А. С. Пушкин. Послесловие

© Маргарита Крымская, 2025

ISBN 978-5-0068-2854-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Не я, кто сладко спит в могиле,

Тебе поведает о были

И небылицах, сотворённых

Из наблюдений немудрёных

И перемудренных итогов,

Но я, кто кается во многом

И плачет, памятью души

И в горней мучимый глуши.

3

О да, я весь противоречье:

И счастлив я, и слёзы лью.

Цени же двойственность мою!

Она не разума увечьем,

Но дарованьем Близнецам

Предназначается извечно,

Как совесть – сущим подлецам.

Казнить – не миловать. А память

Всё злое дольше бережёт,

И с каждым днём сильнее жжёт.

И мук душевных не убавить,

Хотя, прозревши наконец,

Воскликнешь: «Злая не судьба ведь,

То я – бесстыдный, злой подлец!»

Кровавым мальчикам исчезнуть

И после смерти не дано:

Всё раскалённо веретно

Души наматывает бездну,

Как нескончаемую нить,

И угрызенье бесполезно —

За казнь положено казнить.

О, я горел неоднократно —

В раздорах сердца и ума:

Измлада посох и сума

Просились в руки – от разврата

И себялюбия щиты,

Но я бежал трудов их ратных,

Страшась духовной нищеты.

Я верил в то, что обеднею

Без жизни жаркой кутерьмы

И что глаголом жечь умы,

Сердца людские – только с нею

Сплетясь в одно удастся мне,

И что поэзии сильнее

Блистать – очищенной в огне.

Ума добиться ли блистанья,

Стремясь к ученью взаперти?

В богатстве книг тебе найти

Чужих пожаров описанье.

Но скуден собственный твой клад,

Когда живого полыханья

Бежит затворнический хлад.

А я горел, богат рекою

Вина, друзей, и дам, и шлюх,

И морем гневных оплеух

(Подчас не мысленных – рукою

Дарёных оберегом в путь),

И океаном непокоя,

Не утомляющим ничуть.

Покой и воля – злым уделом

Мужей истлевших иль седых

Тогда казались мне. Из них

Лишь волю жаждали – и тело,

И ум, и сердце… Волен, юн

И счастлив был я – нравом смелым

И лиры дерзостию струн.

О вольнодумие златое,

Богатство младости любой!

Какой птенец не рвётся в бой —

Завоевать простор, бедою

Не озадачивая ум?

Взлететь – желание простое

Растит в себе и вольнодум.

И неспроста! Взлетишь – замечен:

Двором, издателем, толпой.

И кредитор уж не скупой,

И цензор делом обеспечен,

И, благодетельствуя, слух

Летает по свету, и нечем

Вязать его свободный дух.

Ничто в сей жизни не случайно:

Фемида слухам ли вняла

Иль постелилась суща мгла

Авроры светлыми очами —

Разумно всё. «Живи!» иль «Сгинь!» —

Всё Бог велит, коль отмечаем,

Что древних не было богинь.

Веленьем Божьим был я сослан

Служить отечеству вдали

От той волнующей земли,

Где аскетические сосны

И величавые дубы

Не затеряться в тропах косных

Молили путь моей судьбы.

Не затерялся он. На юге

Всё возбуждало интерес:

И саблей машущий черкес,

И песня-плач его подруги,

И вкус молдавского вина,

И ветер в парусе упругом,

И черноморская волна.

Всё занимательно и ново:

Чужой земли иной уклад,

Чужого неба аромат,

Чужих корней и дум основы…

Бесценна пища для ума

И поэтического слова!

А дома – плакали: «Тюрьма!»

Приятны были сожаленья

Друзей и некоторых дам,

У коих отнят был «Адам»

С его проклятым вожделеньем.

(Вполне естественно проклясть

Невозвратимые явленья —

И здравомыслие, и страсть.)

Приятно было и сознанье

Моей опасности для тех,

Кто признавал: поэта смех

Над властью – стоящий изгнанья!

Не тот ли признан и теперь,

Кто предназначен для закланья —

Как огрызающийся зверь?

И я искал подобной славы,

Ещё во младости поняв:

Ни снисхожденье знатных пав

И ни успех у кур безглавых,

Разумно мыслящих на вид,

Не есть для памятника сплавы,

Кой мне воздвигнуть предстоит.

Да, к честолюбию презреньем

Не наделил меня Господь.

Хвала ему! И ум, и плоть

Готовя лишь для удобренья

Могильных трав, какой пиит

Убьёт забывчивое время

И бремя тленности презрит?

Знакомы были мне пииты,

Монахинь девственных скромней.

Хвалу воздал им Гименей

За дар трудиться плодовито,

А на Парнасе их плоды,

Иного рода, – позабыты.

И помнишь ты – мои труды!

Господь заботлив – за работу

Вознаграждает всякий раз.

Но, коль ты в лености увяз

И не содвинешь ни на йоту

Свой ложно скромный афедрон,

Не жди от Господа заботы —

Ленив окажется и он.

Однако знал я и нескромных

Любимцев Неба – мне под стать,

Не устававших хлопотать

(И пред толпой, и пред короной),

Чтоб стих, подчас и неумел,

Не постной трапезой – скоромным

И людным пиром загудел.

А я – завидовал. И зависть

Гремела пушечной пальбой:

«Ужель, Создатель, ты слепой?

Где свежесть? Лёгкость? – Показались!

Где мыслей тонкие штрихи?

Тут испражненья звуков запись,

А не божественны стихи!»

Ты удивлён? Какая жалость.

А мне Сальери естество

Понятно было. Оттого —

Легко «Трагедия» рождалась.

Но живо моцартовский пыл,

Его беспечность, смех и шалость

Со мною всяк отождествил.

И лишь питомец просвещенья

Узрел единую медаль.

Сальери – вот моя печаль

И грех, всё ждущий отпущенья,

Хоть чёрной зависти предмет

Отнюдь не гений был – уменье

Блистать, пленяя высший свет.

Грешил и будучи в изгнанье.

Но там я много размышлял

О том, что всяк не-идеал

На совершенство с содроганьем

Глядит и жаждет днём с огнём

Его не видеть очертанья,

Поскольку грех свой видит в нём.

Что мир вокруг? – Лишь отраженье

Твоей изменчивой души.

Преобразить её спеши,

Коль мира ждёшь преображенья.

Вглядишься в мир – отыщешь зло,

В душе просящее сожженья,

Чтоб всюду сделалось светло.

4

О, исповедоваться – мука,

Страшней, чем женщине – рожать!

Чем больше стыд, тем больше звуков

Уста стремятся удержать.

И мне во звуки – ни в печальны,

Ни в беспечальны – не вдохнуть

Души исходное звучанье

И целомудренную суть.

В беде узришь ты помышленье,

В ошибке – хитрость подлеца,

А в запоздалости моленья —

Хуленье нашего Творца.

Грехи привидятся тяжеле,

Чем те, которые свершил.

И сим терзаем я: ужели

Постигнешь исповедь души?

Но… не постигнешь – бог с тобой.

Страшиться нечего мне боле:

Ни узкой горною тропой

И ни широким сельским полем

Ты не пойдёшь за мною вслед —

Принесть свинцовую расплату

За то, что видел много лет

Меня ни в чём не виноватым.

И потому – не замолчу,

Сие продолжу откровенье.

Но коль подобна палачу

Души открытость – во мгновенье

Оставь её досадный гнёт,

Себя иллюзией балуя!

Шагнувший в бездну – не вернёт

Её загадочность былую.

5

Итак – изгнанье. На чужбине

Ничем я не был обделён:

Там песни пели мне и клён,

И дуб, и тополь, и рябина;

Там, Музе сделавшись родней,

Не клял я горькую судьбину,

Но признавал Фортуну в ней.

Когда бы сосланный Овидий

Приял судьбу, подобно мне,

В причерноморской стороне

Благословение увидев,

Тогда не умер бы пожар

В его глаголах. А в обиде —

Не выживает божий дар.

А мне в изгнанье самовольном

Дары являлись красоты;

И вольнодумные листы,

Свечой одобрены настольной,

Ласкали душу мне да глаз;

И бренна плоть была довольна

Иными ласками не раз.

Когда ж, отринут и чужбиной

За пару вольностей моих

(Поздней поведаю о них),

Я жил изгнанником в глубинном

Селе, где прежде жил мой дед,

Тогда познал: родным, любимым

Красотам – нет замены. Нет!

О, что сравнилось бы с явленьем

Той гениальной красоты,

От коей вспыхнул бы и ты

В огне любовном! К сожаленью,

Был мимолётностью – ожог.

Но это чудное мгновенье

Осталось в памяти свежо:

Она вошла неторопливо,

Подолом ситцевым шурша;

И ножка, страсть как хороша,

Мелькнув, сокрылась горделиво,

Дразня и тайною маня

Мой жадный взор, мой ум пытливый

И остальную часть меня.

И думал я, пленённый Анной:

«Онегин, всё-таки, глупец.

Не для страданий шлёт Творец

Мужчину даме. Негуманно

Томить её! Когда бы я

Онегин был, моя Татьяна

Не знала б долгого нытья».

Шутил! Татьяною такою

Всерьёз мечтал я обладать —

Чтоб красоту и ум и стать

Воспеть не лживою строкою,

А непритворною душой.

Но обнаруживал с тоскою,

Что шанс имел я небольшой.

Найти ль кого-то идеальным?

Бывает в сказке идеал,

Кой добрый сказочник создал.

А существующий реально —

Один лишь способ обрести:

От идеала моментально

Подальше ноги унести.

Но я, мечтатель неуёмный,

Не мог бежать от красоты —

Покамест золота пласты

Искал в глубинах потаённых.

Да всякий раз она сама

Мне открывала упоённо:

Нет драгоценного ума.

Тогда, сомненьям не послушен,

Искать иную красоту

Бежал я, но – бросал и ту.

Анюты, Леночки, Варюши…

Я красоте немых дубов

Отдал скорее бы и душу,

И жизнь, и слёзы, и любовь.

Жестокость – грех. Но подскажи мне:

Грешно ли глупость презирать?

Жена, любовница иль мать —

Когда из тысячи ужимок

Не выжать мысли ни одной,

Как оставаться одержимым

Почтеньем – даже за спиной?

А впрочем – глупость удружает

Всем обладателям ума.

Пока невежественна тьма

Светлейший разум окружает —

Он виден всем издалека:

Звездою светит!.. уважая

Незаменимость дурака.

6

Прости, отвлёкся я немного

От несравненных тех красот,

О коих помнит даже тот,

Кто с детства к отчему порогу

Спиной повёрнут, как чужой.

Красоты те и здесь, у Бога,

Я помню трепетной душой.

Но повторяться я не стану:

Черты дубрав и злачных нив

Найдёшь в стихах, коль неленив.

О наслаждении местами

Родными – строки не пусты:

Касался искренне устами

Чела мудрейшей красоты.

Но в чём, ты спросишь, мудрость оной?

Во всепрощении она.

Войной ли вдруг обожжена,

Как светлый ум Наполеона,

Осквернена ли, как Христа

Не в кузне кованна корона, —

Не помнит злого красота.

Нет, красоте по-человечьи

Переменяться не дано.

Она – небесное зерно:

Дроби, стреляй в него картечью —

Мукой не стать ему вовек,

Хоть то зерно – всё изувечить

Ничтожный жаждет человек.

Ах да, ничтожность! Вот о чём я

В деревне предков размышлял.

Когда по нивам я гулял

Среди колосьев золочёных —

Обозревал я труд крестьян,

На ту ничтожность обречённых,

От коей злат чужой карман.

Душа болела: вот – уродство

Среди божественных красот!

Красив ли крест, кой раб несёт,

Коль душегубству оный родствен?

И кем придуман сей уклад:

Повиновение – господству

Рабов, чьи души не болят?

Рабы Господни – все мы сроду,

Да род не всяк равновелик.

И пашет во поле мужик,

Давая барину свободу

Кряхтеть – напихивая рот

Иль наслаждаясь той природой,

Которой жаловал Эрот.

А что же я? – Такой же барин.

И в ссылке, бедный, и в долгах,

Но всё ж – хожу я в сапогах,

А не в лаптях, и не упарен

Яремом тяжким, пустозвон!

Легко всплакнуть со словом в паре,

Но с глаз долой – из сердца вон.

А воля – что ж, она бесспорно

Нужна для множества вещей:

Погнать и цензорство взашей,

И критиканов лепет вздорный,

И всё, мешающее мне

Скрыпеть пером в седле просторном

На поэтическом коне.

Опять мои противоречья?

Да-да, любезный, я таков.

Но грех ли в сытости волков

И сохраненье душ овечьих?

Жаль, не подумали друзья

О том, что Лире под картечью

Никак свободной быть нельзя.

Был сон… Под хвойною хламидой

Стою, грустящий Кипарис.

Грустит со мною хладный бриз,

Мою давнишнюю обиду

За друга павшего поняв.

И вдруг – живой и здравый с виду,

Идёт олень мой – пятиглав!

Объятий радостных желаю,

Но вижу: головы – горят,

А догорев – ложатся в ряд

Горстями пепла. И, пылая

Негодованием, кричу:

«Почто дала, судьбина злая,

Ты пламя в руки палачу?!»

…То был декабрь, и на Сенатской

Горела кровь друзей моих.

Остыли пятеро из них,

Запечатлев мученьем адским

Непрочность деспота петель…

Но не схватила каждый лацкан

Руси – мятежная метель.

Не тот ли терпит пораженье,

Чей дух к победе не готов

И чьих воинствующих слов

Неубедительно сложенье?

Предвидел я гнетущий труд:

Звезды пленительной сожженье

Во глубине сибирских руд.

Для многих воинов – средь персов

Иль турок свет её погас.

Изгнал из многих и Кавказ

Огонь беснующихся бесов.

Кто ко свинцу воззвал: «Убей!»,

А кто утих под тяжким весом

Неразрываемых цепей.

А Кюхля – вот уж огорошил —

Не скрыв декабрьского следа,

Вкусил острогов холода —

Возмездье выстрелов оплошных.

О жертва бьющей в лоб игры!

И кюхельбекерно, и тошно,

И больно мне до сей поры.

Но, как ни жгучи были раны

В душе, болевшей за друзей,

Воспоминал я Колизей,

Сооружён Веспасианом

В местах Нероновых, дабы

Забыли прежнего тирана

Неизменённые рабы.

Пребудут рабство и мытарство,

Поскольку всякий государь,

Над всем бездушный господарь,

Себя лишь видит государством.

Сие назвать Отчизной – грех:

Не Отче наш владеет царством,

Где нет заботы обо всех.

Когда б сам Бог явил участье

К России в рабских кандалах,

Главы моей бунтарской прах

Тогда не счёл бы я злосчастьем.

Но знал я, что конец таков:

Сметёт обломки самовластья

Не Бог, а множество царьков.

Где правит множество, там споры,

Бесчестье, хаос и война —

За то, чтоб каждому казна

Была надёжною опорой.

А каждый – вовсе не народ.

Но так красивы разговоры

О том, что равенство грядёт!

И потому – воздал я Богу

Хвалу за тихий мой приют,

Где сердцем слышал, как ревут

Шторма у царского порога,

И словом ярость их воспел.

Своя у каждого дорога

И свой назначенный удел.

Но я грешил – пером, бессильным

Перед ветрами перемен.

Стихов глаголы и письмен —

Пусть не открыто, но просили:

«Восстань, восстань! Падёт сатрап!»

Он пал. Теперь в иной России

Живёшь ты, неизменный раб.

Хоть не безмолвствуешь в презренье

К свободе призрачной и ложь

В любых обличьях узнаёшь —

Глаза отведший, к усмиренью

Ты сам стремишься, а потом

Всё воздаёшь благодаренья

За жизнь свою – отмершим ртом.

А я, тщеславием ведомый,

Дожил до века твоего —

Поэт, «не знавший ничего

Ценнее воли»… О Мадонна,

Не проповедовал ли Сын

Господню волю – и бездомным,

И оглодавшим, и босым?

Боготворить умом свободным

Мирской закон мне Бог велел,

Дабы глагол остался цел

И сам не стал я неугодным.

Святая правда: нет оков

Умам в острогах, но бесплодна

Свобода мысли дураков.

Тебе же – истины дороже

Слова, уложенны в тома;

Раздел того, что от ума

И что от сердца, – невозможен…

Возможен! Как свинец – в живот.

Поверь мне: не одно и то же —

Чем жив поэт и как живёт.

7

Пора, пора невежественны узы

Привычного сужденья разомкнуть!

Легко поведаю я суть

Благоволенья юной Музы.

(Со старой – дела не имел,

Иначе был бы не у дел.)

Скажи: ты был ли страстию охвачен

Хоть раз, но так, что голову терял?

Коль был, припомни: уверял

Себя ли в том, что всё иначе

И ты пока в уме своём?

Коль так, друг друга мы поймём.

Представь теперь: является мне Муза,

Стократ прелестней женщины любой,

И манит, манит за собой…

Бегу, как сущий зверь в рейтузах,

Я за добычею своей,

Чтоб вдохновиться поскорей.

Как пышны обжигающие груди!

Как сочны раскалённые уста!

Под сенью древа иль куста,

Иль на столе, в бумажной груде,

Ласкаю Музу час иль два,

В пылу безумном жив едва.

Она же, встречным пылом отвечая,

Глаголы всё нашёптывает мне.

И я – вслепую – белизне

Листов доверчивых вручаю

Совокупленья жаркий пик —

Стихотворенья черновик.

«Ах, страсть как хорошо с тобою, милый! —

Мне Муза, отдышавшись, говорит. —

Однако время, мой пиит,

Смирить безумие гориллы

И человечье всколыхнуть,

Сиречь мозгами шевельнуть».

И – улетает чудное созданье,

Пред тем поцеловав меня в чело.

Не остаётся ничего

От сумасшедшего свиданья,

Помимо строк из-под пера,

О коих думать мне пора.

На них взираю в хладном размышленье:

«О чём сии глаголы? Не пойму.

Понятно вышнему уму

Их гениальное сплетенье,

А мне понять ли до конца

Произведение Творца?»

Но, перечтя души библиотеку,

Хранящую все таинства Небес,

Вдруг понимаю: тёмный лес

Не так уж тёмен человеку,

Когда он истинный пиит,

Для вышней истины открыт.

Взираю вновь на строки, просветлённый,

И сам дивлюсь: «Какая красота!

И как душа моя чиста! —

В глаголах, жизнью наделённых,

Простых, естественных, как вдох.

Не сукин сын ты, Пушкин, – бог!»

Однако, чтоб к читателю успешно

Восторгов сих протягивалась нить,

Глагол неточный заменить

Я тороплюсь. С умом, конечно.

И тут же знаю – изречёт

Читатель мой: «Божествен, чёрт!»

Ну, что? Теперь имеешь представленье,

Как создавались вечные стихи?

Не средоточья чепухи,

Но сущи гения творенья.

А гений – Божий крик души

Да разум, правящий в тиши.

Представь иное: Муза – на больничном

(Как в нынешние молвят времена).

Тогда – поэзия дурна,

Иль так умна, до неприличья,

Что лист безжизненный я рву

И Музу страстную зову:

«Приди, приди, желанная харита!

Ведь прав мой тёзка: горе – от ума.

Кому нужны стихов тома,

В которых нет души пиита?

Хоть и блестящим назовут

Его рассудка скучный труд».

Случалось и такое, что о встрече

Неделями я Музу умолял,

А в ожидании – иль вял,

Иль буен, жил в противоречье

С высокой нравственностью строк.

И лучше выдумать не мог.

Мы с Музой искушённость уважали —

Как верную основу ремесла.

И всё, что жизнь преподнесла,

Внесли в поэзии скрижали.

А так – псалом бы за псалмом

До смерти пели бы вдвоём.

А впрочем, не до смерти. Ей бы скоро

Наскучила возвышенность моя.

Она умчалась бы в края,

Где всё – свободно от позора:

Цинизм во всей его красе

И страсть без палки в колесе.

Но я, потомок негров безобразный,

Распутник, забияка и нахал, —

Для скуки повод не давал.

И убеждался с каждым разом:

Легко пороков тяжкий груз

Освобождает от рейтуз.

Как видишь, не познать мне исправленья.

Всё тот же я: и циник, и шутник.

Никто не может быть велик

Во всех делах и помышленьях.

И не найдётся божество,

Чьё безупречно естество.

Читателю, конечно же, полезней

В нечисты не заглядывать портки

И в целомудрии строки

Не видеть скрытые болезни.

Да поздно: всяк уже читал

О том, что я – не идеал.

И странно мне: поэту всё на свете

Простительно, коль он теперь кумир;

Во всём повинен грешный мир,

А не изъян в самом поэте…

И всё ж: порочность и поэт —

Прости – блистательный дуэт!

Но суть не в том сего повествованья.

Она – в противоречиях опять:

Умел я быстро забывать

О Вседержителя шептанье

Устами Музы молодой,

Гордясь божественным собой.

К хвале и клевете неравнодушен,

Увы, не раз оспаривал глупца,

И жаждал звёздного венца

С тавровым знаком «Ай-да-Пушкин»,

И благодарен был тому,

Кто дар приписывал – уму.

Скажи: ты Богу молишься ли ныне,

За гений мой его благодаря?

И смертоносность января

Ты зришь ли карой за гордыню?

А я – давно уже прозрел:

Не мы творим земной удел.

8

…Но человеку выбирать,

Будь государь он или смерд:

Жить – не учитывая смерть,

Иль весь свой век – лишь умирать.

Я выбрал: жить. Пускай конём

Иль «белокурой головой»

Погублен буду я – живой

Пусть будет бег за смертным днём!

Но как бежать, когда в цепях

Лежишь уставшим и больным?

И только дума-пилигрим

Срывает цепи второпях,

И не бежит – летит во град,

Где Николай взошёл на трон:

«О, пусть мне жизнь дарует он,

Коль в нём не жив покойный брат!»

Но дума – сделалась письмом

(Спасибо другу за совет):

«Прошу – простить! Даю обет

Служить и сердцем, и умом…»

Служить? царю? – Хоть Cатане!

Но знал как опытный игрок:

Кто слово лживое изрёк —

Не вечно будет на коне.

«Не этот конь ли, белогрив,

Меня копытами забьёт,

Когда игру мою поймёт?» —

Гадал я, голову склонив.

9

О царь! О Чудов монастырь!

Мой ум, надёжный поводырь,

Был несказанно благодарен

Себе – за встречу с государем.