Король Мертвых хочет меня

Глава 28. Граница Пепла

После собрания Девяти Судей Нокт будто стал еще тише, чем обычно. Лиора шла рядом с Каэлем по длинной дороге из матового камня, и под их шагами не рождалось привычного эха. Серебряные имена над крышами Града Последних Имен медленно тускнели позади, а впереди поднималась арка, сложенная из темного базальта и пепельных костей. Ее называли Границей Пепла – местом, где смерть переставала быть домом и превращалась лишь в близкое дыхание за плечом. Чем ближе они подходили, тем чаще в воздухе проступали запахи Верхнего мира: влажная земля, остывшая зола, масло в лампах, горький дым от людских очагов. Лиоре казалось, будто сама жизнь стоит по другую сторону и ждет, чтобы снова ударить ее всей своей тяжестью.

У арки ждала Истара с дорожным плащом, сундуком и зеркальным медальоном.

– Не открывайте его на солнце без нужды. Серебро показывает лишнее. Когда Истара ушла, Лиора заметила внутри стекла черную искру. Каэль оставил в медальоне достаточно силы, чтобы найти ее в мире живых, если переход закроется.

– В Аурелии тебя будут звать Лианной Вэр, – сказал Каэль. – Вдова музыканта из южных приходов, приглашенная ко двору после смерти епископа Эвира. Бумаги уже ждут в караванном доме на северной дороге. Живые редко проверяют легенду, если в ней есть достаточно скорби и приличная печать.

– Ты говоришь так, будто обманывать их тебе не впервые, – ответила Лиора.

– Я говорю так, будто веками наблюдал, как они обманывают сами себя. Это большая разница.

Она остановилась перед самой аркой. Порог был отмечен линией темного пепла, который не рассеивал ни ветер, ни дыхание. За ним начиналась узкая тропа среди камней и чахлых трав, а над ней – тусклое небо Верхнего мира. После неизменной ночи Нокта оно казалось почти оскорбительно светлым. Лиора впервые по-настоящему осознала, что впереди нет ни Истары, ни судей, ни честной жесткости мертвых. Там будут люди, которые называют насилие милосердием, а похищение души – божественным промыслом. И все же именно туда надо было идти за Мирой.

– Сколько тебя будет рядом? – спросила она.

Каэль смотрел не на арку, а на нее.

– Настолько, насколько позволят отражения. В зеркалах, в полированном металле, в черном стекле окон после заката. В чаше вина. В лезвии ножа. В глади воды. Не всегда телом. Почти никогда телом. Но ты не останешься одна.

Это обещание прозвучало опаснее любой клятвы. Лиора вспомнила террасу, Пустоту Тишины, Сердечный архив, его руку на ее талии и тот редкий страх в его голосе, который не принадлежал королю и потому запоминался сильнее. Она шагнула ближе. Между ними оставалось расстояние, которое еще можно было назвать благоразумием. Каэль сам сократил его только наполовину, оставив ей право на последний выбор. Эта бережность всегда ранила ее сильнее властности.

– Если я пойму, что Севериан может вернуть Миру без цены, которую называешь ты, я попробую, – тихо сказала она.

– Я знаю.

– И ты меня не остановишь?

– Остановлю, если это будет ложь, – ответил он. – Но не раньше, чем докажу тебе, что это ложь.

Вместо поцелуя он коснулся пальцами ее подбородка и провел большим пальцем по линии губ. Жест был кратким, почти аскетичным, но от него у Лиоры дрогнули колени сильнее, чем от долгих объятий. Она ненавидела, как быстро научилась распознавать его нежность даже в такой экономной форме. Пожалуй, именно это и означало любовь в ее самом опасном виде: не бурю, а точность.

За границей Нокта тело сразу вспомнило вес. Ветер резал щеки, сапоги стали тяжелыми, желудок напомнил, что она давно не ела. Лиора обернулась. Каэль остался по ту сторону арки, чуть размытый серебряным светом, и поднял руку. Она ответила тем же жестом. Между ними снова лежал целый мир, но теперь это было расстояние, а не разрыв.

Глава 29. Город Солнца

Аурелия пахла горячим камнем и дорогими благовониями. Улицы были вычищены до такой степени, что Лиора сразу стала искать, куда здесь девают грязь. Белые фасады слепили, у фонтанов стояли жрецы в медовых одеждах, над рынками висели маленькие бронзовые копии Солнечного Колокола. Столица не прятала смерть. Она делала ее частью государственного убранства.

В караванном доме на северной дороге ее действительно ждали. Старик-писец, не глядя ей в глаза, передал свиток с печатями, кольцо с гербом епископа Эвира и письмо о приглашении ко двору. Он дрожал так, будто знал, от кого пришла эта услуга, но не смел назвать источник. Когда Лиора спросила его имя, он лишь вытер ладони о передник и сказал: «Здесь имена лучше не собирать. Особенно чужие». После этого она еще острее почувствовала, что мир живых умеет бояться не хуже Нокта, просто прячет свой страх под шелком и благочестием.

Между бумагами лежал лист другого качества – копия закрытого храмового распоряжения, которую кто-то из людей, готовивших ее легенду, успел перехватить уже после отъезда Лиоры из Вейра. Тело Миры Арден предписывалось доставить в Аурелию «для наблюдения и обряда возвращения» и поместить в нижнее хранилище при дворце. Внизу чужой рукой была приписана одна строка: «Рена пыталась спорить. Ей не дали даже увидеть приказ целиком». Лиора сложила лист вчетверо. Теперь столица была не только местом, где прятали ответ. Там держали и тело ее сестры.

В доме придворных музыкантов ее поселили на верхнем этаже, откуда открывался вид на центральную часть города и золотой купол дворца. По вечерам этот купол отражал закат так ярко, что казалось, будто над столицей повисло второе солнце. Лиора стояла у окна, разглядывая лабиринт улиц, и невольно искала глазами места, где могла бы укрыться правда: тень между храмом и казармой, старые камни у подножия дворцовой стены, подземные ходы для слуг, складские арки, где говорят шепотом. Аурелия выглядела городом, в котором ложь давно стала архитектурой.

В первый же вечер ей пришлось петь в малой часовне для вдов полководцев. Их лица были спокойны и правильны, но под дорогими вуалями Лиора слышала ту же боль, что и у женщин в бедных прибрежных кварталах Вейра. Разница была лишь в том, что богатые могли украсить утрату. Когда она потянула первую ноту, одна из вдов резко подняла голову и прошептала имя умершего мужа так, будто он стоял рядом. На миг Лиора увидела за плечом женщины слабый мужской силуэт. Он не был призраком в полном смысле – скорее, остатком неотпущенного ожидания. Значит, система Севериана уже и здесь держала умерших слишком близко к живым.

После службы к ней подошел смотритель хора, сухощавый мужчина с лицом, похожим на аккуратно сложенное письмо. Он представился мастером Реом и без особого уважения оглядел ее с головы до ног.

– Слышал, вы умеете петь так, будто голос знает больше текста, чем вы сами. Во дворце такое ценят. Но ценят и послушание. Особенно его. Завтра вас вызовут на прослушивание для регента. Постарайтесь не быть слишком живой, госпожа Вэр. Двор любит траур, а не характер.

Лиора едва удержалась от улыбки. «Слишком живой» звучало как лучший комплимент, который ей могли сделать в столице, где даже скорбь ходила выученным шагом. Ночью, прежде чем лечь, она достала зеркальный медальон. В его глубине долго не возникало ничего, кроме ее собственного лица, осунувшегося от дороги. Потом тьма за стеклом густо собралась в знакомые очертания. Каэль молчал, но этого молчания хватило, чтобы комната перестала быть чужой.

– Я уже ненавижу этот город, – призналась Лиора.

– Хорошо, – ответил он после короткой паузы. – Только не позволяй ненависти сделать тебя слепой. Самые опасные места всегда сначала кажутся просто отвратительными. А потом начинают нравиться тем, как ловко объясняют твою боль.

Глава 30. Имя для двора

Прослушивание проходило не в большом зале, как ожидала Лиора, а в длинной галерее с высокими окнами и полом из светлого камня. По стенам тянулись полотна, изображавшие триумфы Империи: солнечные войны, чудеса исцеления, правителей, которых благословляли ангелоподобные существа из света. Между картинами стояли золоченые клетки с белыми птицами, и от их крыльев под потолком дрожал тонкий шум, почти похожий на шепот. Несколько придворных дам сидели в конце галереи как члены суда, а у окна стоял сам Севериан Соларис.

Лиора ожидала увидеть в нем явного тирана – мужчину, который за века власти научился носить жестокость как корону. Вместо этого она увидела человека лет сорока, красивого той ясной, будто нарочно обезоруживающей красотой, которая обычно принадлежит любимцам народа и талантливым лжецам. Светлые волосы, спокойный взгляд, мягкая осанка, движения человека, которому не нужно никого подавлять, потому что половина комнаты уже и так хочет ему понравиться. Опасность не всегда похожа на темноту, с внезапной холодной ясностью подумала Лиора. Иногда она похожа на то, что люди называют надеждой.

– Госпожа Лианна Вэр, – сказал Севериан, словно пробуя ее вымышленное имя на слух. – Мне говорили, вы умеете петь для тех, кто не отвечает. Это редкая способность даже среди плакальщиков.

– Для тех, кто не отвечает, петь легче, милорд, – сказала она, склоняя голову. – Они, по крайней мере, не лгут о том, что слышат.

В галерее повисла пауза. Кто-то из дам едва заметно втянул воздух, ожидая резкости или наказания. Но Севериан вдруг улыбнулся. Не холодно, а почти с искренним интересом.

– Значит, у вас не только голос. Это еще полезнее, чем мне обещали. Спойте что-нибудь о переходе. Не храмовое. Настоящее.

Она запела старую вейрскую песню, которую бедняки обычно пели на похоронах рыбаков, погибших в шторм. Ни торжественности, ни красивой скорби в ней не было – только соленый воздух, тяжелые сети и упрямая любовь тех, кто слишком привык хоронить, чтобы придавать этому ложное величие. На третьей строфе Лиора позволила голосу коснуться той запретной ноты, которая делала песнь настоящей. В окне рядом с Северианом потемнело стекло, и на миг она увидела отражение Каэля: холодный профиль, неподвижные плечи, взгляд, направленный не на нее, а на регента. Ей хватило этого образа, чтобы не испугаться собственной силы.

Когда последняя нота стихла, одна из птиц в клетке перестала биться и уставилась на пустоту широко раскрытым глазом, будто услышала зов не от мира сего. Севериан подошел ближе.

– Удивительно, – сказал он негромко. – В вашем голосе нет раболепия перед смертью. Только знание ее веса. Вы останетесь при дворе, госпожа Вэр. Мне нужны не те, кто украшает конец, а те, кто понимает цену незавершенности.

Он сказал это так, будто между ними вдруг возникло тайное родство. Лиора почувствовала, как внутри поднимается естественное отвращение, и одновременно – не менее естественное любопытство. Он говорил языком, близким ее собственной ране. В этом и заключалось первое настоящее искушение Севериана: он не спорил с болью, а признавал ее. Уже потом превращая в орудие.

В тот же день ее комнаты перенесли ближе к внутреннему двору дворца. По дороге слуги вносили ящики с восковыми масками умерших святых, золотые реликварии и тяжелые ткани для завтрашней церемонии памяти. Один из реликвариев задрожал в руках носильщика именно в тот миг, когда Лиора проходила мимо. Серебряная нить под кожей на ее запястье болезненно откликнулась. Пятый Венец был где-то совсем рядом.

Глава 31. Первый реликварий

Церемония памяти для наследников старых родов была устроена как государственный прием. Двенадцать реликвариев стояли в ряд под музыкой и сладким дымом масел; придворные кланялись им с выверенной глубиной, не рискуя помять одежду. Лиора пела в хоре и слышала другое. Два ковчега были обычными останками. В третьем кто-то тосковал. Самый высокий отдавал внутренним звоном. Пятый Венец находился именно там – в эмалированном ковчеге святого Авира.

После церемонии Лиора дождалась, пока часовня опустеет. Сумерки уже ложились на мозаичный пол, когда она вернулась туда якобы за забытым платком. У бокового входа ее встретил молодой служка с опущенными глазами. Он взял из ее рук фонарь, сам открыл дверь в ризницу и почти неслышно сказал: «Слева за алтарем есть лестница. У вас будет три минуты». Его лицо она не запомнила; только потом поняла, что свет падал на него так, что черты все время ускользали. Возможно, это был не живой слуга, а Каэль, говорящий через чужую тень.

Лестница вела в маленькую комнату с реликвариями, вынесенными из основного зала. Здесь не было запаха ладана, только сухой металл, старый клей, холодный камень. Лиора нашла ковчег святого Авира почти сразу: высокий, с чеканными солнечными лучами и замком в форме раскрытой ладони. Когда она поднесла к нему пальцы, серебряная нить на запястье натянулась, как живая. В зеркальном медальоне на груди проступил темный свет, и рядом с ней в полированном боку реликвария появился Каэль – лишь отражением, без тела, но настолько ясно, что у нее перехватило дыхание.

– Спой на один вдох, – сказал он. – Не для замка. Для того, что держат внутри.

Лиора закрыла глаза и потянула низкую ноту, в которой не было ничего от храмовой красоты. Это был звук двери, которую наконец отпирают изнутри. Ковчег дрогнул, металл нагрелся у нее под ладонью, и из солнечных швов проступил тонкий черный дым. Замок открылся без щелчка. Внутри, среди костяных фрагментов и обветшавшей ленты с молитвой, лежал маленький венец из темного серебра, сплетенный не как корона, а как петля. Стоило Лиоре коснуться его, как комнату на миг наполнил чужой облегченный выдох. Венец был не только украденной душой властителя. Он был усталостью, наконец переставшей служить чужой легенде.

За дверью послышались шаги. Лиора едва успела спрятать ковчег в прежнее положение, когда в комнате раздался голос надзирателя.

– Кто здесь?

Она прижала Венец к груди и посмотрела в отражение реликвария. Каэль уже стоял за ее плечом, темный и почти настоящий. Его присутствие собралось из серебра, стекла и вечерней тени.

– Не двигайся, – сказал он. – Когда войдет, смотри на меня, а не на него.

Надзиратель распахнул дверь, но, увидев Лиору, замер. На миг его лицо стало пустым, словно из памяти вырвали нужную страницу. Лиора поняла: Каэль не может убить или полноценно подчинить живого на такой дистанции, но может заставить тень на секунду лечь не туда, куда велит солнце. Этой секунды хватило. Она поклонилась, пробормотала о забытой ноте из рукописи и спокойно вышла мимо человека, который уже через два вдоха снова пришел в себя и нахмурился, не понимая, почему сердце стучит быстрее обычного.

Когда Лиора вернулась в комнату, Венец в ее руках стал холодным, как вода из Нокта. В зеркальном медальоне проступили губы Каэля, затем весь его профиль. «Солнечный замок снят, – сказал он.

– Теперь поднеси Венец к стеклу. Освобожденная душа сама знает дорогу домой». Лиора коснулась серебряной петлей медальона. Контур Венца истончился, потянулся в темное отражение и исчез из ее ладони; на той стороне Каэль перехватил его уже в Нокте.

– Пятый у нас, – сказал он.

– Осталось два.

– У нас, – повторила она и только тогда поняла, как естественно прозвучало это слово. В Аурелии, среди мрамора и лжи, оно согрело сильнее любой свечи.

Глава 32. Рынок светлых масок

На четвертый день в Аурелии Лиора поняла, что столица умеет носить чужое горе так же изящно, как богатые женщины носят траурный шелк. Мастер Реом отправил ее за нотными листами в южную часть города, и это оказалось почти подарком. Двор душил ее слишком правильными коридорами. Рынок, наоборот, жил настоящей жизнью: торговцы спорили о цене, ремесленники ругались с налоговыми писцами, дети таскали засахаренные орехи, пока матери отворачивались. Но поверх всего этого лежал новый слой – солнечные маски, которые продавали в десятках лавок. Белые, золотые, серебряные, детские, женские, торжественные, траурные. Их покупали и бедные, и богатые, потому что сейчас вся столица играла в одно: в добровольную близость к чуду.

В лавке масочника она задержалась дольше, чем требовалось. Старик в красильном фартуке объяснил, что мода пошла после первых слухов о возвращенных. Люди начали верить, будто свет узнает их лучше, если лицо будет похоже на священный образ. «Глупость, конечно, – сказал он, примеряя мальчику узкую золотую маску с лучами.

– Но на глупости столиц стоит половина торговли». Его дочь, бледная женщина с обожженными пальцами, возразила шепотом: «Не только торговли. Надежды тоже». И в ее голосе было что-то такое, что Лиора присмотрелась внимательнее. На прилавке рядом с красками лежал детский чепчик, слишком маленький, чтобы принадлежать кому-то из живых детей в доме.

Женщину звали Талия. Уже через несколько минут разговора выяснилось, что она потеряла сына прошлой зимой и с тех пор каждый вечер ходит к малому храму, где жрецы обещают скорое смягчение закона смерти. Талия не выглядела безумной. Она просто была истощена ожиданием. «Если мне дадут хотя бы один день, – сказала она, пакуя ноты в вощеную бумагу, – я не попрошу большего. Только один. Чтобы он поел горячего, чтобы я заплела ему волосы, чтобы отец увидел, как он смеется. Разве это так много?» Лиора знала правильный ответ. Правильным был бы тот, который позже дала бы Милость Нокта: много не само желание, много цена, которую человек согласен не заметить ради него. Но смотреть в лицо матери и отвечать ей королевской философией было невозможно.

На рыночной площади жрецы провели малое возвращение. На платформу подняли утопленника, уже тронутого разложением. После песни и удара колокола он открыл глаза. Вдова бросилась к нему – и отшатнулась, когда его вырвало черной водой. Потом мужчина закричал: легкие продолжали помнить утопление. Жрецы назвали это естественной мукой перехода. Толпа попыталась принять объяснение. Вдова осталась на коленях рядом с человеком, которого ей вернули в агонии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.