорил такие слова, чувствовал моральное неудобство и стеснение. Я ставил словно под сомнение честь и достоинство своего начальника.
– Конечно Сергей Петрович, я напишу вам расписку, и все документы уберу в сейф: и журнал, и протокол и корешок свидетельства о смерти. Можете не сомневаться, я их сохраню!
Он напишет так называемый гарантийный документ, и случайно пододвинет его ко мне, как расписку, которую я обозначил «гарантийным документом». Я её быстро намеревался забрать, считая полноценным «продуктом», но он остановил меня командным окриком:
– Подожди! Я поставлю печать! Областной экспертизы! Нашу! Гербовую! – и поставил.
Однако наступит позорное время его ухода на пенсию, и он приведет на своё место – Велиара, Аркашу Плотникова. В партии коммунистов состоять перестанет. Выйдет из неё под гнётом руководства министерства здравоохранения.
Минует всего несколькоо дней, как посетил мой кабинет, по поводу погибшей бабушки, инспектор ГАИ Бузин, после этого меня пригласят в военную прокуратуру.
В кабинете прокурора Пензенского военного гарнизона встретил меня, а правильнее написать – победно ожидал невысокий, плотный, коротко стриженый, брюнет в погонах полковника.
– Присаживайтесь, Сергей Петрович! – пригласил он меня к служебному столу после того, как я представился. Он обращался ко мне по имени отчеству, хотя мне не исполнилось тогда и 30-ти лет (оставалось несколько дней). – Присаживайтесь, присаживайтесь… Разговор у нас длинный и вот о чём: вы же лично вскрывали труп Фейгиной Прасковьи Васильевны?!.. – тут он задержал движение своей мысли, как задерживают дыхание при погружении в водоём без акваланга, и остановил продолжение основного вопроса.
– Да! – ответил я.
– А как вы так быстро вспомнили?! Вы много уже вскрыли?! Или всего одну, но какую!?.. – удивился он, и тут уже выпустил свой сарказм. Здесь ему было чему удивиться. – Такое знание информации, в вашем случае, из разряда казуистики – чтобы эксперт помнил фамилии исследуемых трупов и свидетельствуемых живых лиц.
– Я догадывался, зачем вы меня пригласили! Поэтому обновил свою память из архива. У нас не так часто нарушителями закона становятся офицеры советской армии. Многие из них лётчики высокого класса и легко управляют автомобилем. Наша часть учебная. Учить летать других могут только профессионалы высокого класса! – я отвечал ему именно так, чтобы не упоминать о разговоре с Бузиным. Но уже догадывался, что капитан ГАИ ближе всех оказался к таинственной истории.
– А в каком состоянии находилась Прасковья Васильевна в момент своей смерти?! Я имею в виду: принимала ли она алкоголь в завышенных дозах?! Ведь ни для кого не секрет, что в Сердобске большой процент людей злоупотребляющих алкоголем! Рядом с вами легендарное село Куракино, и сохранился тот спирт-завод, что строил и создавал князь Куракин!
– Да, и разбогател на этом так, что его стали называть «бриллиантовым князем». У него пуговицы на мундире были бриллиантовые.
– Да-да, и я о том же!.. Иногда можно вскрыть один труп и запомнить его на всю оставшуюся жизнь! Потому и князь был бриллиантовым…
Я понял, куда гнул прокурор и ещё при этом ёрничал.
Но мы с Лидией Ивановной отправили кровь и мочу от трупа Фейгиной в лабораторию областного бюро судебно-медицинской экспертизы. Не прошло и двух дней, мне позвонила заведующая отделением, Сестерова Вера Ивановна. Она озвучила свои претензии:
– Сергей Петрович!?.. – слишком спокойно звучал голос Сестеровой (и только через много лет я буду знать, как они с Велиаром делали трезвыми водителей, виновных в ДТП, и пьяными – безвинно погибших участников аварии). Вероятно, она была такой спокойной, потому что я мало ещё проработал экспертом, и вряд ли, по её мнению, согласился бы на подобный «эксперимент». – …Мы не смогли дать заключение по Фейгиной. У нее алкоголь в присланной вами крови зашкаливает все разумные пределы. У живого человека не может столько алкоголя оказаться. Ваша Фейгина, несколько раз уже умерла бы от него, прежде чем алкоголь накопился бы в организме в такой концентрации! Мало того, от содержимого в пузырьке, где обозначена кровь, исходит резкий запах настойки пустырника…
Я знал, что настойка пустырника содержит 70% этилового спирта (этанола).
– Лидия Ивановна! Что происходит?! – обратился я со злым упреком к фельдшеру-лаборантке. Пересказал ей разговор с Сестеровой. Хотя Лидию Ивановну, нерасторопную помощницу, в той истории я подозревал меньше всего. А если и подозревал, то только в том, что она могла знать и слышать о подлоге раньше меня. Но почему промолчала, а я, как безусый юнец (хотя усы в те годы я уже носил, до бороды оставалось ещё несколько лет) попал впросак или как кур в ощип.
– Сергей Петрович, ко мне это не имеет никакого отношения! – начал оправдываться мой «божий одуванчик».
Но я ей верил и даже жалел потом, что некорректно спросил о подлоге, к чему она действительно не имела никакого отношения.
– Только Чичикова вместе с Гурой могли такое сделать! – продолжала она. – Они ведь тогда целую неделю пили, и гуляли после вскрытия Фейгиной. Дорогой коньяк. Копчёная колбаса. А Валентина Аллахеровна хвалилась мне большим отрезом из хорошей ткани – крепдешина. Вроде как достала по знакомству. А ведь вся история с дарами не обошлась без Нинки Бухтеевой!
– Да уж… Бойся данайцев, дары приносящих! – задумчиво сказал я.
– Вы о чём!? – чуть не плача, переспрашивала она.
В кабинете полковника военной прокуратуры финтить я не стал, как всё случилось, так и поведал ему.
– Да, товарищ полковник, мы не смогли объективно установить у неё наличие или отсутствия алкоголя в крови. Кто-то в кровь добавил настойку пустырника!
– А разве вы не несёте ответственность за чистоту и сохранность биологического материала, за его забор и транспортировку?! Это можно расценивать, как дачу заведомо ложного заключения, а это срок! Но я могу не акцентировать на этом внимания! И мы сможем договориться!
– Вы вправе меня упрекнуть. Но никакое опьянение в этом случае ДТП не имеет значения! К примеру, если водитель автомобиля заедет на тротуар и задавит пешехода. А пешеход по результатам экспертизы окажется пьяным. Так что тогда, водитель освобождается от уголовной ответственности?! А тут Бухтеев сдавал назад и обязан был убедиться, что никого не собьёт!
– Ну, как посмотреть. Осень. Светает поздно. Было ещё темно, так как раннее утро. Пешеход пьяный лежал. Водитель не смог его увидеть.
– Это не освобождает водителя, сдающего назад, от уголовной ответственности!.. Но Фейгина была жива и стояла, а не лежала. Был удар, и её сбили, образовался «бампер-перелом». Потом её переехали. А для сдающего назад…– я хотел продолжить об особенностях маневра и ответственности водителя при сдаче автомобиля назад… Но полковник меня перебил:
– Вы что, чародей или ясновидящий? Всё видите по одному вскрытию!?
– У нас маленький город. О случившемся знают многие! В том числе капитан Бузин – инспектор ГАИ! – у меня не хватило терпения, чтобы не вспомнить о нём в этот момент. Но по дальнейшим словам военного прокурора, я понял, что Бузин действительно разворошил навозную кучу.
– Не надо мне говорить о придурках! Он жалкий писака! Жалобщик! Не смог освидетельствовать водителя и писал во все инстанции. Как будто не знает, что офицер советской армии в юрисдикции военной прокуратуры. У нас есть дознаватели в каждой воинской части. Военные врачи освидетельствуют лётчиков перед каждым вылетом. Ну, впрочем, ладно, сейчас не в этом суть!.. Отчего всё-таки умерла Фейгина?! Она могла быть мёртвой ещё до того, как её переехали!
– Умерла она от сочетанной травмы головы, груди, живота и конечностей! – произнёс я стандартную фразу.
Я нередко говорил так в судах о пострадавших в ДТП (в дорожно-транспортных происшествиях). Тут увидел странное разочарование на лице полковника. Он внешне изменился, и поднял трубку стационарного телефона. Сотовых телефонов у нас не было. Вероятно, их не существовало в нашей стране. Он коротко скомандовал какому-то лицу, известному только ему:
– Зайди! – и замер в ожидании. Словно тот человек, к кому он обращался, знал что-то больше и находился рядом «наготове», и как будто имел на руках неопровержимые улики, как доказательства моей лжи. Они надеялись, как я пойму позже, огорошить меня и превратить моё испуганное состояние в неопровержимую улику лжесвидетельства!
Появился молодой лейтенант, щуплый по внешнему виду. Но по походке и движениям казался довольно прытким и юрким. И все равно был он какой-то безликий и безвольный. «Нет, – подумал я, – Нинка такому стенку не повезет, рулит здесь всем только полковник! Он самый главный и поэтому всеми заправляет!»
– Ты с этим человеком встречался?! Это тот человек?! Эксперт Рондов?! Из Сердобска?! Ты ведь к нему ездил и привёз мне протокол его допроса?! Я пока не просил его показать свою подпись…
Лейтенант хотел согласиться и подтвердить, что он встречался со мной, но потом засомневался, и внимательно пригляделся на мой боевой орден. Он понимал сейчас историю про «подпись» больше, чем я. Перед ним всплыла картина прошлого, и теперь он осознавал настоящее и боялся представить своё будущее. Долго не отвечал, потом подозрительно промямлил:
– Не-е-е-т! Я не с ним встречался! Был другой человек, который назвался экспертом Рондовым. Тот меньше ростом и с длинными волосами. Какой-то… патлатый…
У меня сверкнула, как молния, в голове мысль, кто мог оказаться подставным экспертом, самозванцем, по просьбе Нинки Бухтеевой. Но как удалось всё это провернуть недалёкой по уму, как думал я о ней раньше, обычной торговке, потом долго размышлял и удивлялся сам.
Полковник заёрзал на стуле. Ситуация сложилась глупой и неоднозначной по предмету полемики. Он вцепился в меня своим тяжёлым взглядом и продолжал держать под прицелом, словно под флюидами, из глубокой подкорковой субстанции легковесного мозга офицера.
«Ай, да Вася, ай, да сукин сын, хоть и недалёкий по уму врач из Астрахани! Но как провёл дураков! Браво, Васёк!» – возмущался я и одновременно смеялся сейчас про себя над этими придурками.
– Свободен! – и после этих слов полковника, лейтенант вышел. – Сергей Петрович, что-то мне подсказывает, в этой истории, вы играли не последнюю роль. То есть, я думаю, вы не последняя скрипка в оркестре!? Или вы и есть та настоящая скрипка!?
– Нет, это только ваша фантазия и ваши догадки! Но хотите, я угадаю, о чём вы думаете больше, чем говорите?! – решил я дать волю своему «дедуктивному» методу мышления. Хотя в то время я огрызался с ним напрасно – и терял на убожество в форме полковника своё драгоценное время. Полковник удивился, что я так смело и самоуверенно начал говорить с ним. Но ещё больше мучил его и настораживал мой орден Красной Звезды, полученный при выполнении особого задания партии и правительства. Сегодня специально я прикрутил его на гражданский пиджак.
– Сейчас вы думаете о том, что я позарился на стенку от Бухтеевой, и написал нужное для неё заключение. А когда запахло жареным, неожиданно и для вас оно тоже запахло, я решил спрыгнуть на ходу поезда! А машинист этого поезда – вы!
– А что здесь не так, Сергей Петрович?! Или вы и тут подготовили грамотный отход!? Если «жареное» исключить, у меня язва, что здесь не стыкуется?! Поясните! – говорил он и не мог понять, как я быстро избавился от вбитой в меня строгой военной субординации, жёсткой уставной дисциплины, а значит безропотного послушания старшему по званию. Совсем недавно я был капитаном, и сейчас, отдавал бы ему честь, если бы продолжал служить.
– Я изначально выписал родственникам свидетельство о смерти, что бабушка погибла в результате ДТП. У неё травма, а не сердечный приступ. Чуете разницу?! А если бы я хотел соврать, то врал бы сразу! А стенку Бухтеева могла отвезти уже вам!
– Не забывайтесь, эксперт!! – тут он заорал, и его лицо налилось багровой краской от зла и ненависти.
– Как бы вам сейчас хотелось посадить меня на «губу»! Правда, товарищ полковник?!
– Перестаньте ёрничать!! – опять заорал полковник и процедил сквозь зубы: – Я вас больше не задерживаю!
7
Дома меня ждал новый и удивительный сюрприз. Он оказался тоже от военной прокуратуры или от следователя Пензенского гарнизона. Фамилию его и военного прокурора я так и не запомнил, как тогда, так и не помню сейчас.
Они с безумной одержимостью возбудили против меня уголовное дело в покушении на получение взятки, той самой стенки, которую, как выяснилось потом, не одному мне предлагала Нинка Бухтеева. И кому-то её устроила, раз майор Бухтеев дослужится до военной пенсии. Но очень скоро после этого покинет белый свет от запоя с небольшой разницей по времени с сыном, таким же алкоголиком. Тот тоже покинет наш мир от длительного загула после похорон отца.
Но Нинка уже никогда не расстанется с глупыми, непомерными амбициями и дальше на протяжении оставшейся жизни. Она будет всеми силами рваться и пробиваться на должность в городскую администрацию и тянуть за собой безобразную в своих формах, как и она сама, толстую и неумную дочь. После окончания той дурой юридической академии на коммерческой основе, она оплатит и купит ей диплом. Начнет протискивать её на должность федерального судьи. В крайнем случае, как считала она, пусть неумная дочь станет хотя бы мировым судьёй.
Наверное, из-за такого частого формирования судейского корпуса в нашей провинции, губернатора Пензы Чернореченцева будет судить уже Москва. Московский прокурор запросит ему 13-ть лет лишения свободы.
Нинка же в то далёкое время уверяла и объясняла многим, что ставить и избирать мэром или главой администрации нужно только её или таких кандидатов, как она. В очередной раз, выплясывала польку-дристушку перед бандитом Кеней. Искала в нём покровителя и вплетала ему в уши позорную чушь:
– Надо избирать мэрами таких людей, как я! Я же не буду воровать, как другие, у меня все есть! Вы-то согласны с этим, Александр Павлович!?
Но даже бандит Кеня, за плечами которого осталась не одна загубленная человеческая жизнь, и их тела лежат и гниют в сырой земле Сердрбска, нашелся что ответить:
– У тебя всё это есть, потому что ты уже наворовалась?!
Уголовное дело, которое возбудила военная прокуратура в отношении меня, передали следователю Сердобской прокуратуры – Ганину Валентину Викторовичу. Он в то время выглядел высоким, красивым, молодым, брутальным мужчиной. Был Ганин брюнетом, как и полковник в военной прокуратуре. Но в отличие от него, Валентин оставался с голубыми глазами, с пышными усами и с густой, от плотного роста волос, щетиной в области щёк и подбородка. От этого ему приходилось бриться по два раза на день.
Перед работой он каждое утро заходил к прокурору и выносил мусорное ведро из квартиры, чтобы жена, с накрашенными ногтями, не испытывала бытовых трудностей. Так он продвинется до должности заместителя, имея при этом у себя цепкий и неординарный ум.
– Сергей Петрович, – начал Ганин разговор, появившись в моем кабинете, – у меня в руках заключение по Фейгиной. Я получил его из военной прокуратуры. Хотелось бы, чтобы ты его посмотрел. – В отношениях со мной он был прост, по возрасту старше меня, и обращался ко мне на «ты». – Что ты можешь пояснить по нему?! И давал ли ты такое заключение?!
Перелистывая представленные страницы с текстом, я «наслаждался» убожеством придурка, который изготовил примитивную фальшивку. Он выставил в «Заключение» судебно-медицинский диагноз – «хроническая ишемическая болезнь сердца» и непосредственная причина смерти: «острая коронарная недостаточность». То есть умерла, пострадавшая в ДТП, Фейгина от сердца!
– Сколько он за это с Нинки взял?! – спросил я Ганина.
– Мы пока не знаем, кто это. Наравне с этим неизвестным, мы подозреваем и тебя!
– Заключение сделано слишком примитивно. Я бы оставил все телесные повреждения и обосновал бы их посмертное происхождение!
– Посмотрим. Давай не будем торопиться!
В протоколе на всех страницах бросилось в глаза, где моя подпись, что она не принадлежала мне.
– Ну, здесь же очевидно, что подпись не моя. Так пишет любой человек, когда хочет расшифровать свои замысловатые закорючки. Написано женской рукой, вместо подписи просто фамилия «Рондов». Красивым женским почерком.
– Сергей Петрович, мы видим и понимаем, что подпись не твоя и даже не хотим проводить почерковедческую экспертизу. А печать?! Печать, что стоит в этом акте, вашего отделения или нет?!
Печать, что стояла в заключении рядом с фамилией «Рондов», выглядела очень схожей. Будто она была один в один с настоящей печатью. И мне казалось, что печати не имели никаких различий.
– Нам нужно провести очную ставку, – продолжал говорить Ганин.– Бухтеева утверждает, что это заключение дал ты ей! Понимаешь!? – Валентин вел со мной разговор уважительно или наоборот, он ловил меня на свой крючок.
– Но у нас получил и расписался за заключение инспектор ГАИ Менкин! Допросите его… – искал я для себя алиби.
– Да, мы уже его допорсили, и он говорит, что отдал заключение Бухтеевой. Та обещала сама отвезти акт в военную прокуратуру. Её тоже допросили. Она утверждает, что зашла к тебе и попросила дать другое заключение. Ты, с ее слов, дал новое, перепечатанное заключение, а подписывать не стал. Сказал, чтобы она подписала сама.
– Тебе не кажется, что это звучит по-детски?!
– Тем не менее, нам необходимо провести очную ставку между вами.
8
Я при Ганине поставил рабочую печать на чистый лист бумаги и пододвинул на столе к той печати, что была в заключение, которое принёс следователь. Направил на них свет настольной лампы.
– Они, что, одинаковые? – спросил я Ганина.
– Как видишь! – ухмыльнулся он. – Найдёшь различия, скажи!
Сравнил я их наглядно и различий не находил (неужели печать поставила Лидия Ивановна – подумал я).
Та забеспокоилась, что я могу заподозрить ее из-за доступа к нашим служебным атрибутам, и что она поставила печать на фальшивый акт. Когда мы остались наедине, без Ганина, старушка тихо заговорила, но постоянно оглядывалась на входную дверь:
– Так это он, Василий Алексеевич, только он мог такое придумать, – говорила она испуганно о враче-патологоанатоме. – Он часто оставался за Тамару Васильевну, – она назвала имя предыдущего передо мной судебного врача, которую я сменил. – У него доступ был до вас ко всем печатям. Он на время отпусков заменял ее. У нас печати не раз уже менялись. Тамара Васильевна собиралась на пенсию, ей исполнилось на то время 69-ть лет. Она ничего не помнила и всё забывала. Такая же печать была до этой печати, когда ее обновляли. Она ее не сдала в бюро. Тамара Васильевна отодрала резинку с рисунком печати от деревянной ручки. А новую резинку с рисунком печати на то же место приклеила. Старую могла забыть в столе, в верхнем ящике.
– А не мог он просто изготовить такую же печать?! – спросил я и задумался о сложных и хитрых ходах патологоанатома.
– Мог, если и не сам, разве мало у нас в городе таких умельцев?!
9
Очная ставка с Бухтеевой проходила в старом здании городской прокуратуры. Кабинет у Валентина Викторовича размещался сразу на входе, справа.
Михеева раньше меня оказалась у следователя.
Но неожиданно, помимо моей воли, всплыли другие события из прошлого. Они были у всех на слуху, из многолетней истории нашего Сердобска и о семье Нинки Бухтеевой.
Вспомнил я о том, как долгие годы у нас стоял учебный вертолетный полк. Служил в нём уже известный сегодня певец Маршал.
Бухтеева дала в прокуратуре показания, что просила меня пойти ей на встречу и не губить жизнь и судьбу её мужу.
Но муж её не хотел бы сейчас вспоминать, как загубил души двух невинных курсантов и инструктора, троих красивых и молодых парней. Случилось это много лет назад, когда он пил больше, чем сейчас, и порой не помнил себя. Но молодой организм быстро трезвел и восстанавливал силы.
Давно уже разорили нашу учебную вертолетную часть.
Но тогда, ещё до развала, Бухтеев и стал задирать двух курсантов, стажеров-выпускников, без пяти минут лейтенантов. Он решил поглумиться над ними. Они неправильно, дескать, отдавали ему воинскую честь, не козыряли демонстративно подчеркнуто и подобострастно. Он заставил их отойти за десять шагов и потребовал, чтобы они прошли парадным шагом. Курсанты должны были высоко поднимать ногу и сильно вытягивать носок черных ботинок, не хуже балерины, когда она тянет пуанты. И так же солдаты почётного караула тянут подошвы хромовых сапог у Мавзолея Ленина.
– Нет, сынки, вы еще не летчики, чтобы дурачить меня, старого волка! – липкими, искусанными губами Бухтеев доставал за живое курсантов. – Это, вам не бабушку лохматить! Вы снова должны пройти с песней строевой! И как положено!
И они прошли и спели:
А ты не летчик,
Ты – алкоголик!
Ты не налетчик—
Ты жалкий кролик.
А я была бы рада,
Любить пилота лётного отряда…
Этими курсантами, кого задирал Бухтеев, оказались Витька Мелехов и Санька Незванов. Но они решили постоять за себя, в авиации это было не в новинку: летчики всегда знали себе цену. Но у капитана пьяное животное лезло наружу, он страдал невыносимым эгоизмом. В нем кипела всё ещё страшная злость и обида на весь мир, что бравого лётчика отстранили от лётной работы. Списали его психиатры в обслуживающий персонал аэродрома из-за частых пьянок, когда у него уже тряслись руки. Хотя одна история из прошлого, чуть не закончилась для него уже военным трибуналом.