Наложница для Кощея: Смерть на двоих
- -
- 100%
- +
– Это скучная история.
– Скучные истории не заканчиваются в спальне бессмертного.
– Моя ещё не закончилась.
– Вот поэтому я и спрашиваю.
Я молчала.
Лисавка не торопила. Она умела ждать так, как ждут звери у норы: терпеливо, почти лениво, но без малейшего сомнения, что добыча выйдет.
– Мне было двенадцать, когда меня отправили ко двору, – сказала я наконец. – После спора из-за западных пастбищ. Князь взял меня как залог мира. Отец сказал, что это честь. Я поняла, что это клетка, только позже.
– Княжеский двор был плох?
– Нет. В этом и беда. Плохие места проще ненавидеть.
Я помнила белые стены, тёплые залы, учителей, которые били указкой по пальцам только по правилам. Помнила, как княгиня улыбалась мне при гостях и забывала имя, когда гости уходили. Помнила сыновей бояр, которые делали ставки, заговорю ли я первой. Я не говорила.
Потом появилась Марена.
Старая отравительница с мягкими руками и голосом, в котором всегда слышалась усмешка.
Она сказала: «Если тебя держат залогом, стань таким залогом, который страшно трогать».
И научила меня.
Травам. Порошкам. Тому, как смотреть в глаза мужчине, который думает, что ты беззащитна, и выбирать, в какой кубок подсыпать смерть. Тому, как улыбаться, когда тебя используют, и использовать в ответ.
– Потом замёрз Волотск, – сказала я. – Мне сообщили через месяц. Сухо. «Ваш отец пал жертвой северного колдовства. Ваш брат, вероятно, тоже». Вероятно. Хорошее слово. В нём можно похоронить кого угодно, не пачкая рук.
Лисавка больше не шутила.
– А потом совет вспомнил о тебе.
– Потом совет сказал, что есть способ всё исправить. Кощей требует дань. Среди дани может быть девушка с доступом к его телу. У девушки может быть яд. Если она смела, княжество будет спасено. Если умрёт, её имя запишут в летописи.
– Записали бы?
Я посмотрела на неё.
– Нет.
Она кивнула, будто именно это и хотела услышать.
Мы пошли дальше.
Южное крыло оказалось больше, чем казалось. В нём были комнаты для девушек, мастерские, прачечная, малая лечебница, кладовые с тканями, класс, где старик с прозрачными руками учил трёх детей читать по костяным табличкам. Дети были разные. Один с человеческим лицом и козьими копытцами. Вторая – совсем обычная, если не считать инея на ресницах. Третий видел меня и тут же спрятался под стол.
– Откуда они?
– Замок подбирает потерянных, – сказала Лисавка.
– Замок?
– Иногда государь. Иногда волки. Иногда дверь открывается сама, а на пороге кто-то сидит и орёт так громко, что даже мёртвые жалуются.
– И Кощей оставляет их?
– Если живые не хотят, мёртвые заберут.
Она сказала это просто.
Как Старуха Соль ставила суп.
Факт.
Мы прошли через малый дворик под стеклянной крышей. Там росло сухое дерево с серебряными листьями. На ветках висели маленькие колокольчики. Каждый звенел сам по себе, хотя ветра не было.
– Не трогай, – предупредила Лисавка.
– Что будет?
– Узнаешь, кто сейчас думает о твоей смерти.
Я отдёрнула руку.
– Их будет много?
– Колокольчиков не хватит.
В конце дворика была дверь.
Низкая. Железная. На ней тот же знак: игла в круге.
Я остановилась.
Воздух возле двери был другим. Более плотным. Тёплым и холодным сразу. Из-за неё не слышалось ничего, но молчание там было не пустым. Оно стояло, прижавшись к замку с другой стороны.
– Куда это?
Лисавка не ответила.
Я подошла ближе.
Шпилька в волосах нагрелась.
Не как в тронном зале. Сильнее.
– Мирослава, – сказала Лисавка.
Впервые без насмешки.
Я коснулась двери.
И услышала брата.
– Мира.
Колени стали слабыми.
– Ладан?
– Мира, холодно.
Я прижалась ладонью к железу. Оно обожгло.
– Где ты?
– Он держит нас.
Голос дрожал. Совсем как в детстве, когда Ладан пытался не плакать после падения с крыши.
– Кто?
– Кощей.
Я опустила ресницы.
– Ты жив?
– Найди дверь. Открой. Пожалуйста.
Лисавка схватила меня за плечо и оттащила.
Я развернулась, ударила её по руке.
– Не трогай!
Она оскалилась. Теперь в ней не было ничего от рыжей служанки. Только зубы, глаза, хищная злость.
– Это не твой брат.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что твой брат спит под льдом, а за этой дверью не спят.
Дверь дрогнула.
Один раз.
Потом второй.
С той стороны кто-то приложил ладонь.
На железе проступили пальцы. Маленькие. Детские.
– Мира, – прошептал голос. – Ты же обещала меня забрать.
Я не помнила, как вынула нож.
Лисавка встала между мной и дверью.
– Убери.
– Отойди.
– Нет.
– Я сказала, отойди!
Колокольчики на дереве зазвенели все сразу.
Дворик наполнился тонким, бешеным звоном. Дети в классе закричали. Где-то завыл волк. Железная дверь покрылась инеем, хотя воздух вокруг неё стал горячим.
И тогда за моей спиной прозвучал голос Кощея:
– Довольно.
Одно слово.
Колокольчики смолкли.
Дверь перестала дрожать.
Пальцы на железе растаяли.
Я обернулась.
Кощей стоял под аркой. Серый, холодный, безоружный на вид. Но весь дворик вдруг стал его рукой. Его взгляд прошёл по Лисавке, по ножу в моей ладони, по двери.
Потом остановился на мне.
– Ты знала, что к ней нельзя подходить.
Это он сказал Лисавке.
Она опустила голову.
– Она услышала голос.
– Все слышат голос.
– Не все слышат брата.
Кощей посмотрел на дверь.
На миг на его лице появилось что-то, чего я не поняла. Не страх. Не боль. Скорее память о боли, которую он давно запретил себе чувствовать.
– Уйди, – сказал он Лисавке.
– Государь…
– Уйди.
Она ушла, бросив на меня быстрый взгляд. Злой. Предупреждающий. Почти испуганный.
Мы остались вдвоём у железной двери.
Я держала нож так крепко, что пальцы онемели.
– Это был он, – сказала я.
– Нет.
– Вы не знаете.
– Знаю.
– Потому что всё знаете?
– Потому что я слышу эту дверь тысячу лет.
Я шагнула к нему.
– Что за ней?
– То, что надевает лица любимых.
– Мор.
– Его край.
– Вы держите там моего брата?
– Я держу его оттуда.
– Ложь.
– Да, – сказал он устало. – Но опять не сейчас.
Я ударила его ножом.
Не в сердце. Не в горло. В бок, где между рёбрами и поясом ткань лежала без рунной защиты.
Он поймал мою руку.
Конечно.
Но на этот раз я ударила левой.
Булавка из рукава вошла ему под запястье.
Неглубоко.
Достаточно, чтобы выступила кровь.
Кощей посмотрел на булавку.
Потом на меня.
И в его глазах впервые вспыхнуло нечто горячее.
– Лучше, – сказал он.
Я попыталась вырваться.
Он не отпустил.
– Вы поймали меня, – выдохнула я.
– Да.
– Значит, теперь ваша цена?
Мои слова должны были звучать как вызов. Они прозвучали едва слышно.
Его взгляд опустился к моей руке, потом к лицу. Между нами стояла железная дверь, голоса за ней, ложь, правда, кровь на его запястье и моё дыхание, которое никак не хотело стать ровным.
– Нет, – сказал он.
Я моргнула.
– Почему?
Он вынул булавку из своей кожи. Кровь сразу почернела и исчезла под руной.
– Потому что попытка была не против меня. Она была против боли.
– Удобно меня оправдывать.
– Ненавижу удобство.
– Тогда что будет?
Он подошёл ближе.
Я не отступила.
– Ты выучишь замок, Мирослава. Его двери. Его ложь. Его голоса. И когда в следующий раз услышишь брата, ты не побежишь открывать то, что сожрёт его первым.
– А если я не поверю?
– Тогда умрёшь не одна ты.
Это был удар.
Прямой. Без красоты.
Я медленно опустила нож.
За дверью кто-то заплакал детским голосом.
На миг я перестала смотреть.
Кощей стоял рядом. Слишком рядом. Не касался.
От этого стало хуже.
– Он знал мой голос, – сказала я.
– Мор всегда начинает с правды.
– А потом?
– Потом просит открыть.
Я открыла глаза.
– Отведите меня к брату.
– Нет.
– Кощей.
Его имя снова стало ключом между зубов.
Он почти дрогнул.
Почти.
– Не сегодня.
– Когда?
– Когда будешь готова увидеть его и не поверить каждому слову, которое скажет его лицо.
Я хотела возразить.
Не смогла.
Потому что за дверью голос Ладана вдруг изменился. На миг стал ниже. Старше. Чужим.
И тихо рассмеялся.
Кощей закрыл глаза, будто этот смех прошёл по старому шраму.
Потом поднял руку и коснулся двери двумя пальцами.
Руны на его коже вспыхнули.
Железо завизжало.
Не громко. Внутри костей.
Голос за дверью оборвался.
Кощей опустил руку.
На его запястье остался чёрный след от моей булавки.
– Южное крыло на сегодня закончено, – сказал он.
– Приказываете?
– Предлагаю, пока ещё могу говорить мягко.
– А если я откажусь?
Он встретил мой взгляд.
– Тогда я понесу тебя.
В другое время я бы ответила сразу.
Сейчас сил не было.
Я прошла мимо него к арке. На пороге остановилась.
– Кощей.
– Да.
– Если вы лжёте о моём брате, я найду способ убить вас так, что даже сказки забудут ваше имя.
Он не обернулся.
– Если я лгу о твоём брате, я сам дам тебе нож.
Я ушла.
В коридоре пахло хлебом, травами и живыми людьми. От этого хотелось разбить что-нибудь.
Лисавка ждала у поворота. Делала вид, что не ждала.
– Жива? – спросила она.
– Ты сегодня уже спрашивала.
– Здесь это быстро меняется.
Мы пошли обратно молча.
У общей комнаты Милана подняла голову. Я не остановилась. Не смогла бы сейчас быть чьей-то надеждой. У меня самой она трескалась под пальцами.
Когда мы поднялись в северное крыло, Лисавка вдруг сказала:
– Аптекарская за третьей башней. Ключ у Воронца. Он спит стоя после полуночи, но слышит левой стороной лучше, чем правой. Если хочешь украсть яд, иди справа.
Я посмотрела на неё.
– Почему теперь?
Она не улыбалась.
– Потому что ты услышала дверь и не открыла.
– Меня остановили.
– Но нож ты опустила сама.
Она ушла, оставив меня у двери моих покоев.
Я вошла.
На столе лежала новая булавка.
Чёрная. Тонкая. Острая.
И записка без подписи:
«Левая рука быстрее. Не забывай».
Я сжала булавку в ладони.
За окном белый туман медленно прижимался к стеклу.
И где-то далеко, подо льдом или за дверью, мой брат снова позвал меня.
На этот раз я не ответила.
ГЛАВА 6. МЁРТВЫЙ ЛЕС
Кощей дал мне кинжал рукоятью вперёд.
Я не взяла.
Мы стояли во внутреннем дворе, где снег лежал ровно, будто его расчёсывали костяным гребнем. У ворот ждали трое белых волков, два стража без лиц и сани, запряжённые не лошадьми. У этих существ были лошадиные тела, но гривы шевелились, как туман, а копыта не касались земли.
– Бери, – сказал Кощей.
– Чтобы я защищалась?
– Чтобы ты перестала смотреть на мой пояс.
– На вашем поясе лучше нож.
– У тебя вкус убийцы.
– У меня опыт.
Он был в чёрной коже, с высоким воротом и серебряными браслетами поверх рукавов. Волосы стянуты туго, на виске серебряная прядь, как след клинка. Он не выглядел мужчиной, идущим на охоту. Он выглядел тем, на что охотиться нельзя.
– Опыт подсказывает тебе не брать оружие у врага? – спросил он.
– Опыт подсказывает, что у врага редко бывает одна причина.
– Верно. Первая причина: в лесу без кинжала ты умрёшь быстро. Вторая: с кинжалом у тебя появится соблазн ударить меня. Третья: мне интересно, какую из первых двух ты выберешь.
Я взяла кинжал.
Рукоять была тёплой.
Я едва не выронила его.
– Что это?
– Кость.
– Чья?
– Того, кто больше не спорит.
Кинжал лёг в ладонь подозрительно удобно. Лезвие было матовым, без блеска. На гарде вырезан маленький знак – волчий зуб.
Один из белых волков поднял голову и посмотрел на меня. Серые глаза. Умные. Нетерпеливые.
– Он понимает? – спросила я.
– Лучше многих людей.
– Как его зовут?
– Сам скажет, если захочет.
Волк фыркнул.
Кощей подал мне перчатки.
– Не надо.
– Ты потеряешь пальцы от обморожения из упрямства.
– А вам какое дело?
Он наклонился чуть ближе.
Не близко.
Достаточно.
– Мне мешает всё, что портит мои планы.
Я выхватила перчатки.
– Я ваш план?
– Пока ты скорее пожар в комнате с порохом.
– Хорошо.
– Это не похвала.
– Я решила иначе.
Лисавка стояла у крыльца, закутавшись в рыжую шаль. На её лице было десять предупреждений и ни одного дозволенного слова. Я подошла к ней.
– Говори.
Она покосилась на Кощея.
– В мёртвом лесу не отвечай, если услышишь знакомый голос.
– Это я уже поняла.
– Не смейся, если увидишь ребёнка.
– Почему?
– Потому что дети там не любят, когда им напоминают, что они умерли.
Я посмотрела на ворота. За ними деревья стояли плотно, прижавшись друг к другу от холода.
– Чего ты боишься? – спросила я.
Лисавка перестала шутить.
– Там всё, что умерло неправильно. А неправильная смерть всегда хочет соседей.
Кощей обернулся.
– Пора.
Я хотела сесть сзади. Он сказал:
– Рядом.
– Не мечтайте.
– Не делай вид, что боишься моего бедра сильнее леса.
Я села рядом.
Сани тронулись без рывка. Замок отступил. Ворота открылись сами, и белые волки пошли впереди, не проваливаясь в снег. За нами двигались стражи без лиц. Тени от них не падали.
Лес принял нас без звука.
В обычном лесу есть жизнь даже зимой: скрип веток, падение снега, невидимые птицы. Здесь не было ничего. Деревья стояли прозрачные, как стекло. Внутри стволов были застывшие птицы, с раскрытыми клювами, будто они пытались вылететь из дерева и не успели.
Я смотрела на них невыносимо долго.
– Не жалей, – сказал Кощей.
– Почему?
– Жалость – дверь.
– У вас всё дверь.
– Потому что живые любят открывать то, что не понимают.
– А вы?
– Я запираю.
Сани скользили между деревьями. Иногда в глубине леса мелькали тени. Не звери. Не люди. Просто движения там, где движения не должно быть.
Один из стражей отстал.
– Ваш не-человек, – сказала я.
Кощей не обернулся.
– Его позвали.
Я посмотрела назад.
Страж стоял у дерева. Перед ним на снегу сидела женщина в красном платке. Спиной к нам. Плечи её дрожали, будто она плакала.
– Это ловушка.
– Да.
– И вы ничего не сделаете?
– Он знает правила.
Страж поднял руку, едва коснулся красного платка.
Женщина обернулась.
Лица не было. Только круглый чёрный рот.
Я схватилась за кинжал.
Кощей поднял два пальца.
Белый волк метнулся назад. Не побежал – исчез между деревьями и появился у стража. Пасть раскрылась. Волк схватил женщину за горло. Та выгнулась, стала длиннее, тоньше, превратилась в ленту чёрного дыма и заверещала так, что птицы внутри деревьев звякнули.
Волк вернулся с серым клочком в зубах. Выплюнул его на снег.
Кощей посмотрел.
Клочок сгорел синим огнём.
– Он знал правила, – сказала я.
– Знал.
– Тогда почему?
– Знание не спасает от надежды.
Дальше мы ехали молча.
Потом Кощей поднял руку. Волки замерли.
Сначала я услышала хруст. Не ветки. Кости. Потом дыхание – много коротких, влажных вдохов.
Между деревьями вышел олень.
То, что когда-то было оленем.
Тело осталось звериным: тонкие ноги, впалые бока, белая шерсть с чёрными пятнами. Но рога были не рогами. Из черепа росли человеческие пальцы, длинные, с ногтями, загнутыми внутрь. На животе открывался второй рот, маленький, детский, с молочными зубами.
Олень повернул голову.
Глаза у него были человеческими.
В них был голод.
– За спину, – сказал Кощей.
– Я могу…
– За спину.
Я шагнула назад. Не потому, что подчинилась. Потому что тело поняло быстрее гордости: это была не добыча. Это была ошибка, которая научилась ходить.
Второй рот открылся.
– Мира…
Кинжал дёрнулся в моей руке.
Кощей сразу оказался передо мной.
– Не слушай.
– Мира, – сказал рот голосом Ладана. – Холодно.
Кощей произнёс слово. Снег под оленем поднялся кольцом. Лёд сомкнулся на его ногах. Тварь ударилась, пальцы-рога впились в воздух, будто в невидимую ткань.
Что-то треснуло.
Не лёд.
Пространство.
Из трещины повеяло могильной теплотой.
Волки завыли.
Один из пальцев-рогов вытянулся, превратился в белую плеть и рассёк воздух между нами. Кощей оттолкнул меня назад. Плеть прошла там, где было моё горло.
Вторая ударила волчицу.
Белая волчица слева взвизгнула и покатилась по снегу. На её боку открылась чёрная полоса. Из раны не текла кровь. Из неё сыпался иней.
Я бросилась к ней.
– Стоять! – рявкнул Кощей.
Нет.
Волчица пыталась подняться. Плеть тянулась к ней снова. Я скользнула на коленях по снегу и ударила кинжалом по белой жиле. Лезвие вошло легко, будто в гнилой гриб. Плеть дёрнулась и обвилась вокруг моего запястья.
Холод стал болью.
Внутри кости.
Я закричала.
Кощей оказался рядом. Его рука сжала плеть. На коже вспыхнули руны, чёрные и яростные. Запахло озоном. Плеть задымилась.
– Я сказал стоять за спиной.
– Она бы погибла.
– Да.
– И что?
Его взгляд ударил хуже холода.
– Тогда я потерял бы волчицу. А теперь мог потерять тебя.
Слова повисли между нами.
Он сам понял, что сказал.
Я тоже.
Тварь за нашими спинами взвыла. Лёд треснул.
Кощей поднял свободную руку и сжал пальцы. Деревья вокруг оленя взорвались внутрь. Стеклянные стволы разлетелись к твари, как сотни прозрачных копий. Они прошили тело, рога, второй рот, землю под копытами.
Крики оборвались.
Потом тварь рассыпалась на чёрных насекомых, похожих на маленькие иглы. Волки бросились вперёд.
Кощей сорвал перчатку с моей левой руки. На запястье, где плеть коснулась кожи, расползались чёрные нити.
– Если яд Мора дойдёт до плеча, я отрежу руку.
Я замерла.
Он поднёс мою руку к своему рту.
– Что ты…
– Молчи.
Его губы коснулись кожи.
Не как поцелуй.
Хуже.
Он втянул воздух прямо над раной, и чёрные нити под кожей дрогнули, остановились, потянулись обратно. Боль стала такой резкой, что я вцепилась свободной рукой в его плечо.
– Дыши, – сказал он.
– Ненавижу вас.
– Потом.
Чёрная линия перешла на его губы, затем исчезла под кожей. Руны на горле вспыхнули. Одна треснула. Он закрыл глаза.
Ему было больно.
Это почему-то оказалось страшнее, чем боль во мне.
– Хватит.
– Не тебе решать.
– Это моя рука.
– Сейчас – моя ошибка.
Он закончил только тогда, когда кожа у моего запястья стала бледной, чистой, с тонкой красной полосой посередине.
Волчица подошла, хромая. Огромная голова коснулась моего плеча.
– Она благодарит, – сказал Кощей.
– Она может сама сказать?
Волчица фыркнула мне в ухо.
На мгновение в моей голове прозвучал женский голос:
Глупая.
Я отпрянула.
Кощей усмехнулся.
– Знакомься. Рута.
Рута ткнулась носом в моё плечо. Потом повернулась к Кощею и зарычала.
– Я знаю, – сказал он. – Она не слушает.
Сани повернули обратно. Лес тянулся за нами шорохом, которого раньше не было, и голосами, почти складывающимися в слова. Один раз я услышала мать. Она умерла, когда мне было шесть, и голос её я едва помнила. Лес помнил лучше.
Я закрыла уши.
Кощей сел ближе.
Не коснулся. Просто закрыл меня от правой стороны леса, где голоса были сильнее. Его плечо оказалось рядом с моим. Между нами лежал плащ, воздух, недоверие.
Мало.
До боли мало.
У ворот замка он встал первым и протянул руку.
– Я могу сама.
– Не сомневаюсь.
Рука осталась.
Я приняла её.
Лисавка ждала у крыльца. Увидев моё лицо, плащ Кощея на моих плечах и целое запястье, она закрыла глаза.
– Сколько раз она не послушалась?
– Дважды, – сказал Кощей.
– То есть четыре.
– Возможно.
– А попыталась убить?
Он поднял глаза.
Я смотрела в ответ.
На запястье болела красная полоса. В волосах сидела шпилька. Под плащом лежал кинжал.
Возможность была.
Плохая. Глупая. Почти самоубийственная.
Но я всё ещё слышала, как он сказал: мог потерять тебя.
И именно поэтому вытащила шпильку.
Я шагнула к Кощею, будто собиралась вернуть плащ. Он не двинулся. Смотрел на мою правую руку.
Тогда я ударила левой.
Не шпилькой.
Кинжалом из-под плаща.
Он поймал моё запястье.
Поздно.
Острие коснулось кожи над ключицей. Тонкая чёрная линия выступила из-под воротника. Неглубоко. Не смертельно. Но это была кровь.
Его глаза потемнели.
– Вот теперь, – сказал Кощей тихо, – ты должна мне ночь.
У меня пересохло во рту.
Я могла сказать нет.
Слово было рядом. Простое. Разрешённое им же. Он бы отпустил.
Но вместо этого я спросила:
– Сегодня?
Он отпустил моё запястье.
– Когда сама придёшь.
Приказ ранил бы меньше.
Он ушёл в замок.
Лисавка подошла медленно, как к человеку у края проруби.
– Довольна?
Я посмотрела на закрывшиеся двери.
В месте, где кинжал коснулся его кожи, у меня самой почему-то болело под ключицей.
– Нет.
Лисавка вздохнула.
– Значит, всё хуже, чем я думала.
ГЛАВА 7. ЦЕНА ПОПЫТКИ
Я пришла к нему после полуночи.
Это была моя первая ошибка.
Вторая – что я пришла сама.
Третья – что перед дверью его покоев я остановилась, подняла руку, чтобы постучать, и поняла: если сейчас развернусь, никто не узнает. Лисавка спит или делает вид. Воронец где-то считает ключи без зубцов. Южное крыло давно затихло. Кощей сказал: когда сама придёшь.
Не приказал.
Не прислал стражу.
Не оставил выбора, который можно было бы ненавидеть.
Я могла уйти.
В этом и была ловушка.
Я постучала.
– Входи, – сказал он за дверью.
Не спросил, кто.
Конечно.
Я вошла.
Его покои были больше моих, но не роскошнее. Я ожидала золота, трофеев, костей врагов, зеркал с пойманными душами. Вместо этого – тёмное дерево, камин с белым огнём, стол, карты, несколько сундуков, полки с книгами, кровать у дальней стены и огромные окна, за которыми не было ночи. Там лежал мёртвый лес, белый и неподвижный.
Кощей стоял у стола без плаща и оружия.
На нём была чёрная рубаха с расстёгнутым воротом. Там, где мой кинжал коснулся кожи, виднелась тонкая линия. Не рана даже. Намёк.
Он задержал на мне взгляд.
Я закрыла дверь.
Щелчок прозвучал слишком громко.
– Ты могла не приходить, – сказал он.
– Могла.
– Почему пришла?
Я сняла перчатки. Медленно. Пальцы не дрожали. Хорошо.
– Потому что долг надо платить.
– Это не долг.
– Тогда что?
– Последствие выбора.
– Какое удобное слово для мужчины с властью.
Он обошёл стол и остановился на расстоянии трёх шагов. На столе стояли две чаши вина, миска с водой, чистая ткань, мазь для моего запястья и маленький нож.
Я посмотрела на нож.
– Для меня?
– Если захочешь уйти с драмой.
– Слабое лезвие.
– Для драмы хватит.
Я не улыбнулась.
Он тоже.
Тишина между нами была другой, чем в тронном зале. Там она давила на колени. Здесь держалась у горла и не давала сделать глубокий вдох.
Кощей указал на кресло.
– Садись. Руку нужно обработать.
– Я не за мазью пришла.
– Знаю.
– Тогда зачем?
– Потому что ты весь день делала вид, что рука не болит, и это утомительно даже для окружающих.
Я посмотрела на красную полосу на запястье. Она действительно болела. Тихо, настойчиво, как злая память.
– Вы всегда начинаете такие ночи с врачевания?
– Нет. Обычно с попытки меня отравить.
– Я могу исправить.
– Вино уже проверено.
– Мной нет.
Я подошла к столу и взяла чашу. Поднесла к губам. Не пила. Смотрела на него поверх края.
– Вы позволите мне проверить?
В его взгляде мелькнуло понимание.
Потом интерес.
Он взял вторую чашу и отпил первым.
Я ждала.
Смерти не случилось.
Жаль.
Я сделала глоток. Вино оказалось тёмным, терпким, с привкусом дыма. И вишни. Слишком живой вкус для этого места.