Не прикасайся ко мне, профессор Блэк

Аудитория была круглой, с низкими рядами скамей и кафедрой внизу. На потолке висели светильники в форме костяных цветов. Над кафедрой плавал прозрачный череп птицы. Просто плавал. Никто не обращал внимания. В Аверне это, видимо, считалось интерьером.

Студенты заполняли ряды шумно. Старые знакомые смеялись, новенькие делали вид, что не потерялись, кто-то уже успел ненавидеть кого-то за место у окна, хотя окон не было. Лукас Сейн помахал мне из второго ряда. Я кивнула. Девушка с книгой села рядом с двумя такими же гладкими подругами и не посмотрела в мою сторону. Очень демонстративно не посмотрела.

– Это кто? – спросила Тавита.

– Не знаю.

– Уже не любит тебя?

– Кажется.

– Быстро. Уважаю темп.

Профессор Ида Март вошла без опоздания и без желания нравиться.

Небольшая женщина лет пятидесяти, сухая, с тёмными волосами, собранными в пучок, и движениями хирурга. Она положила на кафедру тонкую папку, оглядела нас так, будто уже знала, кто умрёт от глупости первым, и сказала:

– Добро пожаловать в Аверн. Если вам повезёт, вы закончите обучение. Если не повезёт, станете учебным примером. Иногда это тоже вид академического бессмертия.

Аудитория затихла.

Я почувствовала, что начинаю её любить.

Немного.

– Ваша первая ошибка, – продолжила Март, – думать, что некромантия занимается смертью. Нет. Смерть уже справилась без нас. Некромантия занимается границей. Порогом. Тем мгновением, когда тело ещё помнит жизнь, а имя уже начинает отделяться от плоти.

На доске за ней появилась схема: тело, имя, энергия, память, удержание.

– Третье слово в этой схеме важнее, чем вам кажется. И второе тоже.

Она взяла со стола маленький серый камень и положила его в центр кафедры.

– Это учебный стабилизатор. Если я назову его якорем, он будет удерживать поток.

Камень вспыхнул тусклым алым светом. На доске линия энергии остановилась, словно наткнулась на крюк.

– Если назову замком, он будет закрывать.

Свет стал холоднее. Линия свернулась в кольцо.

– Если назову грузом, он начнёт тянуть вниз.

Камень потемнел, и у меня заложило уши. Совсем немного, но неприятно.

Март накрыла камень ладонью.

– Запомните. Слово не создаёт магию из ничего. Мы не поэты на бюджетной ставке. Но слово задаёт функцию. Название – это русло. Поток всё равно остаётся водой, но от русла зависит, напоит он поле или смоет дом.

Я записала почти дословно.

Тавита нарисовала рядом с моими словами маленький дом, который смывает водой.

– Неправильное имя, – продолжила Март, – может превратить защиту в тюрьму, помощь в удержание, удержание в кормление. Поэтому в этой дисциплине за красивые неточные слова иногда умирают люди. Или хуже: продолжают жить неправильно.

Она убрала руку.

Камень снова стал обычным.

– Вторая ошибка – думать, что жизненная энергия является метафорой. Это не метафора. Это измеряемый поток. Его можно отдавать, принимать, удерживать, искажать. Можно сделать это этично. Можно сделать это преступно. Академия предпочитает первый вариант, но история нашей дисциплины, как вы скоро заметите, полна второго.

Я записала эту фразу.

Тавита заглянула в мою тетрадь.

– Почерк как у человека, который собирается судиться.

– А у тебя?

Она показала страницу. Там было написано: «Март страшная. Нравится».

– Практично, – признала я.

Март перешла к ритуальному обмену.

И вот тут аудитория изменилась.

Не вся. Только треть. Старые семьи чуть расслабились. Те, кто изображал знание, стали сидеть прямее. Остальные замерли.

– Жизненный Порог, – сказала Март, – может активироваться через боль, страх, глубокую медитацию, угрозу смерти, физическое истощение и сексуальный пик. Первый способ запрещён, второй неустойчив, третий требует долгой подготовки, четвёртый незаконен в учебной практике, пятый даёт слишком грязный фон. Шестой остаётся самым эффективным, если все участники взрослые, обучены и дали прямое согласие.

Кто-то кашлянул.

Кто-то хихикнул.

Март посмотрела в ту сторону.

Хихиканье умерло молодым.

– Ритуальный секс в Аверне не является развлечением кафедры и не является поводом для подросткового восторга. Это дисциплина старших курсов. Партнёры делятся на якорей, генераторов и нейтральных участников. Якорь удерживает форму. Генератор даёт выброс. Нейтральный участник работает с малой передачей.

– А если кто-то не хочет? – спросила я.

Вопрос вылетел быстрее, чем я успела решить, что не хочу привлекать внимание.

Март посмотрела на меня.

– Не участвует.

– Просто так?

– Мисс…

– Вейн.

– Мисс Вейн, если в ритуале требуется согласие, а человек говорит «нет», это не препятствие. Это ответ.

В аудитории кто-то зашептался.

Я кивнула.

– Хорошо.

– Радует, что вы одобрили базовый принцип этики, – сказала Март.

Тавита тихо прыснула.

Я покраснела.

Вот тебе и невидимость.

– Но, – добавила Март, и стало хуже, – не путайте юридическое согласие с внутренней свободой. Самые тяжёлые нарушения в истории некромантии происходили не там, где человека привязывали к кругу силой. А там, где ему не сказали всей правды, и он согласился на то, чего не понял.

Аудитория снова стала тихой.

Почему-то мне вспомнилась щель в двери ритуального зала. Женщина в алом. Мужчина с чёрными глазами. Его ладонь в воздухе, не касающаяся кожи. Её стон.

Я опустила взгляд в тетрадь.

– Практические занятия старших курсов курирует профессор Блэк, – сказала Март. – Его публикации в списке чтения. Советую ознакомиться, если хотите понимать, почему половина академического мира считает его гением, а вторая половина – угрозой с правом преподавать.

Сзади кто-то присвистнул.

Лукас наклонился к соседу и что-то прошептал.

Тавита толкнула меня локтем.

– Это тот Блэк, на чьи статьи ты вчера пялилась?

– Да.

– Восемьдесят лет?

– Да.

– Милый возраст для угрозы с правом преподавать.

– Ты считаешь это милым?

– Я с острова, где моя прабабка после смерти три года командовала семейным советом из шкафа. У меня широкие понятия о милом.

После лекции Март объявила, что первичную проверку профиля проведут завтра.

– Спите, ешьте и не пытайтесь заранее выяснить, кто вы такие, – сказала она. – Академия с удовольствием сделает это за вас и, возможно, ошибётся.

На выходе из аудитории меня остановил парень лет двадцати пяти. Светлые волосы, острое лицо, тени под глазами. На нём была форма старшекурсника, но сидела она непривычно, будто он давно её не носил.

– Ты с каких пор так делаешь? – спросил он.

– Что делаю?

– Гасишь.

– Я пока только призрака-писца испортила. Если у вас есть список достижений, пришлите копию.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

– Лучше не шути об этом при кафедре Блэка.

Мне стало неприятно.

–Вы кто?

– Кай Мюллер.

– Эйра Вейн.

– Я знаю.

Это не понравилось.

– Почему?

– Потому что после Холла твоё имя уже обсуждали на кафедре. А если завтра ты погасишь ещё и камни, будет хуже.

– Спасибо за поддержку. Очень согревает.

– Я не поддерживаю. Предупреждаю.

Он подошёл ближе, но не слишком. Руки выдавали человека, который давно нормально не спал: пальцы слегка дрожали, ногти были обкусаны, кожа на костяшках пересохла.

– Если Блэк тебя заметит, – сказал он, – скажи «нет».

– Почему?

– Потому что он умеет превращать твоё «да» в вещь, которую ты потом не узнаешь.

В памяти вспыхнул его взгляд через щель. Тишина внутри. Женщина в алом. И моя собственная, совершенно неуместная мысль: что будет, если он посмотрит так не через дверь, а вблизи.

– Вы были его студентом? – спросила я.

– Хуже.

– Ассистентом?

Кай замолчал.

Ответ был в паузе.

– И сказали «нет»? – спросила я.

Он усмехнулся.

– Сказал. Только слишком поздно.

Тавита появилась у двери.

– Эйра?

Кай отступил.

– Запомни, – сказал он тихо. – Он не берёт силой. В этом и проблема.

И ушёл.

Тавита проводила его взглядом.

– Весёлые у вас тут старшекурсники.

– Он сказал, чтобы я держалась подальше от профессора Блэка.

– Разумный совет?

Я вспомнила чёрные глаза.

– Наверное.

– Ты будешь следовать?

Я хотела сказать «да».

Очень хотела.

– Не знаю.

Тавита вздохнула.

– Ох, Эйра.

– Что?

– Обычно с этого начинается плохая идея.

– Мы в академии некромантии. Здесь хорошие идеи вообще живут недолго.

Мы пошли в столовую. По дороге Тавита рассказывала, что на её родине девушек, которые лезут к опасным мужчинам из любопытства, заставляют неделю чистить рыбу с тётками, чтобы вернуть им уважение к запахам реальности. Я сказала, что это жестоко. Она ответила, что эффективно.

Вечером я открыла первую статью Квентина Блэка.

«Жизненный Порог и этика удержания личностного контура».

Текст был сложным, холодным и красивым, как нож в витрине.

Я читала до полуночи.

Потом до двух.

За стеной Тавита давно затихла; один раз донеслось сонное бормотание на её языке. За окном искусственный двор был пуст, белое дерево неподвижно. На столе почти погасшая лампа мерцала синим по краям. Я должна была закрыть статью, лечь спать и забыть про Блэка, Кая, ритуальный зал и то, как призрак-писец погас от одного моего имени.

Вместо этого я нашла его фотографию в старом академическом журнале.

Чёрно-белую.

Двадцатилетней давности.

Он выглядел почти так же.

Я увеличила изображение кристаллом.

Он стоял у кафедры, одна рука на столе, взгляд направлен чуть в сторону. Не в объектив. Казалось, он смотрит на кого-то за пределами страницы. И в этом взгляде была такая усталая власть, что у меня пересохло во рту.

– Плохая идея, – сказала я себе.

И всё равно провела пальцем по краю страницы.

В комнате стало холоднее.

На стекле окна проступила тонкая полоса инея.

Одна линия.

Потом вторая.

Слово появилось медленно, будто его писали изнутри.

ТИШЕ.

Я отдёрнула руку.

– Тавита, – прошептала я.

Она не проснулась.

Иней исчез.

Стекло снова стало обычным.

Я сидела над журналом, слушала своё дыхание и пыталась убедить себя, что мне показалось.

Потом под фотографией Квентина Блэка проступила новая строка.

Её там не было секунду назад.

«Не смотри на него, если не хочешь, чтобы он посмотрел в ответ».

Чернила дрогнули и добавили вторую строку.

«Названное начинает слушать».

Я закрыла журнал.

Очень аккуратно.

Потом легла в кровать, укрылась до подбородка и впервые с приезда в Аверн подумала, что, возможно, моя мать была права.

Эти мертвецы действительно могли меня съесть.

Только начали они почему-то с желания.