RAVENHART

ПОМЕХА

Сгущающиеся сумерки ловили Лондон в призрачный рождественский плен. Обычно грохочущий мегаполис затихал, превращаясь в засыпанную искрящимся снегом деревушку – иллюзию покоя, сотканную из огней, гирлянд и снежных хлопьев, кружащихся в свете уличных фонарей.

Вайолет Доллс, выпустив в морозный воздух облачко пара, сильнее прижала к груди шершавый, истёртый временем переплёт. Колючий ветер, неся на себе аромат ёлочной хвои и пряного глинтвейна, впивался в щёки ледяными иглами, заставляя кожу приятно гореть. Знакомый запах старой бумаги и библиотечной пыли окончательно растворился, сменяясь волной праздничных ароматов.

Уткнувшись носом в мягкий воротник твидового пальто, Вайолет позволила ветру растрепать её волосы. Пряди цвета медового янтаря колыхались у самых плеч, а шелковистые кончики изредка касались лица.

Её изношенные сапожки отчаянно поскрипывали на утоптанном снегу, а подошвы с внезапностью норовили уехать куда-то в сторону. Город затихал в преддверии праздника, укрывшись в уюте домов за приятными хлопотами.

Почувствовав, как с неба сыплются мягкие снежные хлопья, Вайолет инстинктивно ускорила шаг, заставляя стройные ножки двигаться резче. Нужно было во что бы то ни стало добраться до своей тесной коморки, пока драгоценная книга в руках не промокла насквозь.

От Доллс исходил удивительный шлейф, тонко сплетённый из нот сухой ванили, лёгкой дымки чайного листа и того самого сладковатого запаха, что остаётся на кончиках пальцев после приготовления домашних ирисок. Этот аромат был так же скромен, непритязателен и искренен, как и она сама, ведь он принадлежал исключительно её неприкосновенному миру.

Внезапно нахлынувшие воспоминания согрели её изнутри, точно выпитый глоток горячего шоколада: тётушка Маргарит, её добрые глаза и нетерпеливые руки, вручающие книжку за несколько дней до Рождества.

С нежностью прижимая бесценный подарок к груди, Вайолет свернула с центральной улицы. Её шаги уверенно направились по заснеженной тропинке, что уводила вглубь квартала – в самые тёмные и мрачные подворотни, где огоньки переставали мерцать, а рождественская сказка растворялась в морозном дыхании.

Едва она нырнула в узкий проход между домами, как вдруг воздух сменился с торжественно-пряного на влажный и промозглый, пропахший столетиями старого камня, мокрым железом и неприятной сыростью. Оглушительный гипнотический перезвон с главной улицы здесь затихал, теряясь в давящей тишине, которую нарушало хлюпанье её подошв по подтаявшему снегу. Вайолет, едва удерживая равновесие, продвигалась вперёд. И тут, различив впереди голоса, внезапно застыла на месте.

– Пожалуйста, Кайден, я… я всё верну! До последнего пенни! – хриплый и надтреснутый голос неизвестного старика был полон такого отчаяния, что по коже пробежали мурашки. – Дайте ещё неделю… Умоляю!

Вайолет замерла, затаив дыхание. Сердце выскакивало из груди, отчаянно колотясь где-то в основании горла. Ноги, точно повинуясь чужой воле, сами понесли её навстречу звукам, бесшумно скользя по обледенелому асфальту.

Сперва в поле зрения возникли охранники – двое крупных мужчин в безупречно сидящих куртках из технологичной ткани. Они стояли неподвижно, будто две глыбы гранита, намеренно вмурованные в снежный пейзаж, загораживая собой третьего. Тщедушного, съёжившегося старика в некогда безупречном, а теперь испачканном и безнадёжно помятом кашемировом пальто цвета хаки. Он что-то бессвязно бормотал, жестикулируя исхудавшими руками, но, казалось, его слова уже давно потеряли вес, превратившись в пустой звук, который никто не намерен был слушать.

Вайолет остолбенела, вжавшись в тень арки, и её испуганный взгляд притянула к себе центральная фигура – та, что возвышалась над остальными. Тот, чей рост, осанка и сама аура молчаливого превосходства неоспоримо доминировали над всем, даже над падающим снегом.

– Ты уже потратил свою неделю, Эдгар, – голос был ровным и властным, от холодной статики которого мурашки пробегали прямо по позвоночнику. Он звучал негромко, но весомо и оттого смертельно опасно. В нём не было ни капли гнева, ни раздражения. Одна лишь голая сталь.

Плечи незнакомца, скрытые безупречной линией дорогого пальто, были неестественно широки, осанка почти армейской выправки, но с врождённым хищным изяществом. Он не двигался и не жестикулировал, и в этой неподвижности заключалась поза неоспоримой власти. Вся сцена, каждый живой, казалось, существовали только в пределах воли этого человека.

Вайолет ахнула. Это был он. Тот, чьё имя было запретным шёпотом в гостиных, призраком в полицейских отчётах, тенью за каждым крупным заголовком в газетах. Легенда, которую почти никто не видел воочию. И вот он здесь, в грязном переулке, за несколько дней до Рождества.

Кайден Рэйвенхарт.

Ноги сами понесли её на шаг ближе. То ли жажда рассмотреть миф пересилила первобытный страх, то ли ей отчаянно захотелось снова услышать этот голос, пронизывающий тьму.

Косой луч одинокого фонаря с другого конца переулка выхватывал детали из мрака: безупречную линию стрижки, тёмные волосы, отливающие влажным блеском и касающиеся ворота пальто. Свет играл на крошечных кристаллах инея, сверкавших на шерстяной ткани, отчего Доллс внезапно подумала, что Рэйвенхарт походил вовсе не на живое существо. Он был изваянием, отлитым из ночной сути. Казалось, что мужчина не просто стоял. Он владел этим пространством, этой тьмой, этой секундой времени. И Вайолет, сама того не желая, стала участницей этой сцены.

– Никаких больше отсрочек, – голос Кайдена прозвучал мягко, словно ласковое шипение.

Однако в тот же миг в его руке, будто из самого мрака, возник нож, холодно блеснувший в свете одинокого фонаря. Вайолет не поверила своим глазам. Этого не может быть. Так не бывает в мире, где живёт Рождество. Но это была жестокая реальность.

Отточенное профессиональное движение руки. Лезвие с влажным хрустом рассекло кожу на шее несчастного старика. Мгновенная тишина, а затем – гремучий фонтан. Алая пульсирующая волна артериальной крови хлынула на белоснежную рубашку Кайдена, на его дорогое пальто, на девственно чистый снег под ногами.

Вайолет с глухим стоном зажала ладонью рот, ощущая, как горький комок тошноты подступает к горлу, а ноги становятся ватными. Он зарезал его. Сделал это так просто. Этот отвратительный влажный звук эхом прокатился по подворотне, завершая смертельный ритуал.

Все трое мужчин неожиданно обернулись, напоминая собой один организм. И Кайден повернулся к ней тоже.

Вайолет увидела это лицо. Не маску убийцы, а спокойное, почти задумчивое лицо человека, которого отвлекли на середине важного дела. На его щеке и на вороте одежды тлели алые брызги.

Доллс поскользнулась на обледеневшем булыжнике и едва удержала равновесие, не в силах оторвать от него остекленевших от шока глаз. В её взгляде больше не было вопроса. Остался всепоглощающий ужас от осознания, что он видит её.

Она – часть страшной тайны. Часть этого безумного спектакля.

– Помеха, сэр, – пробасил один из охранников, круша костяшками кулак о ладонь.

Его лысая раздутая голова и тяжёлая челюсть кривились в ухмылке, будто он уже представлял, как размазывает тело девчонки по кирпичной стене. Голос Вайолет давно осел, не в силах при необходимости вырваться наружу. Она медленно, шаг за шагом отступала назад, лихорадочно соображая, как бежать на этих дурацких каблуках по скользкой земле.

Кайден хранил молчание.

Его пронизывающий взгляд буквально впивался в неё, не отрываясь ни на секунду, считывая каждый микротремор, каждую эмоцию на лице девушки.

Её пухлые губы мелко дрожали то ли от колючего морозца, то ли от леденящего холода, исходившего из самой глубины его глаз. Казалось, сама смерть обволакивала её фигуру в тот момент, пронизывая до самых костей. Огненные пряди волос падали на раскрасневшиеся от холода щёки. Дыхание срывалось и учащалось, вырываясь причудливыми клубами. Брови непроизвольно вздрогнули и сомкнулись в горькой гримасе. Это было ужасно. Чудовищно. Но слёз не было. Не было и малейшего крика, который бы грозился прорваться.

Страх впитывался вместе с кровью погибшего, чьё тело осталось лежать в снежной бели. Её руки теперь содрогались от другого, более глубокого чувства – чистой, всепоглощающей ярости. Ярости за несправедливость, за жестокость, за то, что сказка Рождества была так грубо и глупо растоптана.

– Схватите её, – единственной фразой, но не допускающей возражений, ограничился Кайден, едва заметно кивнув в её сторону подбородком.

Медленным, почти ласковым движением он провёл тыльной стороной ладони по собственной окровавленной щеке, оставив на бледной коже сюрреалистичную полосу. В его глазах, не отрывавшихся от неё, читалась молниеносная работа мысли: расчёт, оценка рисков, принятие решения. Логика, совершенно недоступная и чуждая для понимания Вайолет.

Она успела заметить, как двое охранников в миг устремились к ней. Их движения были расчётливыми, точными, выверенными до миллиметра. И прежде чем она успела издать писк, отпрянуть или хотя бы осмыслить происходящее, случилось непоправимое. Чья-то широкая ладонь, пропахшая дорогой кожей и маслянистым металлом, с силой зажала ей рот. Одновременно другой стражник бесшумно извлёк из-под куртки тяжёлое матово-чёрное оружие.

Доллс самонадеянно забилась в железной хватке вышибал. Её тело, взведённое адреналином, стало живым воплощением борьбы. В слепой попытке вырваться её каблук с силой пришёлся по чьей-то голени, выбив в ответ приглушённое злое ругательство.

Отпор не заставил себя долго ждать – короткий оглушающий удар рукоятью пистолета обрушился на висок юной Вайолет. Сознание погасло мгновенно, точно перегоревшая лампочка. Тело девушки, только что напряжённое в бессмысленной схватке, вдруг обмякло и стало безвольной тяжестью в руках одного из мужчин. Мягкие волосы едва коснулись снега, а тонкие ноги беспомощно подкосились.

Её сознание гасло, оставляя перед глазами одно — выражение лица знакомого незнакомца. Острые скулы, тонкие губы, тронутые холодным изгибом. Глаза цвета надвигающейся метели, серые, стальные, бездонные. В них не было ни гнева, ни злобы – только всепоглощающая пустота. Брызги на идеально выбритой щеке. Багровая полоса на подбородке. И его белоснежная рубашка, на которой осталось чудовищное пятно цвета ржавой рябины.

Тяжёлый том выскользнул из разжавшихся пальцев Вайолет и с глухим стуком коснулся земли. Охранник рывком перекинул её безвольное тело через плечо, точно пушинку.

В следующее мгновение пространство вокруг заполнил холодный и сложный парфюм Кайдена Рэйвенхарта. Тот самый, в который, как шептались, вплетались ледяная смородина, перечный щиплет и горьковатая свежесть бергамота.

– Доставьте её в поместье, – его голос был тихим, но не терпящим опровержений. – И чтобы без лишних фокусов.

Мужчина скользнул взглядом по бессознательному лицу незнакомки, задерживаясь на повреждённом участке кожи, который уже начинал отдавать болью. Едва размашистые шаги громил затихли в ночи, Рэйвенхарт склонил голову. Возле его идеально начищенных сапог в снегу обнаружилась книга, выпавшая из рук девушки. Он прищурился, внимательно вглядываясь в потрёпанный корешок, будто пытаясь вычитать древний шифр.

Рождественская песнь. Чарльз Диккенс.

На его губах дрогнула призрачная усмешка. Изящными пальцами он подобрал том, легко стряхнув с переплёта снежные крошки.

– Сказочница…

КЛЕТКА

Возвращение в реальность измерялось ударами крови в виске – ритмичными, тяжёлыми, словно молот по наковальне. Но прежде чем боль обрела форму, пришёл аромат. Он заполнил лёгкие раньше, чем сознание смогло ему воспротивиться: терпкий шлейф дорогого табака, приторная, почти непристойная сладость инжира и первобытный, мускусный запах хищника. Мужчины. Запах опасности, от которого инстинкты сжались в тугой узел где-то под рёбрами.

Она была не там. Не в сырости подвала, не на колючем насте снега, чей холод всё ещё мнился ей кожей.

Вайолет распахнула глаза. Рыжие волосы, тяжёлые от крови, упали на лицо липкими змеями. Висок горел так, будто к нему приложили калёное железо – пальцы наткнулись на рваную, опухшую плоть, на шершавую корку запёкшейся крови. К горлу подкатила тошнотворная волна.

Это не было падением. Это было насилие. Чёткое, грубое, оставившее саднящую рану.

Пространство тонуло в полумраке. Тяжёлый бархат портьер впитывал остатки света за окном. Запах здесь имел плотность, текстуру: кожа старых фолиантов или кресел, благородная, выдержанная, и поверх неё ложилась другая нота, чужая, принадлежащая кому-то особенному. Кому-то, чьё присутствие ещё не было увидено, но уже угадывалось обонянием.

Вайолет села резко, рывком, который отозвался в виске вспышкой агонии. И затем замерла. В кресле у окна, напротив неё, сидел он.

Поза была рассчитанной до миллиметра – ленивая грация существа, которое никогда не тратит энергию на лишние движения. Развалившись в кресле, он занимал пространство так, будто вся комната, весь дом, вся эта роскошь принадлежали ему по праву крови. Тот самый мужчина. Стальные глаза – определение пришло само собой, точное до рези, хотя сейчас в полумраке они казались скорее цветом старого серебра, потускневшего от времени или от вида слишком многих смертей.

Доллс узнала его не по лицу. Узнала по силуэту в переулке. По тому, как он стоял в тот момент. Неподвижно, наблюдая, пока его охранники, псы, мальчики на побегушках, делали всю грязную работу. Секунда, удар по голове, свет погас. Но перед этим, за миг до того, как реальность схлопнулась в точку боли, она видела это. Видела, как он, бессердечно, почти буднично, полоснул ножом по горлу старика. И вот он был здесь. Один.

Кайден Рэйвенхарт не шевелился.

Он оставался неподвижен. Только длинные, аристократичные пальцы лениво поглаживали гранёный бокал с тёмной жидкостью. В утреннем полумраке, который ещё не решился стать днём, мужчина казался частью интерьера – дорогой, опасной деталью, без которой композиция бы попросту рухнула. Тень улыбки тронула его губы. Не насмешка. Не угроза. Не обещание. Наблюдение. Констатация факта. Улыбка человека, который держит в руках все карты и наслаждается тем, как медленно противник осознает проигрыш.

Вайолет накрыло ледяной волной понимания. Ночь. Она проспала здесь целую ночь. В его доме. В его постели. В его одежде. Халат. Мягкий, тёмный, неприлично дорогой на ощупь. Слишком длинный, ведь подол касался стоп, рукава болтались где-то ниже кончиков пальцев, скрывая ладони, но не спасая от немыслимого стыда. Определённо мужской. Его.

Эта мысль прожгла щёки румянцем, хотя в комнате было прохладно. Под халатом ощущалось бельё. Значит, догола не раздевали.

Бокал в его руке качнулся. Виски. Дорогой, выдержанный, пахнущий так же, как и он сам – табаком, инжиром и той неуловимой опасностью, от которой до сих пор волоски на руках стояли дыбом.

– Где я? Что тебе нужно от меня? – голос сорвался, хриплый, сухой, словно она не пила несколько дней.

Последние слова Вайолет почти выплюнула, и в этом «ты» вместо вымученно-вежливого «вы» уже проступило то, что плескалось под кожей – настоящая паника. Жгучий адреналин. Золотистые искры в лихорадочно расширившихся зрачках. Тот самый опасный коктейль из страха и готовности бежать, бить, кусаться до крови.

Она попыталась бежать, только едва не рухнула обратно. Мир качнулся, поплыл, размазываясь в мутную акварель. Гравитация сошла с ума: пол вдруг оказался где-то слева, потолок навалился сверху, а желудок рванулся к горлу горячей волной. Пальцы вцепились в край кровати. Вайолет замерла, тяжело дыша, боясь пошевелиться, боясь, что любое движение снова столкнёт её в эту чёрную воронку.

Однако Кайден не двинулся с места. Даже мускул не дрогнул на его красивом лице. Только этот проклятый, немигающий взгляд стальных глаз неторопливо скользнул по женской фигуре. По лицу, искажённому гримасой боли. По рыжим прядям, где запёкшаяся кровь превратила волосы в сосульки. По тому, как ткань халата натянулась на груди от резкого движения, очертив то, что она мечтала прикрыть. Но он смотрел. Оценивающе. Спокойно. По-хозяйски. Взгляд человека, который рассматривает свою собственность.

– У тебя сотрясение, – голос мужчины оказался именно таким, каким и должен быть: низким, бархатистым, с ленивой хрипотцой человека, который никогда не повышает тона, потому что ему и так все подчиняются. – Мои люди перестарались.

Он сказал это буднично. Как говорят «на улице дождь» или «обед подан». Без тени жалости, без намёка на сожаление. Будто удар по голове – мелкая неприятность, не стоящая никаких извинений.

– Перестарались? Перестарались! – голос девчонки взлетел выше обычного, такой высокий, истеричный, режущий слух. Слова вылетали рваными очередями, обгоняя друг друга, спотыкаясь о прерывистое дыхание. – Вы убили человека! У меня на глазах!

Она тряхнула головой, и рыжие пряди, местами липкие от сухой крови, хлестнули по бледным щекам.

– А теперь что? Тебе нужны деньги? Молчание?

Кайден медленно поставил бокал на стол. Хрусталь коснулся полированного дерева с мягким, почти интимным стуком. Он встал. Это движение нельзя было назвать просто подъёмом с кресла. Это было вторжение. Плавное, текучее, нечеловечески грациозное. Так обычно распрямляется Бог, демонстрируя, что всё это время снисходил до того, чтобы сидеть на её уровне. Теперь мужчина возвышался над ней, и пространство комнаты послушно сжалось, перетекло, подстроилось под его габариты.

Дорогая рубашка облегала плечи так плотно, что на миг показалась ей раскалённой. Идеальные брюки сидели безупречно, отчего Вайолет почему-то подумала, что они наэлектризованы, что если дотронуться до ткани – руку ударит током. Или обожжёт до кости.

– Деньги и молчание мне не нужны, – ответ Рэйвенхарта лился ровно, без усилия, будто он объяснял прописные истины грудному ребёнку.

Он помолчал. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы тишина натянулась до звона в ушах.

– Ты видела то, чего не должна была видеть, – Кайден сделал шаг ближе. Один шаг. Медленный, вкрадчивый, неумолимый. – Поэтому ты здесь.

– Если ты думаешь, что можешь запереть здесь и пользоваться мной, как теми девками, с которыми ты спишь, то ошибаешься. Я не уличная проститутка. – Вайолет выпалила это и замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как холодеют кончики пальцев, как внутри всё обрывается в ледяную пропасть запоздалого сожаления.

Слова вылетели прежде, чем мозг успел их остановить. Единым духом, горячим, отчаянным, полным той самой глупой смелости, которую даёт загнанный в угол страх. Она ляпнула это. Вслух. Ему.

Тишина, повисшая в комнате, стала совершенно иной. Если раньше она была просто тягучей, то теперь превратилась в нечто осязаемое – в стеклянный купол, накрывший обоих, выкачавший весь воздух до последнего атома. Кайден Рэйвенхарт не шевелился. Но его глаза… они изменились. Не потемнели от гнева – нет, это было бы слишком просто, слишком человечно.

– Девки, с которыми я сплю? А ты много обо мне знаешь, маленькая дикарка? – он произнёс это с лёгкой, почти довольной сытостью.

Уголок губ дрогнул. Это нельзя было назвать добродушной улыбкой, скорее тенью усмешки, мимолетной рябью на поверхности глубокой, тёмной воды. Он не стал ждать ответа. Ответ его не интересовал.

Кайден наклонился. Движение было плавным, почти грациозным – волк, решивший рассмотреть жертву поближе, прежде чем решить её дальнейшую судьбу. Рука легла на спинку кровати, совсем рядом с её плечом, замыкая в ловушку. Пространство схлопнулось, сжалось до расстояния в несколько дюймов между их лицами.

Запах ударил в ноздри – тот самый. Табак, бергамот, инжир. И опасность. Та самая первобытная, мускусная нота, от которой всё внутри сжималось в тугой, болезненный узел.

– Я не трогаю женщин, которые не могут отползти. А ты сейчас похожа на раненую кошку. Шипишь, царапаешься… только вот бежать не можешь, – острый взгляд скользнул по её лицу: по расширенным зрачкам, по прикушенной губе, по вздымающейся груди под тканью его халата. – Отдыхай. Поговорим, когда голова перестанет раскалываться.

Кайден уже выпрямился, разрывая мучительный контакт, разрывая кокон его запаха и этой близости. Он поправил манжету рубашки. Жест, исполненный ленивой, сытой уверенности человека, который никуда не спешит, потому что время и так принадлежит только ему.

– И не пытайся сбежать. Мои на каждом углу. А от сотрясения ты упадёшь через три шага.

Пальцы с идеально подстриженными ногтями сомкнулись на дверной ручке. Убийца или хирург. Латунь мягко блеснула в полумраке, поддаваясь нажатию. Ещё секунда и он выйдет, оставив её одну в этой роскошной клетке. И тогда она услышала собственный голос. Тихий. Хриплый. Надломленный.

– Зачем я тебе?

Пауза. Кайден обернулся, в полумраке его глаза зловеще блеснули.

– Ты видела моё лицо. Ты видела, как мы работаем. Если я тебя отпущу, ты побежишь в полицию. Если убью – зачем убивать такую красоту? – Рэйвенхарт склонил голову. – Остаётся только одно – сделать так, чтобы ты сама не захотела бежать.

Дверь за ним тихо закрылась. Вайолет осталась одна. В его кровати, с его запахом, с его словами, въевшимися в мозг, с пульсирующей болью в виске, которая была ничем по сравнению с тем, что творилось в груди.

Сделать так, чтобы она сама не захотела бежать. Доллс обхватила себя руками, чувствуя, как подрагивают колени. Впервые в жизни она толком не знала, чего больше боится – того, что убийца сделает ей больно, или того, что ей это понравится.

НАДЕЖДА

Вайолет ждала ровно столько, сколько потребовалось, чтобы звук шагов растворился в коридоре. Потом считала удары собственного сердца. Десять. Двадцать. Сто. Каждый толчок крови отдавался в виске раскалённым шипом, но она продолжала считать. Методично. Остервенело. Просто чтобы убедиться. Просто чтобы дать ему уйти достаточно далеко.

Голова раскалывалась. Это даже не было болью в привычном смысле – это было наказанием за каждую мысль, за каждое движение глазного яблока. Черепная коробка стала тесна, стала клеткой для пульсирующего, взбесившегося мозга. Тошнота таилась где-то у самого горла, готовая хлынуть при малейшей неосторожности. Но адреналин уже делал своё дело. Холодный. Липкий. Он растекался по венам медленным ядом, притупляя боль. Вена на шее вздрагивала в бешеном ритме – единственное, что она не могла контролировать.

Вайолет начала двигаться. Медленно. Осторожно. Пол качнулся под ногами мерзко, тягуче, словно палуба корабля, попавшего в шторм. Стены поплыли, потолок пошатнулся, где-то слева открылась чёрная воронка, готовая засосать, утянуть обратно в беспамятство.

Вайолет стиснула зубы. До скрежета. До боли в челюсти. До хруста эмали. Пальцы вцепились в спинку кровати мёртвой хваткой, костяшки побелели, ногти, казалось, готовы были впиться в дерево.

Три шага. Он сказал, что она упадёт через три шага. Сказал это с той ленивой, сытой уверенностью, от которой внутри всё закипало.

– Да пошёл ты… – выдохнула она одними губами. Беззвучно. Но в этом беззвучии было больше ярости, чем в любом крике. Пошёл ты со своей статистикой. Со своими охранниками. Со своей уверенностью, что мир тебе подчиняется. Иди к чёрту!

Один шаг. Второй. Третий – мир не рухнул, только качнулся, признавая её бешеную, такую отчаянную волю.

Окно. Она добралась. Пальцы, с одним сломанным ногтем и выступившей кровью, вцепились в тяжёлый бархат портьеры. Рывок и пыль взметнулась в воздух, затанцевала в тонкой полоске утреннего света, закружилась золотой метелью. И за этим светом, за этим стеклом распахнулся он – сад. Английский, подстриженный, идеальный до омерзения. Идеальные дорожки, посыпанные гравием, идеальные лавочки под снежными шапками, идеальная живая изгородь, подстриженная под линейку. И над всем этим – снег. Чистый, белый, пахнущий свободой. Она почти чувствовала его холод на коже.

Пальцы заметались по раме, лихорадочно нащупывая задвижку. Старая бронза, холодная, тяжёлая, тугая. Не поддаётся. Время спрессовалось в секунды, каждая из которых билась в виске молотом. Вайолет дёрнула сильнее, вкладывая весь вес, весь страх, всю ненависть, все остатки сил. Ноготь хрустнул, сломался под корень, тонкая струйка крови потекла по запястью, но боли почему-то не было. Должно быть из-за того, что щеколда внезапно повиновалась.

Воздух ворвался в комнату – уличный, влажный, пахнущий талым снегом, прелой землёй и первобытной свежестью. Свобода. Она была так близко.