Кофейня на краю пустоши
- -
- 100%
- +
Он угрожал сломать ей кисть, приказал уйти в крепость, оставил мазь и исчез. Для интереса фундамент сомнительный, а времени на мужчин с мечами, шрамами и привычкой появляться в темноте у неё всё равно не было.
– Ваш командор пьёт что-нибудь, кроме чужой крови и дисциплины? – спросила она.
Терин поперхнулся.
– Не говори так при сержанте.
– Значит, при самом командоре можно?
– При самом командоре лучше вообще дышать тише.
– Усталый человек.
Терин перестал улыбаться.
– Он не спит.
Вера отставила сковороду.
– Совсем?
– Почти. Говорят, раньше спал. До большого прорыва. Теперь, если закрывает глаза, то видит Мёртвые земли. Иногда слышно, как он ходит по стене всю ночь. Один. Даже когда дозор сменили.
Вера вспомнила его лицо у двери – не бесчувственное, а истощённое бессонницей до резких теней под скулами.
– Кошмары? – спросила она тихо.
Терин посмотрел на неё с испугом.
– Не спрашивай об этом.
– Я у тебя спрашиваю, а не у него.
– Всё равно. О нём так не говорят.
– Как?
– Как о человеке.
Оба замолчали. Вера медленно вытерла руки о фартук.
– А он кто?
Терин долго молчал. Потом сказал:
– Командор.
Этого ответа было достаточно, чтобы стало холоднее.
К вечеру Терин попросил кружку «с собой». Такого выражения в местном языке, кажется, не было, но он быстро понял смысл, когда Вера налила напиток в маленький глиняный кувшин с пробкой.
– Для кого? – спросила она.
– Для себя.
– Врёшь плохо.
Он покраснел.
– Командор спросил, где я взял утренний напиток.
Сердце ударило сильнее, и Вера рассердилась на себя.
– И ты сказал?
– Я же не самоубийца. Сказал, что в трактире.
– А он?
– Сказал: «В Чёрном пороге не бывает ничего хорошего». Потом забрал мою кружку.
– И?
Терин почесал нос.
– И велел принести ещё. Если ты не отравила меня специально.
Вера взяла кувшин и, ругая себя за ненужную старательность, вытерла горлышко, выбрала лучший из трёх сохранившихся и добавила молока ровно столько, чтобы смягчить горечь, не превратив напиток в сладкую воду.
– Передай, что это не бесплатная дегустация.
– Передам.
– И что в следующий раз пусть приходит сам, если у него есть претензии.
Терин побледнел.
– Это тоже передать?
Вера подумала.
– Нет. Это я сказала для себя. У тебя ещё вся жизнь впереди.
Терин ушёл. После заката рабочее упрямство уже не спасало от страха.
Днём ещё верилось, что порядок и работа победят всё. Ночью за ставнями шевелился снег, со стороны пустоши доносился длинный вздох, соль на пороге темнела пятнами. Вера проверяла засовы каждые полчаса и злилась на дрожь в руках.
Она сделала себе кружку жарницы без молока, крепкую, горькую до слёз.
Выпила у стойки.
– Нормально, – сказала пустому залу. – Бывало хуже.
Пустой зал, как обычно, вежливо промолчал.
Она собиралась закрыть кухонные ставни, когда снаружи послышались спокойные человеческие шаги.
Вера взяла нож, подумала и вооружилась ещё чугунной сковородой.
В дверь коротко стукнули один раз. Вера подошла.
– Кто?
– Каэль Рейвэн.
Вера закрыла глаза. Разумеется.
– Докажите.
Каэль помолчал.
– Ты спорила со мной у двери, которую хотела открыть мёртвому голосу. На тебе были неподходящие башмаки. Ты назвала меня человеком, который вломился через заднюю дверь и угрожает переломами.
– Убедительно.
– Откроешь?
– Думаю.
– Вера.
Имя, произнесённое его голосом, заставило её снять руку с засова и тут же вернуть обратно.
Мягкости в голосе не было – Каэль, вероятно, вообще не умел говорить мягко. Но приказа тоже не было: только усталость и едва заметная просьба.
Она сняла засов.
Он стоял на крыльце в снегу, без капюшона. Тёмные волосы намокли и прилипли к вискам. На плечах белела изморозь. Лицо было таким же закрытым, как в первую ночь, но под глазами лежали глубокие тени.
Он посмотрел на сковороду в её руке.
– Ожидала нападения?
– Всегда приятно быть готовой.
– Сковородой?
– Вы не видели, как я готовлю омлет.
Каэль вошёл. С его появлением теснее стало даже у пустых столов.
Дело было не в росте, хотя маленьким его не назовёшь. Опасность вошла вместе с ним и заняла привычное место. Каэль снял перчатки, осмотрел отмытую половину стойки, полки, очаг и ряд приведённых в порядок кружек.
– Ты осталась.
– Наблюдательный.
– Глупая.
– А вот с комплиментами надо работать.
Он положил на стойку монету. Не ту чёрную, от которой шёл холод. Обычную серебряную, с гербом крепости.
– То, что пил Терин.
Вера оставила турку на месте.
– У нас принято здороваться.
Он перевёл на неё взгляд.
– Здравствуй.
Простое приветствие далось ему с заметным усилием. Вера кивнула.
– Садитесь, командор.
– Каэль.
– Прошу прощения?
– Когда нет моих людей, Каэль.
Это была небольшая уступка, но от такого человека и её следовало заметить.
Она взяла турку.
– Крепкий?
– Да.
– С молоком?
– Нет.
– Сахар?
Он нахмурился, как при дурном донесении.
– Поняла. Чёрный, горький, чтобы соответствовал интерьеру души.
Каэль сел у дальнего конца стойки. Спиной к стене. Лицом к двери. Конечно.
Вера готовила медленнее, чем для возчика, и не стала искать этому объяснение. Растёрла обжаренную жарницу камнем, пересыпала в турку, залила водой. Огонь подхватил медь снизу; напиток темнел и поднимался.
Каэль следил за её руками с той сосредоточенностью, с какой, вероятно, наблюдал за дозором. Под этим взглядом Вера начала замечать собственные движения: хватку на ручке, большой палец у горячего края, прядь на щеке.
– Что? – спросила она, не выдержав.
– Ты не боишься огня.
– После банковских писем огонь кажется честным.
Он не спросил, что такое банк. Может, запомнил на потом.
Вера дважды подняла турку в тот миг, когда пена собиралась перелиться, затем налила напиток в кружку – без молока и сахара.
Каэль посмотрел на кружку, не прикасаясь.
– Что это?
– Почти кофе.
– Что такое кофе?
Вера опёрлась ладонями о стойку.
– В моём мире это напиток для людей, которые проснулись, но ещё не простили мир за необходимость жить дальше. Горький. Горячий. Иногда лучший повод не убить того, кто заговорил с тобой утром.
Каэль поднял кружку.
– Полезная вещь.
– Я тоже так считаю.
– Ещё это ритуал.
– Ритуал?
– Сесть. Обхватить чашку руками. Пять минут не спасать мир. Вспомнить, что у тебя есть тело, а не только обязанности.
Он отнёсся к предложению пяти минут покоя как к сомнительному приказу, но кружку не отодвинул.
– У нас за такие советы могут назначить в обоз.
– Прекрасно. Там, говорят, едят чаще.
Каэль сделал глоток и ничем не выдал впечатления.
Вера даже разозлилась. На первую чашку положено реагировать: морщиться, ругаться, просить молока, хотя бы делать вид, что понравилось. Каэль молча сделал второй глоток, медленнее, затем третий.
Плечи остались напряжёнными, зато пальцы перестали стискивать кружку в ожидании удара.
– Горько, – сказал он.
– Я уже слышала этот отзыв.
– Хорошо.
Только через мгновение Вера поняла: «хорошо» было отдельной оценкой.
Она отвернулась за тряпкой, скрывая улыбку. Радоваться одному слову человека, который выдавал похвалу как военный паёк, было неловко.
– У вас в крепости все такие разговорчивые? – спросила она.
– Нет.
– Вы самый весёлый?
– Да.
Вера покосилась на него. Каэль продолжал пить. Вероятно, он пошутил; понять это по его лицу было невозможно.
– Тогда мне страшно за остальных.
Он поставил кружку.
– Почему ты не ушла?
В вопросе слышалось раздражение человека, который видит рану и не понимает, зачем её оставляют открытой.
– А куда?
– В крепость.
– Чтобы стать лишней женщиной на чьей-то кухне?
– Чтобы жить.
– Жизнь и койка в безопасном месте – не всегда одно и то же.
– Здесь небезопасно.
– Я заметила. У меня рука сковороду уже сама ищет.
– Это не смешно.
– Нет, – согласилась Вера. – Но если я перестану шутить, придётся начать кричать. А я не уверена, что потом остановлюсь.
Каэль посмотрел на очаг и промолчал.
Огонь тихо ел поленья. Снаружи ветер тёрся о стены. Где-то наверху капала вода, оставляя на полу тёмное пятно, которое Вера мысленно внесла в список завтрашних проблем.
– У меня была кофейня, – сказала Вера. – Маленькая. Шесть столиков, стойка, окно на улицу, где по утрам все бежали, точно опаздывали на собственную казнь. Я думала: если хорошо работать, место обязательно выживет. Очень взрослая и очень глупая мысль.
– Она сгорела?
– Хуже. Обанкротилась.
Он явно не понял слово.
– Её забрали долги, – пояснила Вера. – Медленно. Без мечей. Это гораздо обиднее.
Каэль посмотрел на кружку.
– И ты решила открыть другую на границе смерти.
– Не решила. Но у меня здесь есть стойка, очаг и корм для ящеров, который можно продавать уставшим людям. Это уже больше, чем вчера.
– Ты упряма.
– Спасибо.
– Это не похвала.
– Поздно. Я уже приняла.
Уголок его рта едва заметно дрогнул. Вера увидела и решила не помогать ему отрицать случившееся.
Его рука лежала рядом с её пальцами. Вера взяла тряпку и зачем-то протёрла уже чистое дерево возле кружки.
Каэль проследил за этим движением, но промолчал, и неловкость от этого стала только заметнее.
Он допил. Поставил кружку на стойку.
– Сколько?
Вера назвала цену. Не завысила. Почти. Он положил две монеты.
– Сдача, – сказала она.
– Оставь.
– Я не беру милостыню.
– Это не милостыня.
– Тогда что?
– Плата за следующую чашку. Деловое объяснение согрело сильнее любой любезности.
– Следующая чашка не гарантирована, – сказала она.
– Я привык к негарантированному.
Он поднялся медленно, бережно перенося вес. Вера не поняла, мешала ему рана, бессонница или всё сразу.
– Каэль.
Он остановился у двери.
– У вас есть место, где вы спите?
Вопрос оказался личнее, чем она намеревалась, но отзывать его было поздно.
Черты Каэля застыли.
– Есть.
– Я спросила не это.
– Знаю.
Он открыл дверь. В зал ворвался холод.
– Ночью будет мороз, – сказал он. – Не гаси очаг.
– У меня мало дров.
– Уже нет.
Каэль ушёл, а Вера оставалась у двери, пока шаги не стихли. Затем закрыла засов, прислонилась лбом к дереву и выдохнула.
Через час к трактиру подъехали двое солдат. Молча сложили у стены связку сухих поленьев. Большую. Хорошую. Без плесени, без снега, без объяснений.
Терин, конечно, был среди них.
– Приказ? – спросила Вера, скрестив руки.
Он посмотрел куда угодно, только не на неё.
– Распоряжение хозяйственного двора.
– Так и называется?
– Теперь да.
Вера посмотрела на дрова, затем на дорогу, где давно исчез Каэль.
– Передай вашему хозяйственному двору, – сказала она, – что следующая чашка будет крепче.
Терин просиял.
– Я так и знал, что ты не испугаешься.
– Терин.
– Да?
– Я испугалась. Дрова всё равно надо занести.
Терин перестал улыбаться и серьёзно кивнул.
Вдвоём они перетаскали поленья под навес. Потом Вера закрыла дверь, подсыпала соль на порог и вернулась к стойке.
На стойке темнело влажное кольцо от кружки Каэля. Вера стёрла его пальцем.
Очаг тихо треснул. За крепостью дышали Мёртвые земли, а в трактире пахло дымом и жарницей. Для одного вечера этого было достаточно.
Глава 6. Правила дома
Утро началось с того, что у Веры украли ложку.
Не золото и не фамильная реликвия, пережившая три поколения и один развод, а обычная деревянная ложка из ящика под стойкой. Вера отмыла её песком, кипятком и таким количеством злости, что ложкой можно было размешивать бетон.
Вера обнаружила пропажу после третьей порции серой каши, которую продала двум возчикам и одному стражнику с лицом человека, проигравшего спор судьбе.
– Ложка, – сказала она.
Стражник остановил кружку у самого рта.
– Что?
– Ложка. Была. Теперь нет.
Возчики одновременно посмотрели на свои руки, будто ложка могла оказаться там без их участия.
– Госпожа, – начал один, бородатый, с носом, когда-то сломанным и плохо собранным обратно. – Тут места такие. Вещи пропадают.
– Угу. Особенно если у вещей появляются ноги и грязные пальцы.
– Вы на что намекаете?
– Я не намекаю. Я смотрю на карман вашего приятеля, из которого торчит ручка.
Второй возчик покраснел мгновенно; за исправное кровообращение его можно было похвалить.
Он достал ложку.
– Я думал, она ничья.
Вера взяла её двумя пальцами.
– Она была в каше. Это обычно признак принадлежности.
Стражник хрюкнул в кружку. Бородатый возчик пихнул приятеля локтем. Тот положил на стойку медную монету.
– За ложку.
– За ложку, за кашу и за оскорбление моего интеллекта.
– А это сколько?
– Ещё одну монету и больше так не делать.
Он заплатил. Через десять минут Вера достала кусок старой доски, мел и написала:
ПРАВИЛА ДОМА: 1. Горячее питьё оплачивается до споров. 2. Ложки не уходят гулять. 3. Кровь на полу оплачивается отдельно.
Она повесила доску над стойкой, отступила на шаг и осталась довольна.
Уже повесив доску, Вера машинально добавила мелкой строкой: «Кто сел у огня, называет имя».
К клиентам эта строка относилась меньше, чем к самому дому. Раз ему предстояло спорить с голосами мёртвых, пусть учится запоминать голоса живых.
Трактир, пока ещё упрямо называемый всеми «Чёрным порогом», начал жить.
Уют здесь не имел ничего общего с журнальными пледами, свечами и глянцевыми кружками у дождливого окна. Его приходилось вычищать из щелей вместе с грязью. Он складывался из сухих дров, кипятка без ржавого привкуса, отмытой лавки и пяти минут, когда за столом можно не держать ладонь на ноже.
К полудню пришла Лисса.
Сначала Вера приняла её за мальчишку: короткая куртка, сапоги с обмотками, капюшон до носа. Девушка подняла голову – лет двадцать пять, узкое лицо, тёмные глаза, волосы под платком. Красивой её назвали бы не все, зато в каждом движении чувствовалась выносливость.
Лисса остановилась у порога и оглядела зал.
– Слух правда?
– Смотря какой. Если про ведьму с котлом – пока нет котла.
– Про работу.
Вера вытерла руки о передник.
– А кто сказал?
– Мирра. Она сказала: у чужачки руки отвалятся, если ей никто не поможет, а тогда некому будет варить горькую дрянь для солдат.
– Это была рекомендация?
– У Мирры все рекомендации так звучат.
Вера посмотрела на девушку внимательнее.
– Что умеешь?
– Считать.
– Уже редкость.
– Мыть. Носить воду. Резать овощи. Не лезть с вопросами.
– Последнее подозрительно.
– Могу лезть, если платят больше.
Вера усмехнулась.
– Плачу едой, частью выручки и правом ночевать там, где тебя не гонят.
Лисса чуть приподняла подбородок.
– А кто сказал, что меня гонят?
– Никто. У тебя лицо человека, который сам ушёл раньше, чем ему указали на дверь.
Лисса прищурилась. Вера спокойно выдержала проверку. За годы у стойки она научилась узнавать людей, которые заходят не за напитком, а за передышкой. В старой кофейне такие садились у окна, долго выбирали самый дешёвый чай и вздрагивали от звонка телефона.
– У меня нет лишней кровати, – сказала Вера. – Но есть лавка у очага. Тёплая. Иногда.
Лисса прочитала доску с правилами и покосилась на очаг.
– Ложки правда крадут?
– Уже одна жертва.
– Тогда надо привязать к стойке.
– Ложки?
– Солдат.
Вера решила, что девушка ей нравится.
К вечеру Лисса успела вымыть три ведра посуды, отругать двух клиентов за грязные сапоги, найти под лестницей мешок сухого лука и сообщить Вере, что прежний хозяин трактира умер не от проклятия, а от глупости.
– Одно другому не мешает, – сказала Вера, разбирая старые кружки.
– Он пускал всех после заката. Даже тех, кто стучал голосом его жены.
Вера перестала перебирать кружки. Лисса заметила.
– Вам никто не сказал?
– Здесь все говорят загадками, а потом удивляются, что я не понимаю правил.
Девушка опустила голос.
– После заката открывают лишь тому, кого видят глазами. Голос, плач и просьба ничего не доказывают. Пока дом держится, Мёртвые земли не войдут без приглашения. Зато просить они умеют.
По спине Веры прошёл озноб. Вчера за дверью голос её матери просил открыть.
Это говорил не мамин голос. Мама даже во время долгой болезни не становилась жалобной, а перед смертью велела не покупать «жуткие розы в целлофане», потому что от них «палатой пахнет ещё сильнее». Существо за дверью ошиблось в ней – или знало правду, но выбрало не ту интонацию.
– А если открыть? – спросила Вера.
Лисса выжала тряпку.
– Тогда утром пол моют другие.
– Потрясающе. – Вера посмотрела на доску, подумала и приписала четвёртый пункт:
4. После заката дверь открывает только хозяйка. Лисса подошла, прочитала.
– Плохое правило.
– Почему?
– Хозяйку тоже можно обмануть.
– Можно. Но если умру, хотя бы сама буду виновата.
– У вас странный подход к безопасности.
– У меня был бизнес в кризис. Это почти то же самое.
К ночи в трактире осталось трое.
Лисса уснула на лавке у очага под старым одеялом. Сай, десятилетний молчаливый мальчик, пришёл за водой и остался за миску похлёбки; теперь он дремал у стены, обняв ведро. На вопросы отвечал жестами и таким взрослым недоверием, что Вера отступила: накормила, дала старый платок вместо шарфа и больше не расспрашивала.
За окнами темнело.
В этом мире тьма была другой. В городе даже позднюю улицу подсвечивали вывески, окна, фонари и красный огонёк сигнализации напротив. Здесь после заката исчезали не только предметы, но и привычное ощущение расстояния: за ставнями могло находиться что угодно, вплотную к стене.
Она закрыла ставни, проверила засов и поставила на стойку последний на сегодня кувшин с горячей водой.
Стук в дверь раздался через полчаса.
Лисса проснулась мгновенно. Сай без звука открыл глаза и прижал ведро к груди.
Вера взяла кочергу.
– Кто?
– Свои, – ответил мужской голос.
Лисса выдохнула.
– Это Бран.
– Какой ещё Бран?
– Ветеран. Однорукий. Ругается больше, чем платит.
– Рекомендация всё лучше и лучше.
Вера подошла к маленькому смотровому окошку. Снаружи стоял широкоплечий мужчина с густой седой бородой и пустым правым рукавом, заколотым у плеча. Живой. Мокрый. Злой. Она открыла.
Бран вошёл, стряхнул снег с сапог, посмотрел на кочергу в её руке.
– Этим против тени?
– Против должников.
– Тогда годится.
Он сел у очага, не спрашивая, можно ли. Вера подала ему кружку с настоем жарницы. Он понюхал.
– Это та дрянь, от которой мальчишки сегодня бегают, как крысы после зерна?
– Если не нравится, могу дать кипяток и моральную поддержку.
– Кипяток оставь врагам.
Он выпил, поморщился, потом кивнул.
– Ещё.
– Сначала оплатите.
– Я воевал за эту крепость двадцать лет.
– Поздравляю. Ложка стоит отдельно.
Бран уставился на неё, а затем расхохотался – громко, хрипло, непривычно для самого себя. Лисса отвернулась к окну, пряча улыбку; Сай смотрел на ветерана с восхищением и опаской.
– Ну, чужачка, – сказал ветеран, вытирая глаз тыльной стороной ладони, – если Рейвэн тебя ещё не выгнал, то теперь уже поздно.
– Почему?
– Потому что солдаты нашли место, где им хамят за деньги. От такого не отказываются.
Вера налила ему вторую кружку. Дверь открылась спустя ещё час.
Ещё через час дверь открылась без стука. Вера узнала вошедшего по порыву холода раньше, чем повернулась: Каэль.
Он снял капюшон. Снег на висках растаял в капли, а бессонница глубже обозначила скулы и тени под глазами.
Бран перестал улыбаться, Лисса поднялась, Сай исчез под столом с отработанной быстротой.
Каэль посмотрел на Брана.
– Тебя сегодня не было в списке патруля.
– Так я и не патрулирую, командор. Я пью.
– Вижу.
– Это пока не запрещено.
– Пока.
Бран хмыкнул, но спорить не стал. Каэль перевёл взгляд на Веру.
– Почему дверь открыта после заката?
– Потому что я посмотрела в окно и увидела живого человека.
– Вы уверены, что сможете отличить?
– Нет. Но если я буду открывать только тем, кого вы лично одобрили, придётся повесить вас рядом с засовом.
Бран закашлялся в кружку, а Лисса закрыла глаза, мысленно прощаясь с новой работой.
Каэль медленно подошёл к стойке.
Когда Каэль подошёл к стойке, свободного места в зале словно убавилось. Рост и оружие были лишь частью причины. Он привык занимать пространство без суеты и извинений – так же, как крепостная стена занимает землю.
– У вас появились правила, – сказал он, глядя на доску.
– Дом без правил превращается в вокзал.
– Что такое вокзал?
– Место, где всем надо куда-то, но никто не счастлив.
Он прочитал все четыре пункта, задержавшись на третьем и особенно на четвёртом.
– После заката дверь открывает только хозяйка, – произнёс он.
– Да.
– Пятое правило: после заката дверь не открывают без моего знака.
– Нет.
Лисса едва слышно втянула воздух. Каэль посмотрел на Веру.
– Нет?
– Нет.
– Вы не поняли.
– Поняла. Вы хотите командовать моей дверью.
– Я хочу, чтобы утром вы были живы.
– Прекрасное желание. Но дверь моя.
– Трактир стоит на земле крепости.
– Тогда присылайте счёт за аренду.
– Это не игра.
– А я не играю.
Их разделяла стойка с мокрой тряпкой и глиняной кружкой. За ней Вера удерживала право распоряжаться единственным местом, которое успела назвать своим; перед ней стоял человек, привыкший выражать заботу приказами.
Каэль наклонился чуть ближе.
– Мёртвые земли не спрашивают, чья дверь.
– Зато вы спрашиваете слишком редко.
Каэль едва заметно дёрнул бровью: слова попали туда, где он не ожидал удара.
Бран вдруг поднялся.
– Пойду я.
– Сидеть, – сказал Каэль.
Бран сел. Вера взяла чистую кружку, потому что руки требовали действия, пока язык не наделал беды похуже.
– Пить будете?
– Нет.
– Тогда зачем пришли?
– Проверить.
– Меня?
– Место.
– И как место?
Каэль оглядел зал. Лиссу у очага. Сая под столом, откуда виднелись только глаза. Брана с кружкой. Чистые столы. Доску с правилами.
– Шумное, – сказал он.
– Это называется живое.
Он глянул на неё.
– Здесь это временное состояние.
Злость тяжело разгорелась в груди.
– Тогда садитесь, командор. Пока временно.
Несколько секунд Каэль смотрел на неё, затем снял перчатки. Лисса поспешно отвернулась, Бран изучал дно кружки. Вера занялась напитком, не желая признавать, что простой жест изменил настроение всего зала.
Она приготовила напиток.
С каждым разом выходило лучше: после обжарки жарнице нужно было остыть, помол требовался крупный, кипение портило вкус. Соль – на кончике ножа, молоко – по возможности. Для Каэля без синего сахара, купленного утром у старухи по цене, которую Вера уже ненавидела.
Каэль взял кружку, задев кончики её пальцев. Оба заметили прикосновение; он лишь спокойнее перехватил глину.
– У вас правило про кровь, – сказал он, переводя взгляд на доску.
– Да.
– Часто приходится применять?
– Пока только профилактически.
– Добавьте пятое.
– Вы настойчивы.
– Оружие сдавать у двери.
Бран возмутился:
– Командор!
– Не моё, – сказал Каэль, не глядя на него. – Их.
Вера усмехнулась.
– Вы правда думаете, что люди на границе с Мёртвыми землями оставят оружие у двери?
– Нет. Но если правило будет написано, они хотя бы начнут чувствовать вину, когда пронесут нож.
– Вы верите в силу вины?
– Я ею командую.
Ответ прозвучал сухо и непривычно честно.
Вера внимательнее рассмотрела тени под глазами, прямую спину и побелевшие от холода губы.
Она дописала на доске:
5. Ножи на стол не класть, если не собираетесь резать хлеб.
– Компромисс, – сказала она.
Каэль прочитал, сделал глоток и ничего не сказал.
– Что? – спросила Вера.
– Ничего.
– У вас лицо «ничего» не умеет.
Бран снова закашлялся. Каэль медленно поставил кружку.