Дни подснежника, или В поисках вечной весны

– Доброй ночи, – звучит из темноты над головой.

Вздрагиваю от неожиданности и улыбаюсь нечаянной мысли: «Ангелы».

Наш двор – колодец, я живу на шестом этаже, а выше – мансарды элитных двухэтажных квартир. Я стою на общем балконе, а они, наверное, сидят или лежат у распахнутого окна, не зажигая света.

– И вам – доброй, – отвечаю в пустоту перед собой.

– А мы каждую ночь вас видим.

– Я работаю допоздна, выхожу покурить. Приятно познакомиться.

Но окна напротив по-прежнему черны. Из-за крыш выплывает луна. Пора.

Воск свечи капает на бумагу с нарисованным перекрестьем дорог, пока не вспыхивает пламя, и улетает жар-птицей в ночь, а над горами звучит печальный голос флейты…

На нашей Лысой горе слышен лишь полночный вой собак и заутренние петушиные крики из окрестных деревянных домишек, вытесняемых грохотом дневной стройки новых жилых комплексов. А тут вдруг – флейта. Это ли не волшебство мгновения?»

Последнее волшебство в 2022 году…

13

Сочи силен в граффити. Лица на деревьях, лица на стенах. Визитную карточку города – граффити с Битлами «All You Need is Love» в 2023-м закрасили портретами героев «Молодой гвардии», в этом году побелили – чистый лист в ожидании новых персонажей.

А волшебную желтую дверь в переулке на нашем пути к морю повстречали сегодня. Тринадцатое число – мистическое, как и символ двери – перехода из одного мира в другой.

Жизнь научила меня главному свойству дверей: закрывается одна – открывается другая. Та, что тебе больше подходит.

Я не поступила в Университет родного города (все поступили, а ты – нет, на тебя было столько надежд!), зато устроилась на хорошую работу и выбрала платный Международный ВУЗ, где смогла не только на стажировки за границу ездить, но и в Кембридже поучилась заочно. В Москву приехала улетать в Америку: искала временную работу на круизном лайнере, а получила должность в московском офисе круизной корпорации Royal Marine: мы больше года ищем человека с вашей историей!

Решила сделать себе первый авторский сайт, но разработчик исчез с моими двумястами баксами, и пришлось осваивать web-дизайн самой. На сайт наткнулось креативное агентство из «высшей лиги» BBDO– и пригласили на работу. Но графика не правит в рекламном бизнесе – нужно учиться видеомонтажу. И я выбрала мастерскую ВГИК. Мои учителя в прошлом писали сценарии для самого Годара, работали вместе с Тарковским. «Ты лучше пиши, – твердили они. – Режиссер – это директор на съемочной площадке, а тебя даже твоя собака не слушается». Пишу я и правда лучше, чем командую.

…В феврале передо мной открывались и закрывались разные двери. На собеседование на работу, откуда меня вытравили прямиком на больничную койку, я пришла в другой дом: оказалось, что существуют на одной улице два дома под одинаковыми номерами, ангелы пытались отвести от меня беду. Но если бы не болезнь, я вряд ли решилась бы открыть свое дело, и не было бы ни книг, ни моря зимой.

Все ключи от счастья должны быть в твоих руках – и часто они от дверей в твое прошлое.

А первой песней в моем плейлисте вдохновения будет «Space Oddity» Дэвида Боуи: смелый майор Том выходит из зоны комфорта в открытый космос… Саундтрек – как метафора внутренней свободы звучит и в любимых фильмах «Люди и Птицы» и «Невероятная жизнь Уолтера Митти».

Я знаю теперь: любая победа складывается из поражений. И помним мы лишь моменты, которые сделали нас теми, кто мы есть, моменты, в которые мы стали теми, кем хотели быть по-настоящему, а не по чужим лекалам.

14

Купидон ваяет для влюбленных каменное сердце на пляже, размером со средневековую крепость. Одного взгляда на его упорство хватает для вспышки безудержной радости. Он будит моего внутреннего ребенка.

Влюбленные позируют друг другу на фоне моря:

– Тот, кто любит, все время фотографирует вторую половину, а ты меня – только когда попрошу!

До времен Инстаграм[8]я любила снимать истории любви на улицах городов. Даже посещала мастер-класс по стрит-фотографии знаменитого Игоря Мухина. Уличный фотограф похож на писателя: истории подбирают с асфальта, за столиками кафе, в отражении витрин… Подслушивают, подглядывают.

– Когда берешь людей на прицел, случается и болеть потом. И несчастья их впитываешь, и свою энергию отдаешь, такова правда и цена искусства, – рассказывал Игорь Владимирович. – Уличный фотограф – это убийца, но с надеждой на лучик солнца.

В классе непонимающе кивали свадебные и студийные фотографы и все ждали, когда он раскроет им тайну гения.

А потом и студийную фотографию убили селфи – и все рассказывают свою историю, как им хочется. Лгут, конечно, но зато с любовью. К себе.

И только Купидон орудует лопатой без устали…

15

В ярко-голубое небо с брусчатки площади взлетает стая голубей. И этот миг переносит меня сначала в Москву, где голуби на площади Китай-города целовались, как на Сан-Марко, а потом в Венецию, где под окнами моей комнаты работала местная пекарня – и подоконники по утрам были сладкими от восходящего сахарного тумана. Dolce Vita…

У каждого из нас бывало, что образ, вкус, запах, звук … вдруг уносит в те времена, когда были счастливы, такие «мадленки» мгновений. Человек – самая совершенная машина времени.

Помню сероглазого гондольера, который рассказывал мне о Дворце Казановы, Мосте вздохов и о том, что потомственных гондольеров хоронят в гондолах, на дне канала. «Но это еще заслужить надо, каналов на всех не хватит, и потому будем наматывать круги по лагуне, пока не спою тебе весь свой репертуар».

А потом я сижу на Сан-Марко, смотрю на свинцовую гладь лагуны и плачу.

– В Венеции у тебя украли паспорт? Я могу помочь, у меня дядя работает в посольстве…

– Нет, это Венеция украла мое сердце.

– Тогда это необратимо.

Если красота в глазах смотрящего, то слеза – это вычитание красоты из человека[9].

16

Сочинские фавелы – это особая геометрия. Здесь первый этаж может казаться пятым над морем, а седьмой – вторым над землей, где первые пять уходят, как лестница, в низ горы, парящей над городом.

– Не страшно переезжать из Москвы? – спрашивал таксист по дороге.

– Нет, мы любим ваши фавелы. Четвертый год приезжаем зимовать.

– С питомцем, – хмыкает он, подмигивая уставшему после перелета рыжему. – В Сочи любят всех: собак, кошек, черепах, кроликов, хамелеонов…, а один мой знакомый приютил богомола. Да, представляете?! В этом году всё рано: магнолии цветут, насекомые вылупляются. Живет теперь… М-да. Адская тварь. Будто жены мало.

– Не жди дня писателя, солнышко, – говорит муж в переходе, желтом от мимозы. – Она быстро отцветает, до третьего марта сил цвести у нее не хватит.

– Давай сейчас тогда купим, – отвечаю.

Дарит мне заветный букет. А в доме, обрезая ветки в вазу, вдруг обнаруживаю куколку на стебле. Бабочка тропической яркой породы? Главное – чтобы не «мертвая голова»!

– У тебя пятьдесят голов из этой куколки сразу вылупится и расползется. Смотри, что Google показал по фотке: это гнездо богомолов! Вынеси во двор под пальму, если не хочешь убивать. Будешь каждый день навещать и смотреть, как они растут. Только не в квартире, иначе нас выселят с таким приплодом!

…В лунном сумраке тени деревьев тянутся ко мне лапами гигантских богомолов. Я думаю о своих питомцах: как они там, в яйце? А еще о том, что мой дневник – это «шелест времени». И пока оно шелестит живой листвой на ветру, моя вера в мир не умрет.

17

В 2025 году Часы Судного дня, чьи стрелки приближают или удаляют ядерный апокалипсис, перевели еще на одну секунду ближе к полуночи, теперь 89! Даже Карибскому кризису дали целых десять минут. А сегодня счет идет на секунды – и это «самое малое расстояние за всю историю человечества».

В 2023 году в это время я снимала фильм под названием «90 секунд до полуночи». Показать счастливых людей у моря: стариков, за ручку гуляющих вдоль набережной, музыкантов, влюбленных, детей, строящих замки из песка, шторма, закаты и цвета заката цветы магнолии Суланжа, блики солнца в бокале белого вина, птичий клин в небе, точностью перестраивания напоминающий авиацию… Мир, который мы потеряем.

Солнце выманивает на набережную прохожих. Бабушек в неизменных беретиках-плащиках, женщин и мужчин неопределенного возраста в косухах и джинсах, разноцветную молодежь в стразиках и синтетике. Исподтишка снимаю их мир на камеру для фильма – и вдруг понимаю, что мы все носим одежду нашей молодости. Бабушкам модные беретики показывали во французских фильмах о любви «новой волны», я их в детстве смотрела. Мы – дети рок-н-ролла. Наша старость жестка, как джинса, зато не мнется. Забавная она будет: серьга в носу – ну, талисман же, привык; на плече татуировка ящерицы, отбрасывающей хвост, как прошлое; синие, как море, черные, как южные ночи, так и не сумевшие разгадать символы и смыслы, навсегда въевшиеся в нашу кожу – и жизнь.

Я и себя воспринимаю как некую смесь времен. И здесь нужно вспомнить цитаты о зрелости – как некоем Янусе, смотрящим в прошлое, и о том, что вглядываемся в него сквозь призму настоящего, и о том, что, шагнув в новое десятилетие, вынуждены вечно оглядываться назад: «я остался в июле 2019-го» – знаменитый мем из сети. Открытый всем ветрам мир, который храним на сетчатке глаз, на краю памяти…

…А за «90 секунд до полуночи» мы с рыжими стали лауреатами премии «На благо мира». Когда между рабочими делами монтировала наш маленький фильм, вспоминала большой – от создателя «Горца» Рассела Малкэйя «На последнем берегу» [10]. Там есть такая сцена: незамужняя старшая сестра смотрит на младшую, играющую в саду с дочкой, и говорит: «Если бы над каждой красной кнопкой висела фотография вашего счастья, ни у кого рука бы не поднялась нажать…»

На фоне крылатых ракет, ядерных грибов и хроники «Часов Судного Дня» я монтировала детей, радостно шлепающих по прибою, влюбленных, провожающих закаты, цветущие сады…, но главный в кадре, наверное, мой Бес, прыгающий по солнечной поляне одуванчиков за желтым шариком, напомнившим всем солнце, которое никогда не погаснет, даже если «и тени наших тел и дел не останется на земле»[11].

90 секунд самых ярких мгновений, всего, что так сильно люблю и боюсь потерять…

В официальное приглашение на церемонию попросили поимённо вписать съемочную группу, так и хотелось спросить в ответном письме: а собаку можно?

Когда вошла в зал, ощутила, как по-разному люди настроены на мир. Я годами живу на природе: подмосковный лес, карельское озеро, пустынный зимний берег моря, с людьми почти не общаюсь, все проекты моего маленького агентства – виртуальные… А здесь сразу зал театра, и все друг от друга чего-то ждут…

Честно? Я не помню, что говорила под софитами, но точно рассказала о сцене из фильма «На последнем берегу». Организатор не раз обнимала меня за плечи и говорила: «мы с вами, мы любим вас». В зале стояла гробовая тишина. Но когда я развернулась к лестнице, все встали. Таких аплодисментов я не слышала ни на одном фестивале, ни даже когда литературную премию вручали… В проходе мне жали руки, кто-то даже заплакал. И не важно, что не помню свои слова. Важно то чувство единения и доброты, которое вдруг возникло и замерцало золотым светом памяти о других временах. Возможно, не до конца утраченных.

Тогда я поверила: творчество спасет мир. Получилось же у детей цветов, и у нас с нашими воздушными шариками тоже получится. Один фильм ничего не изменит, но сотни-тысячи… историй способны спасти мир.

– Это тебе, – сказала Бесу, положив перед носом на пушистый коврик статуэтку в виде позолоченного ангела с сердцем в руках.

Такс долго обнюхивал ангела, лизал, переворачивал лапой, а потом бросил – и побежал за мячиком.

18

Красную поляну в горах заметает, в Сочи льет так, что кажется, обрушится крыша. Грею руки о чашку с кофе – жизнь под одеялом, почти как в Москве при минус двадцати. Снег доберется и до побережья, пугают в новостях.

Вспоминаю дипломную работу ВГИК: выбрала экранизацию «Посторонний» Альбера Камю. Действие перенесла в Россию, в 1996 год – накануне отмены смертной казни, так трагичнее. Метели Москвы – вместо песка Алжира. Имя героя Мерсо заменила на русскую фамилию Мерсов. Сценарий пополнил интернет-базу ВГИК…

– Мы прочитали… если вы что-то знаете… Мерсов – фамилия редкая, сообщите, пожалуйста! Мы ищем друг друга много лет…

Голоса звучали из Москвы и Швейцарии, Канады, Одессы, Африки, Португалии… разбросало ж по жизни! А я поневоле стала пересечением, где сходились тонкие линии их надежд.

После второго звонка записывала телефоны и адреса. Соединяла пропавших. Годы напоминали гудки печали. Но Мерсовы верили, ждали, звучали. Будили с утра, среди ночи звонками. И дозвонились… Я написала первый оригинальный сценарий. И еще три следом. Одна из моих историй выиграла премию Кино-Хит. А потом начался кризис 2009-го – и все коммерческие съемки в большом кино отменились. Той зимой мы мерзли с друзьями-художниками «на пленэрах».

– Надежды рухнули, – ныла за спиной, стоящего за мольбертом.

Густая краска, неровные широкие мазки, синие деревья, красный закат, черно-белое поле… Друг подул на растрескавшиеся от мороза ладони, снял с мольберта недописанную картину:

– Дарю. А ты можешь так? Кто вообще захочет читать твою сценарную клинопись. На кино не сошелся свет. Пиши прозу. Выложишь в интернет – прочитают, снимут свое кино в голове, как это бывает, когда читаешь что-нибудь настоящее…

Так родился первый сборник повестей «Пустые времена» – из киносценариев, а потом я вообще отказалась от идеи сочинять. Иногда мы и правда во власти чужой силы: большие люди или глобальные события не пропускают наши мечты в мир. Но для человека пишущего важно сохранить свое время и близких людей вокруг. Пиши – жизнь.

19

Все написанное так или иначе сбывается… Но тонкая грань между жизнью и вымыслом рвется, когда работаю и над чужим творчеством, словно вживаюсь в него.

«Вдохновения, Марго», – пишет любимый клиент Эвелина. Монтируем нежно-снежные клипы на ее песни для детей. Впереди – «Метель».

Как-то в июльскую жару монтировали клип под названием «Дождик», Москву потом грозами затопило.

А в вестнике Сочи-Today уже пугают вовсю: «в горах Красной поляны снежный коллапс, в ближайшие дни метелями накроет и побережье».

20

20.02.2002 – был палиндромом и моим первым годом в Москве. В 20-02 на часах зажмурилась и загадала. С тех пор годами слышу или читаю в комментариях одно и то же: «как ты, такая нежная, выживаешь в городе, где все друг другу глотки рвут» или «как человек, чувствующий себя в зажравшейся столице, как рыба в воде, может вообще рассуждать о чем-либо духовном». Знаю-знаю, большинство из нас Москву воспринимает именно так: город возможностей. И наезжает, чтобы урвать свой кусок, завоевать себе место под солнцем. Но есть и другие обитатели города огней…

Впервые шагнула на Площадь трех вокзалов – как в сердце захватывающего водоворота. Окружающие так и струились, будто беспозвоночные. И, как рептилии, были хамелеонами: яркая одежда, лица всех национальностей, волосы всех цветов радуги, разноголосица. Лучшая тактика исчезновения, подумалось мне, раствориться в огнях витрин. Здесь никто друг друга не видит. Идеальная маскировка. В маленьком городе чужака за версту видать, а здесь все чужие, на равных. В родном городе часто чувствовала себя не в своей тарелке. В маленькой общине живешь под прицелом неспящих глаз, вечные сплетни, шепотки, ворчание, наставления: не туда, не так, неправильно… А здесь до тебя никому нет дела. Никто за тобой не присмотрит – и никто не осудит. И эта пьянящая анонимность в вихре танцующих вокруг призраков-невидимок подарила чувство безопасности, чувство дома.

И нас, пропавших без вести в толпе, поверьте, немало. Мы живем в своем волшебном мире, не соприкасающимся с настоящим, и требуем от окружающих лишь одного: не преследовать. Иногда, правда, сами заглядываем в окна чужих офисов и домов, чтобы попытаться понять, каково это быть нормальным. Или написать очередную историю. После – стремительно исчезаем, потому что невидимость – лучшее свойство наблюдателя.

Мгновения, как фотографии, всплывают в памяти. Первый московский дворик на Мещанской улице близ Проспекта Мира. Есть такие места, где время будто останавливается навсегда, двадцать лет прошло – ничто не меняется: Сухаревский район, Сретенка, трамваи, старые магазины, бабушки в плащиках и беретиках, те же булошные… Чувство не ностальгии по юности, а глубокой скорби: будто все это может исчезнуть в одночасье.

Задумалась, что внуку первой квартирной хозяйки, любителю рисовать солдатиков в тетрадках моих стихов, сейчас столько же лет, сколько было мне, делающей свои первые шаги по Москве. Где-то он теперь… Двадцать с лишним для мужчины в наши дни – опасный возраст.

Первое жилье – в двух шагах от Садового кольца, но нельзя готовить. Ходила вечерами ужинать в «кафе Макаревича», там отлично и очень дешево жарили котлеты с картошкой. У входной двери развешаны фотографии маэстро с друзьями и родственниками и стихи со словами «гостей и августа много», написанные от руки, в рамке. Андрей Макаревич[12] тоже любил это кафе, наверное, часто там отмечал дни рождения и семейные праздники. А у меня в этом кафе было много февраля… «Место, где свет».

Февраль вообще особенный месяц в году: самый короткий, но он же и определяет год. Как писатель я ищу истории преодоления. Выросла в северной глубинке с типовыми унылыми многоэтажками и очередями на автобусных остановках и в магазинах, где амбиции соседей определялись ценой турецких ковров на стенах в гостиных. Попав в ведущее креативное агентство Москвы, очень быстро осознала, как замкнутые пространства амбиций похожи: на гламурных вечеринках все носили одежду «лейблами» наружу.

Как разбить этот стеклянный потолок? Заслужить доверие города, который «слезам не верит»? И Москва научила меня писать. Многие мои собратья по перу до сих пор советуют обозначать в анкете родной город: так больше шансов на победу, москвичей же все ненавидят…

Но именно Москва сделала меня той, кто я есть.

Я рассчитываю дни в путешествиях, чтобы не превышали столичных, и Москва бы на меня не обиделась. И когда в ароматах лавровишни повеет московской сиренью, я начну отсчет дней до обратного рейса.

А пока над морем свиваются змеями и вихрятся черные смерчи, предвестники штормов и метелей, и мне далеко до экватора моего маленького побега в лето. Условного в этом году.

Кутаюсь в шарф на ветру и прощаюсь с официантами в кафе.

– Ты что, не почувствовала?!! Только что землетрясение было, почти четыре балла…

21

За окном метет. Соседские дети восторженно играют в снежки во дворе. Я смотрю на снег из окна и вспоминаю калейдоскоп всех белых окон своего прошлого.

Таким ледяным февраль был в Сочи только в 2022-м. «Снег на пальмовых листьях – небесная скорбь», – отвечала соседям на Лысой горе (у нас был союз на этаже на почве ненависти к снегам и морозам; собственные квартиры в ЖК «Жемчужина»: Омск, Томск, Иркутск, Новосибирск… и Москва снимает на первый побег в лето).

«Она теперь высоко над печальными днями», – вспомнилась фраза из кинофильма Дэвида Линча «Внутренняя империя», размышляла тогда о том, что сбывшееся со мной море – как сон внутри общемирового кошмара. Перечитывала роман «Волшебная гора» Томаса Манна, как сказание о внутренней эмиграции, писала письма на другой берег, понимая уже, что непрочитанное как бы и не написано. С адресатом и героем моего романа «Белый город» в последний раз виделись в Москве 2013-го. Он тогда шутил, что похитил весь снег из Ялты и Москвы и увез в Питер, в подарок друзьям. Летний сад заметало, и античные статуи, укрытые в коробах, на фото в мессенджере выглядели, как в гробах.

«Он теперь по другую сторону правды», – талдычат СМИ. А в Сочи пальмы прячут от снега в мешки…

«Мы выбрали роман «Поколение бесконечности», но мы не можем опубликовать всю правду без купюр, существует цензура!» – сообщили мне из одного из старейших в России литературного журнала «Нева», издавшего когда-то первым «Белые одежды»[13]. Метель в Москве, троллейбус застрял в пробке на мосту. Я слушала «How can I go on» Фредди Меркьюри в плеере, привалившись лбом к стеклу, и смотрела на снег, заметавший все пути, когда пришло сообщение по электронной почте.

«Я же пишу о чувстве вины за несбывшееся прошлое», – хотелось ответить.

«Мы обрежем текст буквально по краю крыши. Герои смогут взлететь, читатель все поймет, а цензорам будет не к чему придраться», – заверили меня на этапе редактуры. Мой последний роман вышел в 2019-м – том самом году, где многие из нас предпочли бы остаться.

Слишком много у меня всего белого.

Побелевшими от метели ночами думаю о своих богомолах: переживут ли холода, наверное, так и не вылупятся, застынут в яйце, как в криокапсуле. Нужно было все-таки купить им в зоомагазине закрытый аквариум.

22

Двадцатые годы – время сирен. Сначала кареты «скорой помощи» в пандемию, потом воздушная тревога – как всадники апокалипсиса. Они топят наши корабли, летевшие в океане времени в будущее, которое стало для нас теперь невозвратным прошлым. В руках – обломки штурвала, мы больше ничем не управляем: у нас нет ни прав, ни любви, ни свободы, ни голоса.

Но я отчетливо помню тот самый – последний – солнечный февральский день. Сидим с рыжим на скамейке под пальмами, вдали шумит море, в ясном небе парят птицы – и кажется, время застыло в красоте момента, как в янтаре… чтобы через сутки рухнуть в пропасть. Я хочу вернуться, и по-прежнему ищу этот разлом времени, уничтоживший старый открытый мир. Вернуться на предвоенные улицы, где в воздухе разлит аромат магнолий, а не тревога, ионизирующая в ужас и отчаяние. По-прежнему хочу жить вперед, в будущее, – и знать, что оно наступит, и знать, каким сбудется.

Читаю про ложные воспоминания или «эффект Манделы»: «все воспоминания связаны с нашими языковыми способностями, когда у нас появляется способность рассказывать истории о своей жизни». Воспоминания можно подменить, чем усердно пользуются СМИ в «фейк-ньюс», а еще существует неосознанный плагиат…

Вспоминаю: мои герои в «Пустых временах» и других рассказах летали над крышами города – это же кадры из «Шагающего замка» Миядзаки, фильм смотрели ночи напролет в ноуте на животе, когда муж вывез меня с утопающей в дождях и снегах Таганки. Может, поэтому я так не люблю сочинять: это как макраме из уже впитанных когда-то образов и чувств. Кто ты есть, если всё, что ты пишешь, – это кадры из просмотренных фильмов, сцены из прочитанных книг? А я хочу быть. Хоть где-то на карте истории – и осознавать себя во времени и пространстве. Было бы здорово обладать даром героя «Фунес – чудо памяти» Борхеса. Но время ускользает сквозь пальцы. 2020-й, 2021-й, 2022-й, 2023-й…

А потом читаю некролог по Льву Рубинштейну на Горьком: «мы не знали, о чем писать в 2022-м, все идеи «накануне» прахом», «как высказать боль», «его светлый взгляд молча поддерживал»… Старые календари[14] Льва Рубинштейна, забытые на чердаке, где каждая дата в истории соотносилась и перекликалась с личными воспоминаниями, спасли и меня.

«Прожитый день воспринимается как абстрактный образ любого дня не внутри истории, а вне времени»[15].

Я нанизываю бисер своих дней на нить времени, чтобы вернуться: в апрельскую Ялту 2009-го, где мы пытались сочинить сценарий к новому фильму, а получилось – к собственной несбывшейся жизни; на Казантип 2017-го, где читала стихи со сцены вместе с киевскими поэтами на литфестивале, в 22 февраля 2022 года, когда усталая в ночь писала рецензию на книгу донецкого писателя, которая должна была выйти в издательстве Мариуполя…

В дни – Накануне.

Я открываю свое «окно в рай»: перед глазами мерцает белое пространство… самый нежный свет… солнце в молоке. Цифровой мир, где я могу сохранить всех, кто мне дорог, кого носила в мыслях и воспоминаниях по этим улицам к морю, чтобы они жили здесь, любили и смеялись между строк – в измерении моей жизни, а значит, для меня – вечно: жизнь и смерть никогда не встречаются. Это страшное, странное время требует времени на его переосмысление: посмотреть на события первых дней – с расстояния лет. И хотя сейчас мир видится фрагментами отражений чужих мнений-мгновений сквозь витражи, как в хаосе калейдоскопа, я знаю, что записать их важно: со временем память сотрет все детали.

Так, зачем я пишу все это?

Чтобы быть свободной. Продолжать жить самой собой.

Чтобы никто не смог стереть мою личность, подменив воспоминания новостями.

… Но на самом деле я творю свою территорию нежности.

23

Ослепительно белый пляж. Дети лепят снеговиков. Брызги фонтанов и пальмы в снегу. Тропическая экзотика.