Измена. Прощения не жди, предатель

Глава 1.

Я бежала по коридору, и каблуки предательски стучали по мраморному полу, выдавая мою панику. В висках пульсировала одна мысль: Стас, Стас, Стас. Мой сынок. Мой мальчик.

Когда я приехала на место аварии, скорая уже уехала. Я успела только увидеть, как белая машина с мигалкой сворачивает за угол, а я остаюсь здесь, посреди этой бойни. Одна.

Я смотрела на битое стекло, усыпавшее асфальт, на пятна крови — и не могла понять, как это все связано с моим Стасом. С моим мальчиком, которого я еще утром ругала за то, что он не позавтракал.

— Женщина, вам плохо? Присядьте! — чьи-то руки пытались усадить меня в машину. Полицейский. Молодой, испуганный. Наверное, впервые видел мать, у которой только что разбилась жизнь.

Я вырвалась. Вцепилась в его форменную куртку:

— В какую больницу? Скажите мне, в какую больницу его увезли!

Голос был чужой. Хриплый, страшный, не мой. Таким голосом кричат в аду.

— Областная... или первая городская... Надо звонить, уточнять...

Я уже не слушала. Я бежала к машине. Руки тряслись так, что я едва попала ключом в замок зажигания. Телефон — надо позвонить Глебу. Глеб всё решит. Глеб — отец, у него связи, он поднимет всех на ноги. Он найдет, он спасет, он...

Телефон молчал уже полчаса.

Абонент недоступен. Абонент недоступен. Абонент...

Я не помнила, как доехала до офиса Глеба. Наверное, на автопилоте.

Секретарша Леночка поднялась мне навстречу с таким видом, будто я собиралась ограбить офис.

— Вера Степановна, туда нельзя! У Глеба Борисовича важные переговоры, он строго-настрого приказал...

— Пошла вон.

Я даже не замедлила шаг. Просто толкнула дверь.

И мир раскололся на «до» и «после».

Я прожила с Глебом двадцать пять лет. Двадцать пять лет я знала каждую морщинку у его глаз, каждую интонацию, каждый жест. Но такого Глеба я не видела никогда.

Он стоял, вцепившись руками в край стола. Лицо красное, волосы взлохмачены, рубашка расстегнута до пояса. Он смотрел на меня так, будто я была привидением. Призраком из той жизни, которую он только что убил.

А на столе, на его проклятом дубовом столе, где в серебряной рамке улыбался наш сын, лежала женщина.

Она не просто лежала. Она возлежала. Молодая, холеная, с идеальной укладкой, которая каким-то чудом не рассыпалась даже в такой позе. Юбка задралась до пояса, чулки в сетку, дорогое белье. Она смотрела на меня с ленивым любопытством — так смотрят на таракана, случайно выползшего на свет.

— Вера, мать твою, ты с ума сошла?! — заорал Глеб, заслоняя собой этот балаган. — Лена, я сказал никого не пускать!

За моей спиной всхлипнула секретарша. А женщина на столе улыбнулась.

Медленно. С ленивым превосходством. Будто мы с Леной были не людьми, а досадной помехой, мухами, которые влетели не вовремя.

— Глеб, не кричи, — промурлыкала она, садясь и даже не пытаясь одернуть юбку. — Вера Степановна, вы извините, что так вышло. Мы просто немного увлеклись. У Глеба Борисовича такой напор, вы же знаете.

В ее голосе не было и тени смущения. Только превосходство. Только победная усмешка самки, которая знает, что сильнее.

Она смотрела на меня сверху вниз, хотя сидела на столе, а я стояла. И в этом взгляде читалось: «Ты старая, ты никто, ты проиграла».

Я сжала дверной косяк так, что ноготь на указательном пальце сломался. Острая боль вернула меня в реальность.

— Стас — выдохнула я.

— Что Стас? — Глеб даже не понял сначала. Он все еще пытался застегнуть рубашку дрожащими руками. — При чем тут Стас?

— Он разбился. На мотоцикле. Его увезли на скорой, — я смотрела прямо в глаза мужу. — Я звонила тебе сорок минут. Сорок минут, Глеб. Твой телефон был выключен.

До него дошло. Лицо вытянулось, стало серым.

— В какую больницу?

— Я не знаю. Я ничего не знаю. Я была на месте аварии и собирала его вещи, пока ты

Я перевела взгляд на девку. Она наконец слезла со стола и теперь поправляла задравшуюся юбку, но делала это так медленно, будто позировала для фотосессии.

— Собери свои вещи и убирайся, — сказала я ей. Голос звучал глухо, чужой голос.

— Конечно-конечно, — она застегнула молнию на боку и поправила волосы. — Вера Степановна, я понимаю, вам сейчас тяжело. Но вы не думайте, Глеб Борисович давно уже не ваш. Просто вы не хотели замечать.

— Заткнись, — рявкнул Глеб, но как-то неуверенно.

— А что такого? — она пожала плечами и подошла к нему, положила ладонь на грудь. — Мы уже год вместе. Ты обещал, что скажешь ей. Вот и говори.

Год. Год они вместе. А я, дура, думала, что у него кризис среднего возраста, что он просто много работает, что устал. Я оправдывала его ночные звонки, его командировки, его равнодушие.

Глеб отдернул ее руку, как будто обжегся.

— Убирайся, я сказал!

— Ладно-ладно, — она усмехнулась, взяла сумочку с подоконника и на прощание обернулась ко мне. — Вера Степановна, вы держитесь. Мужики любят помоложе. Это нормально. Главное — не устраивайте скандалов, не опускайтесь до этого.

И вышла. Просто вышла, цокая каблуками по мрамору, будто ничего не случилось.

В комнате повисла тишина. Глеб стоял посреди кабинета, держа в руках галстук, и смотрел на меня растерянно. Как нашкодивший мальчишка.

— Вера, это не то, совсем не то

— Заткнись.

Я произнесла это тихо, но он заткнулся.

— Сейчас мы едем искать сына. Ты садишься за руль и молча везешь меня по больницам. Если с ним что-то случится, Глеб, пока ты тут развлекался

Я не договорила. Ком встал поперек горла.

— А потом, — я выдохнула и посмотрела на него в упор, — ты подашь на развод. Если не ты, то я. Но лучше сделай это сам. Так будет честно. Хотя бы раз в жизни будь честным.

Я развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась, бросила взгляд на фотографию Стаса в рамке. Серебряная рамка, которую я покупала в подарок Глебу на годовщину. Наш сын, счастливый, смеющийся, обнимает отца.

— Вера, подожди! — Глеб застегивал рубашку на ходу, натягивал пиджак. — Вера, ну прости! Я дурак, я идиот, но Стас

— Стас — мой сын, — я даже не обернулась. — А ты теперь никто для меня.

Я вышла в приемную. Леночка сидела за своим столом, делая вид, что печатает. Щеки у нее горели, пальцы дрожали над клавиатурой.

— Лена, — сказала я почти спокойно. Она вздрогнула. — Если вы знали об этом, вы такая же мразь, как и он.

Я не стала ждать ответа. Пошла к лифту, и каждый шаг отдавался в висках глухой болью. В груди было пусто и холодно, будто вместо сердца теперь зияла черная дыра. На руках еще осталась кровь — я видела эти темные разводы на пальцах, въевшиеся под ногти. Кровь моего мальчика. Я терла пальцы, пытаясь стереть, но она будто присохла намертво.

Господи, только бы он выжил. Только бы я успела сказать ему, как сильно люблю. Только бы он открыл глаза.

Глеб догнал меня в лифте. Мы спускались в полной тишине. Он смотрел на дверь, я — на его отражение в зеркальной поверхности. Чужой человек. Совершенно чужой.

— В какую больницу едем? — спросил он, когда мы вышли на парковку.

— Я не знаю. Звони во все.

Я села в машину и захлопнула дверь. Руки тряслись так, что я даже не пыталась их унять. Просто сжала их в кулаки и спрятала под мышки, будто это могло помочь.

Глеб сел на водительское сиденье и начал обзванивать больницы.

Я слышала его голос где-то на периферии, но слова не складывались в смысл. Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали крупной дрожью, хотя я сжимала их так сильно, что ногти впивались в ладони.

Глеб что-то орал в трубку, требовал соединить с главврачом, угрожал, обещал проблемы. Я слушала его и думала: как странно. Еще утром я считала его опорой. Человеком, на которого можно положиться. А теперь он просто мужчина с трясущимися руками, который пытается исправить то, что уже не исправить.

Не исправить той сцены на столе. Не стереть из памяти улыбку той девки. Не вернуть час назад, когда я стояла на пустой дороге и смотрела, как сворачивает за угол скорая с моим сыном.

— Нашел! — Глеб резко обернулся ко мне. — Первая городская, реанимация. Тяжелый, но живой. Операция идет.

Я закрыла глаза. Слезы хлынули сами собой — горячие, соленые, злые. Я не всхлипывала, не рыдала. Просто сидела и плакала молча, размазывая слезы по щекам.

Глеб тронул меня за плечо:

— Вер, я все исправлю. Я уволю ее, порву все связи, мы начнем сначала

Я открыла глаза и посмотрела на его руку. На пальце блестело обручальное кольцо. Такое же, как у меня.

— Убери руку, — сказала я. — Ты опоздал. На двадцать пять лет опоздал. Поехали к сыну.

Он убрал руку. Завел машину. Мы выехали с парковки, и в зеркале заднего вида я видела, как из дверей офиса выходит та девка. Садится в красную иномарку, поправляя волосы.

Год. Целый год моей жизни, которую я не верну.

Но я верну себе все остальное. Я поклялась себе в этом. Я верну себе сына, верну себе имя, верну себе достоинство. А Глеб Борисович пусть катится к чертям. Со своей Леной, с этой стервой в красной машине, со всем своим враньем.

За окном проплывал город. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону, пили кофе на ходу. Мир не рухнул. Мир продолжал жить, пока мой мальчик лежал где-то на операционном столе, а врачи боролись за его жизнь.

Мы въехали во двор больницы. Я вышла из машины и пошла к двери, не оглядываясь. Белые стены, запах лекарств.

Позади осталась моя старая жизнь. Впереди была неизвестность. Я ещё не знала, какой она будет. Я не знала, выживет ли Стас, не знала, как жить дальше с этим грузом предательства и боли.

Глава 2.

Я сидела на пластиковом стуле в коридоре реанимации и смотрела на зеленую стену. Сколько прошло времени? Час или два? Я потеряла счет.

Где-то за этими дверями боролись за жизнь моего мальчика, а я сидела и смотрела на стену, потому что если закрыть глаза, я снова увижу ту девку на столе.

Глеб принес кофе. Поставил рядом, сел напротив.

— Вер, ну выпей хоть кофе.

Я молчала.

— Вер, я все понимаю. Я козел. Но давай сейчас не об этом. Стас главное.

Я перевела на него взгляд. Для сорока семи лет он выглядел отлично — подтянутый, ухоженный, седина только тронула виски, глаза все с той же хитринкой. Дорогой костюм сидел идеально, даже после всей этой суматохи. Мужик хоть куда. Двадцать пять лет назад я смотрела на него и думала: вот оно, счастье. А теперь смотрела и думала: кто ты, чужой человек?

— Ты спишь с ней год, — сказала я тихо. — Год, Глеб. Ты каждый день приходил домой, целовал меня в щеку, спрашивал, что на ужин, ложился в нашу постель. И все это время у тебя была она.

— Вер, я

— Не ври. Хотя бы сейчас не ври. Я не хочу слышать твое враньё. Я все видела своими глазами.

Он замолчал. Отвернулся к стене.

Время шло долго. Очень долго. Я сидела и смотрела на закрытую дверь. Глеб ходил взад-вперед, пил кофе из автомата, снова ходил, что-то говорил про то, что надо звонить знакомым, про то, что он все уладит.

Я молчала.

Наконец дверь открылась. Вышел уставший мужчина в зеленой хирургической форме — лицо серое, под глазами мешки. Наверное, тот самый, кто оперировал.

— Родственники Стаса? — спросил он, глядя куда-то поверх нас.

— Я мать, — вскочила я. — Как он?

Врач перевел на меня усталый взгляд, задержался на секунду, словно оценивая, выдержу ли я.

— Жить будет. Операция прошла успешно, но состояние тяжелое. Сейчас он спит, под наркозом. Мы сделали все, что могли.

Я выдохнула. Впервые за последние часы я выдохнула по-настоящему.

— Можно к нему? — спросила я, уже делая шаг к двери.

Врач покачал головой. Жестко, но без жестокости — так смотрят на детей, которым объясняют, что шоколадку прямо сейчас нельзя.

— Нет. Реанимация — не место для посещений. Тем более после такой операции. Ему нужен полный покой. Никаких посетителей, даже самых близких.

— Но я же мать! — вырвалось у меня. — Я тихо, я просто посижу рядом...

— Понимаю, — перебил он мягко, но твердо. — Очень хорошо понимаю. Но сейчас он под аппаратами, под постоянным наблюдением. Любое лишнее движение, любой звук, даже ваше присутствие — это нагрузка на организм. Ему нужно просто лежать и спать. Чем меньше раздражителей, тем быстрее пойдет восстановление.

Глеб шагнул вперед, встал рядом:

— Доктор, я отец. Может, хоть на минуту? Мы тихо...

Врач перевел взгляд на него. Усталый, спокойный, непробиваемый.

— Я сказал — нельзя. Никому. Поверьте, я понимаю ваше состояние. Но сейчас самое важное — чтобы он просто выжил и оклемался. А для этого ему нужен покой. Абсолютный.

Он помолчал секунду и добавил уже мягче:

— Если динамика будет положительной, через пару дней переведем его в обычную палату. Вот тогда и сможете сидеть рядом сколько захотите. Днем и ночью. А пока — только через стекло, если очень надо.

Я сглотнула ком в горле. Через стекло. Смотреть на своего ребенка через стекло, как в зоопарке.

— Где это стекло? — спросила я тихо.

Врач кивнул в сторону коридора:

— Третья дверь налево. Там окно в реанимационный зал. Сможете увидеть его. Но только издалека.

Я развернулась и пошла. Глеб двинулся за мной, но я даже не обернулась.

Стекло оказалось мутноватым, с легкой рябью — чтобы пациентов не беспокоил свет из коридора. Я прижалась лбом к холодной поверхности и всматривалась внутрь.

Там, в полумраке, среди пищащих приборов и переплетений проводов, лежал мой мальчик. Маленький, бледный, чужой в этом белом безмолвии. Рядом с ним сидела медсестра, что-то проверяла на мониторах, поправляла капельницу.

Я смотрела и не могла оторваться. Просто стояла и смотрела, как он дышит. Грудь поднималась и опускалась — значит, живой. Значит, дышит. Значит, есть надежда.

Сколько я так простояла — не помню. Минуты, часы. Время исчезло. Остался только этот ритм — вдох-выдох, вдох-выдох, и писк приборов за стеклом.

Глеб подошел сзади, встал за спиной. Молчал. Тоже смотрел.

— Вера, — сказал он наконец тихо. — Я все исправлю. Я найду деньги, я...

Я не обернулась. Не ответила. Только смотрела на сына и слушала, как дышит аппарат ИВЛ.

— Иди отсюда, Глеб, — сказала я тихо. — Иди. Мне нечего тебе сказать.

Он постоял еще минуту, потом развернулся и отошёл в сторону.

Я села на стул. Глеб сел рядом, попытался взять за руку. Я убрала руку.

— Не надо.

— Вер, ну сколько можно? Я признал, я виноват. Что мне сделать, чтобы ты простила?

— Развестись.

— Ты серьезно? Из-за одной ошибки?

Я посмотрела на него. В упор.

Мне хватило одного взгляда, чтобы увидеть: он правда не понимает. Для него это действительно просто «одна ошибка». Как будто он разбил чашку или забыл купить хлеб.

— Год, Глеб. Это не ошибка. Это выбор. Ты сделал его год назад. И делал каждую ночь, когда ложился ко мне в постель после нее. Так что не надо про ошибку.

— Вера... может, нам сходить к психологу? Я готов...

— А я нет, — сказала я уже подымаясь со стула — Я сама могу поставить тебе диагноз и мне для этого не нужны никакие психологи. «Хроническое обесценивание» с твоей стороны. Так что лечение бесполезно. Ампутация — единственный выход.

Я развернулась и пошла к выходу из отделения. Надо было выдохнуть и проветрить голову. Мне казалось, еще минута — и я задохнусь, от всего этого.

Я вышла на крыльцо и холодный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Перед глазами все еще стояла та картина: Глеб, прикрывающий собой голую девицу на столе, и эта тварь, которая лежала и улыбалась. Улыбалась мне, пока я стояла с кровью сына на руках.

Я оперлась о перила и попыталась сделать глубокий вдох, но дышать было тяжело.

Год. Она сказала — год. Целый год мой муж спал с этой девкой, дарил ей цветы, водил в рестораны, пока я сидела дома и ждала, когда у него закончится этот дурацкий "кризис среднего возраста". Я придумывала ему оправдания. Устал, перерабатывает, мужчинам в его возрасте нужна поддержка. Я жалела его, дура. Я кормила его ужинами, заказывала ему рубашки, покупала лекарства для его больной печени.

А он в это время...

Интересно, он говорил ей те же слова? "Любимая", "родная", "ты у меня самая лучшая"? Интересно, она знает, что у него язва и ему нельзя острое? Знает, что он храпит по ночам и ворочается? Знает, что боится летать на самолетах и терпеть не может манную кашу?

Или она знает его совсем другим? Тем Глебом, которым он был со мной двадцать пять лет назад, когда еще умел любить? Тем, который дарил цветы без повода и мог посреди ночи поехать за клубникой, потому что мне захотелось?

Я зажмурилась, пытаясь остановить этот поток. Не помогло. Теперь перед глазами стояла другая картина: Глеб с этой девицей под руку на каком-то корпоративе. Глеб, который представляет ее коллегам как "свою спутницу". Глеб, который целует ее при всех, не прячась.

А я? Я буду сидеть у постели сына, если он вообще выживет. Я буду одна.

— Господи, — выдохнула я в пустоту. — За что?

Никто не ответил. Только ветер трепал полы моего пальто и доносил из раскрытого окна больницы чей-то плач. Кто-то тоже терял сегодня свое счастье.

И тут я увидела, что у входа в больницу, стоял тот самый врач. Он курил, глядя в небо, и, кажется, вообще ни о чем не думал — просто смотрел в серое больничное небо и выпускал дым.

Я подошла ближе, оперлась о перила. На улице было холодно, но я даже не чувствовала. Пустота внутри согревала лучше всякой одежды.

— У вас сын сильный, — сказал он наконец. — Молодой организм. Выкарабкается. Я таких операций много провел, поверьте.

— Я знаю, — кивнула я. — Он всегда был бойцом. С детства.

— А вы держитесь, — он посмотрел на меня внимательно, с каким-то странным сочувствием. Не жалостью — именно сочувствием. — Матерям тут тяжелее всех. Отцы обычно бегают, суетятся, звонят, требуют. А матери просто сидят и ждут. Это самое страшное — ждать.

Я промолчала. Сказать было нечего. Он прав — ждать было невыносимо.

— Я Игорь Николаевич, — сказал он. — Но можно просто Игорь.

— Вера Степановна, но можно просто Вера,— сказала я, пытаясь улыбнуться— Спасибо вам, Игорь. За сына. За то, что вытащили.

Он покачал головой:

— Не за что. Это моя работа.

Я посмотрела на него. Вблизи он оказался симпатичным. Серые глаза, ранняя седина на висках, спокойные руки.

— У вас дети есть? — спросила я.

— Была дочь. Погибла пять лет назад. Авария.

Я замерла.

— Простите. Я не знала.

— Откуда вам это знать? — он пожал плечами. — Я поэтому в реанимации и работаю. Чтобы спасать. Других спасать.

Он затушил сигарету и ушел в больницу.

Я смотрела ему вслед, и внутри все переворачивалось.

Была дочь. Погибла. Пять лет назад.

А я сейчас здесь, с сыном в реанимации, и схожу с ума от страха его потерять. А он уже прошел это. Он уже потерял. И теперь каждый день заходит в операционную и спасает чужих детей. Спасает, потому что не смог спасти свою.

Господи, как люди это выдерживают?

Я опустилась на скамейку у входа, потому что ноги перестали держать. Холод пробирал до костей, но я не чувствовала. В голове была каша из мыслей, обрывков, картинок.

Я поднялась со скамейки и пошла в больницу. Внутри было пусто и холодно, но я знала, что это ненадолго. Скоро пустоту заполнит боль. А за болью придет злость. А за злостью — решение.

Я не знала еще, какое именно. Но знала точно: прежней Веры больше нет. Ту Веру, которая верила, ждала и прощала, они убили сегодня. За час, когда я стояла на пустой дороге с осколками под ногами, а мой муж занимался любовью со своей любовницей на столе рядом с фотографией сына.

Теперь это будет другая Вера. Какая — посмотрим.

Глава 3.

Я вернулась в отделение. Глеба в коридоре не было и мне было все равно где он.

Я села на свой стул. Села и уставилась в стену. Глаза щипало от усталости, тело ломило, но внутри было пусто. Абсолютная, звенящая пустота.

В голове не было мыслей. Совсем. Только белая стена перед глазами и тишина в ушах. Я даже не слышала, как мимо ходят медсестры, как где-то в конце коридора разговаривают люди, как работает телевизор в холле. Я просто сидела и смотрела.

Минут через десять (или через час? я потеряла счет времени) рядом со мной остановилась медсестра. Молоденькая, с добрым лицом и усталыми глазами.

— Вера Степановна, — сказала она тихо, присаживаясь на корточки рядом со мной, чтобы заглянуть в глаза. — Идите домой.

Я моргнула. Попыталась сфокусировать взгляд на ее лице.

— Что?

— Домой идите, — повторила она мягко, но настойчиво. — Сегодня уже ничего не изменится. Операция позади, он под наблюдением, врачи рядом. А вы тут сидите и просто убиваете себя.

— Я не могу уйти, — мой голос прозвучал хрипло, чужо. — А если он проснется? Если позовет?

— Не позовет, — медсестра покачала головой. — Он сейчас под хорошими препаратами, будет спать минимум до утра. А может, и дольше. Ему нужен сон, чтобы восстановиться.

Она взяла меня за руку — теплой, сухой ладонью.

— Послушайте меня, Вера Степановна. Я много такого видела. Матери, которые сутками сидят в коридоре, к утру сами в реанимацию попадают. Сердце сдает, давление скачет, нервы — в ноль. А сыну вашему завтра понадобится сильная мать. Которая сможет его поддержать, поговорить с врачами, решения принимать. А не труп с красными глазами, который от усталости падает.

Она говорила правильно. Все правильно говорила. Но внутри что-то отчаянно сопротивлялось — уйти, оставить его здесь одного, среди этих пищащих приборов и чужих людей.

— А вдруг...

— Никаких вдруг, — перебила она твердо. — Я лично буду рядом всю ночь. Если что-то изменится — я позвоню. Обещаю. Дайте мне свой телефон.

Я послушно продиктовала номер. Она записала в свой блокнот.

— Вот видите, — улыбнулась она. — Теперь вы на связи. А сами идите. Поешьте нормально, поспите, примите душ. Завтра вернетесь — и будете ему нужны.

Я смотрела на нее и вдруг поняла, что глаза у нее совсем молодые, но в них столько усталости и мудрости, сколько не у всякой старухи бывает. Сколько ей? Двадцать пять? Двадцать семь? А уже научилась говорить такие слова матерям в коридоре.

— Спасибо, — выдохнула я. — Как вас зовут?

— Света, — она улыбнулась шире. — Но вы не благодарите. Это моя работа. Идите, Вера Степановна. Правда идите. Я позвоню, если что.

Я поднялась. Ноги затекли, спина ныла, голова кружилась. Наверное, я действительно выглядела не лучше, чем те несчастные, которых привозят на скорой.

— Светлана, — сказала я на прощание. — Вы хорошая.

— Я знаю, — она усмехнулась. — Мне мама говорила.

Я пошла к выходу, но на полпути обернулась. Света уже сидела за своим постом, что-то писала в журнале. Обычная медсестра в обычной больнице, которая каждый день видит чужую боль и все равно остается человеком.

На улице было холодно. Ночь, звезды, тишина. Я стояла на крыльце и смотрела в небо, пытаясь найти хоть одну знакомую звезду. Не нашла. Но легче почему-то стало.

Стас жив. Врачи рядом. Завтра я вернусь.

Я стояла, сжимая в руках сумку, и смотрела на ночной город, не понимая, куда идти.

Глеб. Дома Глеб.

Эта мысль обожгла, как пощечина. Я одно знала точно: видеть его я не хочу. Не могу. Не сейчас.

В груди закипала знакомая, выматывающая боль. Если я войду в ту дверь, увижу его вещи, его лицо, вспомню, что еще вчера мы завтракали вместе... я сломаюсь. А ломаться нельзя. Стасу нужна сильная мать. Я должна держаться.

Я достала телефон. Экран светился в темноте, высвечивая список контактов. Глеб. Стас. Ленка. Ленка.

Палец замер над ее именем.

Лена. Моя лучшая подруга. Мы дружили с седьмого класса — это почти сорок лет, если подумать. Вместе красили губы перед дискотеками, вместе плакали из-за первой любви, вместе поступали в институты. Она держала мою руку, когда я рожала Стаса, а я держала ее, когда хоронили ее маму. Мы знали друг о друге все — ну или почти все.

Ленка никогда не задавала лишних вопросов. Не лезла в душу, если я не хотела говорить. Просто была рядом. И сейчас, когда мой мир разлетелся на осколки, мне нужно было именно это — просто быть рядом с тем, кому не надо ничего объяснять.

Я нажала вызов.

Она ответила после второго гудка — будто ждала.

— Вер? Ты чего так поздно? — голос сонный, сиплый, но уже встревоженный. — Что случилось?

— Лен, — выдохнула я, и голос дрогнул. — Я... можно я приеду?

Пауза. Секунда, две. А потом: