Изменил ведьме? Поздравляю, ты огурец! А мне достанется красавчик

Глава 1. Чтобы я огурцом стал

В тот день я собиралась окончательно поставить точку в истории с Кириллом. Формально мы расстались три недели назад; оставалось забрать документы и убедиться, что больше нам нечего делить. План был простой: вернуть ему дрель, забрать ключи от теплицы, выяснить, куда пропали два договора, и больше никогда не слышать фразу «Варюнь, ну ты же умная девочка».

Мне было двадцать девять. У меня имелись мастерская, кредит и достаточно опыта совместной жизни, чтобы не путать возвращение ключей с романтическим жестом.

С дрелью возникли трудности. Репа, бабушкина кошка, устроила в коробке с инструментами гнездо. На просьбу освободить имущество она ответила таким взглядом, каким обычно отвечают женщины, оплатившие ипотеку в одиночку.

— У тебя есть диван, — сообщила я ей.

Репа положила лапу на дрель.

— Ладно. Один-ноль.

В мастерской пахло пылью, льняным маслом и вчерашним чаем. Я сидела перед старой эмалированной вывеской «Ремонт счастья» и тонкой кистью восстанавливала букву «с», которую прежние владельцы почему-то считали необязательной. За работу обещали прилично заплатить. Правда, после банковского напоминания о кредите даже приличная сумма перестала казаться приличной. В письме меня просили «не терять позитивный настрой». Кредит умел быть позитивным за мой счёт.

В дверь постучали три раза. Только Нина стучала так, словно намеревалась войти с обыском, но сначала давала хозяевам возможность спрятать компромат.

— Ты одета? — спросила она, уже открывая дверь.

— Нет. Сижу в рабочем комбинезоне исключительно для того, чтобы портить тебе ожидания.

— Значит, пирог оставлю себе.

Она принесла квадратную коробку, два стакана кофе и выражение лица, с которым обычно приходят сообщать либо о смерти родственника, либо о резком повышении арендной платы. Я взяла кофе.

— Что на этот раз?

— Сначала поешь.

— То есть всё-таки арендная плата.

Нина поставила коробку на стол, отодвинула мои кисти и вытащила из кармана распечатку. На ней стояла печать Дома согласия, самого известного в Вереске учреждения по продаже обещаний. Официально там обеспечивали стабильность отношений и безопасность договоров. Неофициально там продавали чувство, будто мир не способен подложить тебе свинью, если подписать достаточно страниц.

— Участок бабушкиной теплицы указан как обеспечение по предварительному соглашению, — прочитала Нина. — Я хотела заказать там урожай мяты для пекарни и случайно увидела отметку в городском реестре.

— Не смешно.

— У меня лицо человека, который шутит?

— Когда ты объявила тыквенный чизкейк без тыквы, лицо было почти таким же.

Она повернула распечатку ко мне. Номер участка совпадал. Дата стояла за две недели до нашего с Кириллом расставания. А ведь именно тогда он уверял, что ищет способы избавить меня от долга за землю. Очень трогательно. Особенно если способ заключался в том, чтобы землю продать.

— Ты разрешала ему подписывать что-нибудь? — спросила Нина.

— Сделки — нет. После бабушкиной смерти у Кирилла была ограниченная доверенность: получать выписки, подавать технические заявления в реестр и оплачивать пошлины, пока я оформляла наследство. Продавать, сдавать или закладывать участок она не позволяла.

— Оригинал доверенности у него оставался?

— Один экземпляр. Я была уверена, что он давно лежит в нашей общей папке.

Нина постучала ногтем по распечатке.

— Тогда у них есть бумага, за которую они могли зацепиться. Вопрос в том, что именно Кирилл по ней оформил и имел ли право это делать.

Когда Кирилл жил со мной, я наивно считала, что совместная жизнь начинается с доверия. Он считал, что с совместного доступа к шкафчикам, банковским выпискам и нотариальной папке покойной бабушки. Три недели назад я обнаружила его переписку с женщиной, которая в собственном телефоне называла его «мой надёжный мужчина», а он её — «сладкая победа квартала». Ему удалось превратить измену в презентацию: мол, это всего лишь рабочее общение, а сердечки — элемент маркетинговой стратегии. Я предложила ему реализовать стратегию на улице. С тех пор он забирал вещи маленькими партиями и при каждой пытался объяснить, что я всё неверно поняла.

— У него мои бумаги, — сказала я. — Завтра принесу тебе договор на мяту. Сегодня буду добывать из него сведения.

— Добывай с адвокатом.

— У меня денег только на половину адвоката.

— Тогда бери половину, которая слушает.

Нина оставила мне пирог, пообещала позвонить вечером и ушла в свою пекарню. Я дочистила вывеску, закрыла мастерскую и пересекла двор до бабушкиной теплицы. У входа висела керамическая табличка «Последнее слово». Бабушка изготовила её сама. Когда я была маленькой, она говорила, что здесь произнесённое особенно хорошо слышно. Я думала, речь о соседке Тамаре Львовне, которая могла услышать шёпот через три стены и один работающий перфоратор.

Внутри теплицы было тепло, влажно и тесно. Плющ над дверью оплетал старую раму и тянулся к каждому входящему, как воспитанный в очень настойчивой семье ребёнок. На подоконниках зеленели свидетельские растения: неприхотливые кустики, которые могли подтвердить добровольно сказанные слова. В городе ими пользовались при заключении договоров. Я же до сегодняшнего дня считала их бабушкиной причудой.

Кирилл явился почти вовремя. На нём был песочный пиджак, белые кроссовки и выражение честного человека, вызванного в несправедливый суд. В руках он держал два пустых пакета.

— Варюнь, я ненадолго. Заберу свои коробки, и больше не буду тебя тревожить.

— Ты обещал это в прошлый четверг.

— Да ладно, я тогда за зарядкой возвращался.

— И позавчера за носками. По-моему, у тебя в мире самые самостоятельные носки.

Он скосил глаза на распечатку в моей руке.

— Опять счета? Я говорил, давай спокойно всё обсудим. Ты сразу закрываешься.

— Кирилл, у тебя там коробка с книгами и две рубашки. Забери. Потом объясни, почему на моём участке залог.

— Какой залог?

Я протянула ему лист. Он прочитал первую строку, вторую. На третьей натянул улыбку.

— Понимаю. Это черновая отметка, техническая. Я интересовался условиями, чтобы тебе помочь. Но ничего не подписывал.

— Тогда где оригиналы документов?

— Не помню. Ты у нас специалист по старым бумажкам.

У меня зачесались пальцы: захотелось запустить распечаткой ему в лицо. Вместо этого я аккуратно положила лист на стол. Бабушка всегда говорила, что злость лучше переносит керамика — по ней хотя бы видно трещину.

— Назови банк, Кирилл. И того, кто поставил печать.

— Ты что, меня допрашиваешь? Я столько для тебя сделал. Рекламу мастерской придумал, клиентов привёл…

— Одну клиентку. Ту, с которой ты потом поехал в гостиницу.

Он развёл руки и едва не сшиб горшок с базиликом.

— Опять ты за старое! Я пришёл за вещами. Мы же взрослые люди.

— Вот именно. Взрослые люди отвечают за подписи. Ты передал право на мою землю?

— Да нет же!

Плющ над дверью зашуршал. Я заметила тонкую зелёную нить, протянувшуюся от его губ к корням растения. Сначала решила, что мне мерещится из-за недосыпа. Нить натянулась так резко, что я вздрогнула.

— Если я хоть слово вру про теплицу, — торжественно объявил Кирилл, заметив, что я молчу, — пусть огурцом стану. Устраивает?

— Выбрал бы овощ поинтереснее.

— Варя, прекрати вести себя как ребёнок.

Он самодовольно рассмеялся. Зелёная нить пульсировала, словно живая. Я потянулась к ней. Под пальцами она оказалась упругой, влажной и совершенно настоящей.

— Что это за…

Нить соскочила с моего пальца.

Пиджак с хрустом сложился на пол. Рубашка обмякла. Кроссовки опустели. Я успела подумать, что Кирилл освоил какой-то особенно оскорбительный способ уйти от разговора, и тут из вороха одежды раздалось:

— Варя. Только спокойно.

Я посмотрела вниз.

Передо мной стоял огурец. Ростом чуть выше табуретки, с маленькими руками и ногами, светлыми полосками на боках и лицом, которое каким-то чудом оставалось лицом Кирилла. Особенно узнаваемы были обиженно поджатые губы.

— Найди зеркало, — потребовал он.

— Сейчас, — ответила я, хотя не могла пошевелиться.

— И адвоката.

Из-за стеллажа вышла Репа. Она понюхала пустой ботинок Кирилла, потерлась о него и, обнаружив новую зелёную игрушку, пригнулась к полу.

— Репа, нельзя!

Кошка прыгнула. Огурец завопил и спрятался за моей ногой. Я схватила Репу под мышку, а она всем телом выражала уверенность, что ей мешают ловить добычу.

— Почему он на меня смотрит? — прохрипел Кирилл.

— Она. И у неё есть основания. Ты не кормил её, когда обещал.

— Я требую немедленно сделать меня обратно!

— Я даже не знаю, как ты туда попал.

На моём запястье проступила тонкая чёрная жилка. Боль кольнула руку от локтя до пальцев. В ту же секунду над дверью, там, где раньше висел старый термометр, загорелась зелёная надпись: «СРОК ИСПРАВЛЕНИЯ — 28 ДНЕЙ».

Кирилл прочитал её вслух и сел прямо на подол собственного пиджака.

— Ну хорошо, — сказал он после долгой паузы. — А двадцать девять нельзя?

Первые десять минут я вела себя достаточно разумно для человека, который только что превратил бывшего в огурец. Закрыла теплицу, убрала Репу подальше от Кирилла, проверила, нет ли у него повреждений, и попыталась не смотреть на оставшиеся на полу кроссовки. Потом позвонила в городскую справочную службу и спросила, что делать при внезапной трансформации взрослого человека в овощ.

— Назовите вид овоща, — попросила оператор.

— Огурец.

— Свежий или маринованный?

— Вы издеваетесь?

— Нет, гражданка. У нас разные отделы. Свежие трансформации обслуживает Палата обещаний, законсервированные — отдел необратимых превращений при муниципальном архиве.

Я посмотрела на Кирилла. Он забрался на табуретку, прижимая к груди рукав от своего пиджака. На коричневом пятне от кофе, которое я когда-то просила вывести, он сидел как король на смятом троне.

— Свежий, — сказала я. — И очень разговорчивый.

— Тогда вам в Палату. Приём с девяти. Продукт не подвергать термической обработке.

— Он не продукт!

Оператор вздохнула.

— Простите, у нас стандартный скрипт. Пострадавшего не подвергать термической обработке. Так лучше?

— Лучше. А что мне делать до девяти?

— Обеспечить доступ к питьевой воде, уточнить срок узла и, если есть возможность, записать дословно исходное обещание. Ничего не подливать в землю, особенно уксус.

Кирилл застонал, услышав последнее слово. Я поблагодарила операторшу и положила трубку. Ненадолго в теплице стало тихо. За стеклом проезжал мусоровоз, кто-то стучал в соседнем дворе, Репа возмущалась из-за того, что её закрыли в мастерской. Мир не заметил появления в нём нового огурца.

— Я хочу адвоката, — сказал Кирилл.

— Утром начнём с Палаты и адвоката. А до тех пор из официальных рекомендаций у нас только вода, запись обещания и никакого уксуса.

— Я серьёзно, Варя. Ты применила ко мне незаконную магию.

— Я впервые в жизни увидела магию, которую применила, Кирилл. Если выяснится, что могу возвращать человеческий облик по желанию, тебе сообщу первым.

— А если не можешь?

Он спросил это без обычной насмешки. Маленькие руки сжали рукав. Впервые за день я увидела перед собой человека, которому действительно страшно.

— Тогда будем искать того, кто может, — ответила я. — Я не собираюсь оставлять тебя в таком виде.

— Даже после всего?

— Даже после всего. Но это не значит, что тебе разрешено снова решать за меня.

Он открыл рот, будто собирался возразить, но вместо этого посмотрел на надпись над дверью. Срок исправления мерцал бледно-зелёным. Кирилл соскочил с табуретки и подошёл ближе. Теперь разница в росте делала наши ссоры нелепыми: я привыкла, что он смотрел на меня сверху вниз, слегка наклоняя голову, будто объяснял ребёнку сложную вещь. Сейчас он вынужден был задирать подбородок.

— Двадцать восемь дней, — повторил он. — Почему именно столько?

— Если бы я знала, мы бы не говорили по телефону с отделом овощеводства.

— Справочная не предлагала позвонить врачу?

Я открыла телефон и поискала ближайшую медицинскую клинику. «Лечение магических последствий», «Реабилитация после неудачной клятвы», «Поддержка лиц в альтернативной биологической форме» — город предлагал множество услуг, у большинства были подозрительно высокие рейтинги и обещание стопроцентного результата. После пяти минут поиска я всё же позвонила в одну клинику. Администратор попросила внести аванс ещё до осмотра и заверить согласие на «любые необходимые формы коррекции». Я поблагодарила и отказалась.

— Почему? — возмутился Кирилл. — Они же могут помочь!

— Ты слышал условия? Любые формы коррекции. Если завтра они решат превратить тебя в тыкву, кто будет спорить?

— Я!

— Очень убедительный аргумент. Только сейчас ты не можешь дотянуться до дверной ручки.

Он отвернулся. Мне стало стыдно за последнюю фразу; страх не обязан делать человека добрым, но я не хотела превращать собственную власть в удовольствие. Я села на пол рядом с ним, чтобы разговаривать на одном уровне.

— Послушай. Я тоже боюсь. У меня болит рука. В теплице над дверью идёт обратный отсчёт, а я даже не знаю, как работает эта штука. Мы обратимся в Палату утром. Сейчас можно хотя бы не подписывать новые договоры, не читая их до конца.

Кирилл долго теребил подол рукава.

— Ты когда-нибудь думала, что мы вот так закончим? — спросил он.

— Нет. Я думала, ты уедешь на такси вместе со своими книгами. Максимум начнёшь присылать мне открытки со словами «мы должны поговорить».

— Я не хотел, чтобы всё так получилось.

— Я тоже. Но ты произнёс условие сам.

Он выдохнул и осторожно потрогал своё новое лицо.

— Мне кажется, у меня носа нет.

— Я вижу, — ответила я.

— И ты даже не удивляешься?

— Кирилл, у тебя теперь кожура. Я исчерпала запас удивления на ближайшую неделю.

Когда приехала Нина, я вынесла ей навстречу ключи от теплицы. Она увидела лежащий на крыльце пиджак и нахмурилась.

— Опять скандалили?

— Немного. Только теперь у нас возникла проблема необычного размера.

— Ты беременна?

— Нет!

Изнутри донеслось:

— Я требую уважения к своей личности!

Нина застыла.

— Варя. У тебя кто-то говорит из ящика с удобрением.

— Это Кирилл. Только лучше сначала войди.

Она вошла, посмотрела на бывшего и медленно присела на свободный стул. Нина много раз говорила, что всегда готова к странностям, но на самом деле имела в виду просроченную муку, капризных клиентов и Тамару Львовну с её еженедельными инициативами. Живой огурец оказался за пределами её профессиональной компетенции.

— Я сейчас скажу что-нибудь ужасное, — предупредила она.

— Сначала постарайся подумать, — попросила я.

— Он наконец стал тем, чем был весь последний год.

Кирилл возмутился столь громко, что Репа отозвалась из мастерской. Я закрыла лицо руками. Нина начала смеяться и никак не могла остановиться, хотя я видела, как она пытается. Её смех оказался заразительным. Через минуту я тоже смеялась, сидя на полу теплицы рядом с кучей одежды и страшным сроком, светящимся над головой.

— Простите, — сказала Нина, вытирая глаза. — Господи, простите. Я понимаю, это беда. Но если бы кто-то рассказал мне…

— Это беда? — обиженно переспросил Кирилл. — Для меня это трагедия! А для вас повод упражняться в остроумии.

— Ты прав, — сказала она и вдруг посерьёзнела. — Прости. С чего начнём?

Мы показали ей зелёную нить, срок и чёрную полоску на моей руке. Нина осмотрела растения, но не прикоснулась к ним без разрешения. Она помогла записать условие дословно на отдельный лист и сфотографировала надпись так, чтобы в кадре были часы. Потом предложила собрать Кириллу одежду и принести чистый контейнер. Когда он услышал про контейнер, снова всполошился.

— Никаких контейнеров!

— Тогда где ты собираешься ночевать? — спросила я. — На табуретке? Там Репа охотится.

Нина задумалась.

— У меня осталась большая корзина от подарочного набора. Она деревянная, дышащая. Положим туда полотенца. Сверху можно приделать сетку, чтобы кошка не добралась.

— Я не хомяк, — сказал Кирилл.

— Я поняла. Хомяк был бы благодарнее.

Мы нашли подходящую переноску среди вещей на антресоли и договорились оборудовать её без запирающей дверцы. Кирилл внимательно проверил, не помещается ли там вода, затем категорически отказался от предложенной подушечки с вышитой морковкой. На ней когда-то спала Репа, и я подозревала, что именно поэтому он не хотел её брать.

Нина ушла за хлебом и термосом, а я наконец подняла Кирилловы ботинки с пола теплицы. Они были тёплыми изнутри, хотя человека в них больше не было. От этой мелочи мне стало неожиданно не по себе. До превращения я мечтала, чтобы он исчез из моей жизни. Не буквально. Не так. Я поставила обувь на полку, сложила пиджак и решила не выбрасывать ничего, пока мы не разберёмся.

Кирилл подошёл к двери, где бледнела надпись. Я подняла его на подоконник, чтобы он мог прочесть буквы без риска попасть под ноги Репе. Он молча смотрел на срок. Потом спросил, как прошёл мой день до встречи с ним.

— Ты впервые интересуешься?

— Наверное.

Я рассказала про старую вывеску и Нинину распечатку, про долг за землю, который не исчезнет даже после решения проблемы с формой тела. Ожидала, что он снова начнёт говорить о черновиках, консультациях и пользе рекламы. Но он слушал до конца и лишь потом спросил, сколько я ещё должна банку.

— Достаточно, чтобы не иметь права на недорогую депрессию, — сказала я.

— Я попробую найти договор.

— Ты и так знаешь, где он был.

Кирилл посмотрел на свои маленькие руки.

— Да. Наверное, знаю.

Я не стала требовать продолжения немедленно. Ночь приближалась, в теплице остывал воздух, а возле двери по-прежнему светились двадцать восемь дней. Зелёная нить не исчезла. Мы выключили свет и перенесли всё необходимое в дом. Там Репа опять попыталась проверить новую переноску, и впервые за вечер Кирилл сказал ей спокойным голосом:

— Не надо. Мне сейчас страшно.

Кошка остановилась, понюхала сетку и улеглась рядом. Я смотрела на них и думала, что завтра придётся учиться не только магии. Придётся учиться говорить о страхе так, чтобы он не превращался в очередное чужое обязательство.

Глава 2. Овощу нужен паспорт

Вечером после превращения я не легла спать сразу. За стеной в гостиной Кирилл требовал отдельную комнату, а Репа проводила разведку на расстоянии двух шагов, которое считала безопасным до тех пор, пока объект не начинал двигаться. Я забаррикадировала дверцу кошачьей переноски коробкой с книгами и поставила рядом миску с водой.

— Это бесчеловечно, — сказал Кирилл.

— У меня нет второго спальника, подходящего мужчине с кожурой.

— Я говорил про кошку. Она на меня смотрит.

— У неё есть глаза. Бабушка брала её именно с ними.

Я проверила замок ещё раз. Неприятнее всего было то, что Кирилл звучал как человек, оказавшийся в беде. Не как бывший, который три недели назад с серьёзным лицом объяснял мою ревность недостатком самооценки. Обычный испуганный человек. От этой мысли злость никуда не исчезла, но стала тяжелее.

— Варя, — позвал он, когда я почти ушла. — Ты правда не знала, что такое можешь?

— Если бы знала, начала бы с коммунальных платежей. Представь квитанцию, которая сама превращается в уплаченный счёт.

Он не оценил. Я вернулась на кухню и достала бабушкин толстый блокнот. Между рецептами удобрений и списками покупок были вклеены листы с заголовками «Свидетели», «Отказы», «Ответственность». Бабушка писала так, будто разговаривала с кем-то через открытое окно: коротко, с поправками на полях и язвительными замечаниями о людях, которые мечтали переложить тяжесть своих слов на чужие плечи.

В одной записи я разобрала: «Нить видна не тому, кто прав. Тому, кто способен за неё взяться». Ни слова о том, что потом делать, если взялся. Конечно. Очень семейная традиция: передать внучке шкатулку с катастрофой, инструкцию от неё спрятать между рецептами маринованных кабачков.

Я набрала номер службы обещаний. Робот бодрым голосом сообщил, что консультации по последствиям слов доступны с девяти утра. Для экстренных случаев следовало нажать девятку. Я нажала. Робот попросил подтвердить, что жизни человека что-то угрожает. На кухне Кирилл возмутился, что вода «пахнет водопроводом». Я отказалась уточнять, насколько это угроза жизни.

Под утро раздался негромкий скрежет. Я пришла в гостиную и обнаружила, что Кирилл пытается крохотными ладонями подтащить коробку к дивану.

— Ты что делаешь?

— Возвращаю себе человеческое достоинство.

— Через книгу по электромонтажу?

— Здесь ступенька. Я собирался залезть на диван.

Я подняла его вместе с пледом. Он отстранился, смущённо натянув ткань на маленькие плечи. Умение Кирилла говорить убедительно всегда скрывало от меня странную вещь: ему ужасно не нравилось просить. Раньше вместо просьбы он устраивал презентацию. Теперь презентация не помогала взобраться на диван.

— Можно было позвать, — сказала я.

— Ты и так меня ненавидишь.

— Ненависть пока не мешает мне слышать.

Я поставила его на мягкую подушку. Он устроился на ней, не произнеся благодарности. Уже уходя, я услышала очень тихое «Варь». Обернулась. Он сделал вид, что собирается чихнуть.

Утром мне предстояло решить, как официально записывать в учреждениях человека, который ещё месяц назад оставлял на моём зеркале отпечатки дорогого крема для бритья, а теперь мог потеряться в продуктовой сумке. Я собрала папку с документами, паспорт Кирилла, его старую фотографию и удостоверение о праве собственности на теплицу. Никакого специального пакета для превращённых людей у меня не нашлось. И только по пути к двери я заметила, что Репа притащила свою любимую игрушку — плюшевую мышь — и положила перед переноской.

— Видишь, — сказала я Кириллу. — Она тоже считает, что тебе понадобятся развлечения.

— Убери эту пакость.

Но мышь он не оттолкнул.

Перед выходом Кирилл потребовал записать его в Палату обещаний под настоящим именем и запретить людям употреблять слово «салат» в его присутствии. Я предложила составить список из пяти наиболее травмирующих продуктов. Он обиделся и отказался завтракать.

Через десять минут заглянул в миску с водой, увидел своё отражение и объявил голодовку официальной.

Я посадила его в кошачью переноску, постелив чистое полотенце и сняв дверцу, чтобы он мог свободно выбраться. До Палаты было пятнадцать минут пешком. На третьей минуте Кирилл выяснил, что при маленьком росте мир пахнет совсем иначе, и потребовал духи.

— Ты пахнешь огурцом, — сказала я.

— Это унизительно.

— Я шесть месяцев встречалась с человеком, который рекламировал зубную пасту со вкусом коньяка. Поговорим об унижении позже.

У здания Палаты обещаний выстроилась очередь. Над дверью висел плакат: «Ваше слово — наша забота». Под ним кто-то дописал мелом: «Уберите руки от моего слова». Работник учреждения старательно стирал надпись, но мел оставался в трещинах штукатурки.

— Номер вопроса? — спросила девушка за стойкой, не поднимая глаз.

— Самопроизвольное превращение с участием ведьмы, — сказала я.

— Заполняйте сто девятую форму. Растение слева на стеллаж.

Кирилл высунулся из переноски.

— Я человек.

Девушка продолжила печатать.

— Человек с растительными признаками — туда же. Пожалуйста, не мешайте обслуживать очередь.

— Попробуй сама проснуться овощем, — возмутился он.

— Я на этой работе четвёртый год, — ответила она. — Вчера мужчина превратился в торговый автомат и потребовал сдачу со всех родственников. Следующий.

В бланке имелись графы «вид продукции», «способ хранения» и «предполагаемая урожайность». Я перечеркнула первые две. На третьей Кирилл лично вывел: «ОТНОШЕНИЯ К СЕЛЬСКОМУ ХОЗЯЙСТВУ НЕ ИМЕЮ».

— Вы подписали не там, — сказал мужчина за моей спиной.

Я обернулась. Он держал папку, небрежно перетянутую резинкой, и потрёпанную отвёртку вместо закладки. Высокий, с немного усталым лицом, без дорогих часов и без попытки улыбаться как победитель конкурса обаяния. На лацкане была серебряная булавка ревизора.

— Здесь человек пострадал, а вы советы раздаёте, — заступился Кирилл. — Помогите материально.

— Кто из вас пострадавший? — поинтересовался незнакомец.