- -
- 100%
- +
Пролог
Телефон завибрировал в кармане фартука в ту самую секунду, когда я ставила перед очередным дядечкой в сером костюме его латте. Бедро дёрнулось. Пена качнулась и поползла через край.
— Ваш латте.
Дядечка кивнул, не поднимая головы. Он смотрел в айпад так, как смотрят из окна электрички: насквозь.
Я промокнула блюдце салфеткой, отступила на шаг, на два — и только тогда вытащила телефон. Вика. Под её именем висело «5 пропущенных», и все пять за последний час. Пока я смотрела, прибавился шестой. Я сбросила. Она перезвонит. Она всегда перезванивает.
Я развернулась к кухне — резко, как разворачиваешься на смене, когда за спиной ещё два столика ждут счёт, — и туфля поехала. Пол только что вымыли, от него тянуло лимонной химией, а подошвы у меня были из тех, что берёшь на распродаже за цену двух обедов. Нога ушла вбок, поднос накренился, я поймала его животом, коленом, чем-то ещё, чашки звякнули и устояли.
Кто-то за спиной хмыкнул. Негромко, с удовольствием. Бесплатное кино.
Я не обернулась. Улыбнулась стене и ушла в служебный коридор, где пахло хлоркой и жареным луком и где можно было наконец перестать держать лицо. Телефон завибрировал в седьмой раз.
— Алиса, ты где?! — Вика ввалилась в ухо, не дав мне сказать «алло». — Умоляю, подмени меня сегодня. Три часа, всего три! У меня мэтч, настоящий, не как прошлые, он ждёт в ресторане через полчаса, а я ещё в такси, я красилась на светофорах…
— У меня смена до десяти.
— Я договорюсь с твоим менеджером!
— Вик, я пять часов на ногах. — Я привалилась затылком к стене, шершавой и холодной, и закрыла глаза. — Какая подмена? Куда?
— «Сопровождение важной встречи». «Гранд-Плаза». Постоять красиво в углу, подать бумаги, поулыбаться — и всё. Семнадцать тысяч за вечер, Алиса. Семнадцать. — Пауза. Я слышала, как она набирает воздух. Она знала, куда нажимать. — Тебе же деньги нужны. На Олину операцию.
Нажала.
Я прикусила щёку изнутри. Ольга, моя младшая сестра, лежала в больнице уже два месяца. За это время я успела выучить, что счёт — это не бумага. Это цифра, которая приходит среди ночи и садится тебе на грудь.
— Адрес скинь, — сказала я.
— Ты мой ангел! Всё, целую, бегу!
Через секунду телефон пискнул: адрес. Следом — фотография высокой брюнетки, снятая, похоже, исподтишка, через стекло. «Ирина, помощница какого-то Глеба. Она тебя встретит. Он зануда жуткий, делай ВСЁ идеально!!!»
Ключ от Викиной комнаты лежал там, где лежал всегда, — под горшком с мёртвым фикусом. Блузку я выбрала белую, самую приличную из её шкафа. Она оказалась на размер больше. Рукава доходили до костяшек, ворот сползал то с одного плеча, то с другого, а пахла она чужим стиральным порошком, цветочным и приторным. Я глянула в зеркало на двери и подумала: ребёнок в маминых вещах. Потом решила, что за семнадцать тысяч можно потерпеть и не такое, и побежала ловить маршрутку.
* * *Холл «Гранд-Плазы» был из тех, где боишься наступить на пол. Мрамор, лилии в вазе размером с ведро, швейцар, который оглядел мои туфли раньше, чем лицо. Я поправила воротник. Воротник сполз обратно.
Ирина вышла из лифта не торопясь, как выходят люди, которым торопиться незачем: всё подождёт. Высокая, гладкая, с причёской, которую не тронул бы и ураган. Она окинула меня взглядом, каким в магазине проверяют, нет ли на вещи брака. Подошла. Руки не протянула.
— Вы Алиса. — Не вопрос. — Глеб Сергеевич не любит, когда опаздывают. Вы опоздали на пять минут.
— Маршрутка…
— Идёмте.
В лифте стены были зеркальные, и я старательно смотрела на цифры этажей. Ирина смотрела на меня — в зеркало, не поворачивая головы.
— Говорите, только если спросят. Кофе не подавать, вы не обслуга. Бумаги — когда я кивну. И не улыбайтесь так.
— Как?
— Как будто извиняетесь.
Двери разъехались.
Верхний этаж был почти целиком из стекла. Ночной город лежал внизу, как мелочь, рассыпанная по тёмному столу. За длинным столом сидели шестеро мужчин в костюмах, каждый — перед своей папкой, каждый — с чашкой. Я пересчитала машинально: шесть чашек, четыре пустые, у двоих остыло. Профессиональная деформация. Но взгляд всё равно соскользнул и прилип к тому, кто сидел во главе.
Глеб Воронцов.
Я видела его в деловых журналах, на тех страницах, которые перелистываешь в очереди к врачу. Там он был глянцевый и скучный. Живьём — нет. Скулы, о которые можно порезаться. Тёмные волосы чуть длиннее, чем принято в таких кабинетах. Глаза цвета неба за минуту до грозы. Красивым его назвать — не то слово. На красивое смотрят. А на него смотреть не хотелось, хотелось смотреть в сторону и всё равно знать, где он сидит.
Он не поднял головы. Водил пальцем по строчке в бумагах и, не отрываясь, бросил:
— Кофе. Чёрный, без сахара.
Тело сработало само. Я уже сделала три шага к кофемашине на консоли у стены, когда Ирина вцепилась мне в локоть — не больно, но так, что я встала как вкопанная.
— Это Алиса, Глеб Сергеевич. Ассистент, на вечер. Я вам говорила.
Он наконец поднял глаза. Просканировал: макушка, воротник, рукава, туфли — и снова вверх, медленно, как проверяют купюру на просвет. Уши у меня горели. Я заставила себя не отводить взгляд.
— Ассистент, — повторил он. — Не похожа. Похожа на чью-то тайную любовницу, которую прячут от жены.
Кто-то из мужчин хмыкнул, потом засмеялись все. Дружно, не раздумывая, как смеются над шуткой начальника, даже если не расслышали. Я поперхнулась воздухом.
А потом услышала собственный голос:
— Простите, но тайной я быть не собираюсь. Ничьей. Я пришла работать, а не интерьер украшать.
Глупо. Я знала, что глупо, ещё до того, как договорила, — но договорила.
Смех оборвался. Стало слышно, как гудит кондиционер. Ирина рядом со мной перестала дышать. Глеб Воронцов склонил голову набок, и я ждала чего угодно, но не улыбки. Улыбка была странная. Не злая. Так разглядывают вещь, которая оказалась не тем, за что её приняли.
— Ирина, оставь нас, — сказал он, не глядя на неё. — Господа, десять минут.
Стулья заскрипели. Мужчины потянулись к двери, уткнувшись в телефоны. Ирина вышла последней. На пороге задержалась — на секунду, на полвздоха, — но он так и не повернул головы, и она прикрыла дверь так аккуратно, что вышло громче хлопка.
— Садитесь, Алиса. Начнём сначала.
Я села на краешек ближайшего стула, чтобы не идти дальше. Колени сомкнула, ладони зажала между ними. У его локтя стояла чашка — кофе в ней остыл давно, на поверхности затянулась тёмная плёнка. Он требовал кофе и не притронулся к тому, что уже было. Я отметила это машинально, как отмечаешь чужой столик.
Передо мной легла стопка бумаг, скреплённая чёрным зажимом. Он подвинул её двумя пальцами.
— Контракт на сопровождение сделки.
Я посмотрела на сумму. Потом ещё раз — ведя пальцем по строке, как в первом классе, пересчитывая нули.
— Почти три миллиарда рублей, — сказал он так, будто речь шла о цене на хлеб. — Срок — три дня.
— Три…
— Проверить каждый пункт. Согласовать с юристами. Утрясти конфликт с поставщиками. К вечеру пятницы мне нужны подписи обеих сторон. — Он откинулся на спинку кресла. — Справитесь — восемьсот пятьдесят тысяч рублей сверху. Не справитесь — не получите ничего. И я лично прослежу, чтобы вас не взяли даже в приличную забегаловку. Не то что в контору.
Говорил он ровно. А пальцы — вот что я заметила — не могли найти покоя: большой палец гонял вверх-вниз клипсу ручки. Щёлк, щёлк, щёлк. Ногти обгрызены почти до мяса. Руки не вязались с голосом. Голос принадлежал человеку, который никогда не волнуется. Руки — человеку, который не спит уже лет пять.
Восемьсот пятьдесят тысяч. Я не стала думать, на что. Я знала на что.
И вдруг, ни с того ни с сего, я улыбнулась. Не дежурной улыбкой — другой. Той, что вылетает сама, когда за столиком кто-то слишком громко давит на официантку.
— Глеб Сергеевич, а вы всегда запугиваете сотрудников? Или только красивых девушек?
Щёлк. Клипса замерла.
Он смотрел на меня секунду. Две. Потом рассмеялся — низко, хрипло, как смеются те, у кого давно не получалось и кто только что обнаружил, что механизм ещё работает. Я сидела, вцепившись пальцами в собственные колени.
Он встал, обошёл стол и остановился прямо передо мной. Слишком близко. От него пахло дорогим одеколоном и кофе — тем самым, остывшим, — и ещё чем-то чистым, как бельё, снятое с мороза.
— Знаешь, Алиса, — сказал он. Он перешёл на «ты» так легко, что я заметила это только потом. — Ты, кажется, будешь моей самой большой ошибкой.
Пауза. Я ждала продолжения и боялась его.
— Или единственной правильной.
Он протянул руку. Я, не успев подумать, пожала. Ладонь у него была горячая — неожиданно, почти лихорадочно — и пальцы сильные. Он отпустил не сразу. На секунду позже, чем нужно. Я посчитала: ровно на секунду. Привычка.
В кармане снова завибрировал телефон. Восьмой раз. Я прижала к карману ладонь — ту самую, которая ещё помнила его руку, — чтобы он наконец замолчал.
Глава 1. С чего начинается ад?
Будильник орал, наверное, полчаса. Я поняла это не по часам, а по батарее: соседка снизу отстучала по трубе трижды, с паузами, как азбукой Морзе. Вставай, зараза.
Встала. Мир качнулся и встал на место с опозданием. В голове была мокрая вата. До двух ночи я сидела над контрактом, пока буквы не начали переползать со строки на строку, и теперь распечатка лежала на подушке рядом — вся в стрелках, вопросительных знаках и коричневом кольце от кружки. Спала я, получается, щекой на пункте одиннадцатом.
Колготки поехали на пятке. Я замазала стрелку бесцветным лаком — старый, ещё школьный способ, — подула, как дуют на ссадину, и натянула юбку пониже. Из зеркала на меня глянуло лицо, которое лицом можно было назвать с большой натяжкой. Консилер помог наполовину.
К восьми я стояла в холле «Воронцов-Групп». Стекло, камень и тишина, какой в нашей общаге не бывает даже в три часа ночи. Папку я прижимала к груди обеими руками, как щит, и загадывала, чтобы босс сегодня встал с правильной ноги.
За стойкой приёмной сидела Ирина. Та самая Ирина, которая вчера смотрела на меня как на пятно на скатерти. Сегодня она не смотрела вообще.
— Глеб Сергеевич занят. Ждите.
Так говорят собакам. Я села в кресло, которое оказалось ниже, чем выглядело, и колени очутились почти у подбородка. Достала телефон — просто чтобы куда-то деть руки. На экране: «Мама». Я вышла в коридор, к лестничной клетке, где было гулко и пахло свежей краской.
— Алло, мам? Что случилось?
— Алисочка… — Мамин голос был тонкий, натянутый, как бельевая верёвка. — Оле хуже. Врачи говорят, нужна пересадка, срочно. А квоту не дадут, пока мы не внесём предоплату. За подбор донора, за препараты…
— Сколько?
— Я тебе цифру не скажу, ты сядешь.
— Мам.
Она назвала. Я не села, потому что сесть было некуда. Прислонилась лбом к стене, и холод от крашеного бетона пошёл по черепу вниз.
Восемьсот пятьдесят тысяч — премия Воронцова — закрыли бы почти всё. Почти. Дальше я думать не стала.
— Я решу, — сказала я. — Дай мне несколько дней. Только Оле не говори, что я работаю на какого-то олигарха, ладно? Она начнёт переживать.
— Хорошо, дочка. Только ты осторожнее. Эти бизнесмены, я слышала, не всегда…
— Мам, я справлюсь.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что всегда справляюсь.
Вышло жёстче, чем я хотела. Мама замолчала. В трубке было слышно, как она дышит и как где-то у неё за спиной катится по линолеуму тележка. Мы попрощались. Я долго смотрела на экран, пока он не погас, а потом заметила, что обдираю заусенец на большом пальце — до крови, до яркой капли — и ничего не чувствую.
Где-то кому-то такие цифры называют между делом, за завтраком, не отрываясь от тоста. Я стояла и злилась — на цифры, на тост, на себя за то, что злюсь.
Ровно в девять из приёмной донёсся голос Глеба, искажённый селектором: «Пусть войдёт».
Ирина подняла на меня глаза. В них ничего не было. Это и пугало.
Он стоял у окна спиной ко мне и говорил по телефону по-английски — быстро, без акцента, с небрежной гладкостью, будто на этом языке ему удобнее, чем на родном. Я поймала обрывки: «exposure», «tranche», «no, we’re not moving». Не вслушивалась. Просто стояла, держа папку.
Закончил. Обернулся.
— Выглядишь так, будто не спала.
— Не спала.
— Удивительно, что не развалилась. — Он прошёл к столу. — Ну, показывай, что наизучала.
Я открыла папку. И знаете, что странно? Как только пошли цифры, туман в голове рассеялся, будто кто-то протёр стекло. Цифры не требовали от меня улыбаться. Цифры были честные.
Я шла по пунктам. Неустойка в девятом: считается с даты подписания, а не с даты поставки, — они на этом сыграют. Валютная оговорка в одиннадцатом: если курс дёрнется больше чем на пять процентов, разницу платим мы, они — нет. Гарантийные обязательства висят в воздухе, потому что нигде не прописано, кто их считает. Я предлагала формулировки. Он молчал. Один раз взял ручку, один раз положил обратно.
— Откуда ты это знаешь? — перебил он, когда я дошла до налоговой оптимизации. — В твоём универе такому не учат.
— Подрабатывала в юридической фирме.
Наполовину правда. Вторая половина была скучнее и дороже: ночи в читальном зале, учебники, которые нельзя выносить, конспекты на обороте чужих распечаток — и платные курсы по финансовому анализу, на которые у меня не было денег ни тогда, ни, похоже, потом.
Он встал и пошёл вокруг меня. Медленно. Я чувствовала его взгляд на шее, между лопатками. Папка в руках стала влажной. Он остановился у меня за спиной, и тёплый воздух коснулся уха.
— Мне нравится, что ты не просто красивая кукла, — сказал он почти шёпотом. — Ты ещё и умная. Но знаешь, что мне нравится больше всего?
— Что? — спросила я и сама себя возненавидела за дрожь в голосе.
— Что ты боишься. Дерзишь, а в глазах страх. Это делает тебя живой.
Он отошёл. Я выдохнула — кажется, впервые за минуту. На стол упали ключи от машины, тяжёлые, глухо.
— Сегодня едем к поставщикам. Они не подпишут, пока не увидят «лицо компании». Рядом со мной нужна женщина. Ты будешь этой женщиной.
— Я не…
— Гардеробная — налево по коридору. Двадцать минут. Оденься прилично.
И вышел. Просто вышел, оставив меня стоять с открытым ртом и с папкой, к которой прилипли пальцы.
Гардеробная оказалась комнатой, в которую поместилась бы половина нашей общаги. Вдоль стен висели платья — в чехлах, с бирками, с запахом кедра и чего-то чистого, как нетронутый снег. Женские. Разных размеров. Ни одно не ношено. Я не хотела думать, зачем это у него. Выбрала самое простое — чёрное.
Простым оно казалось, пока я не надела.
Ткань была холодная и тяжёлая, как вода. Сзади — вырез до поясницы. Дорогое настолько, что в нём было стыдно дышать, и я дышала мелко, через раз. В зеркале стояла женщина с обложки. Только глаза у неё были не обложечные, а мои: глаза официантки, которая только что уронила поднос.
Дверь открылась без стука. Он посмотрел на меня. Смотрел, кажется, дольше, чем нужно для оценки. Потом одобрительно хмыкнул.
— Вот теперь ты похожа на ассистентку. Запомни: ты моя тень. И ни слова лишнего.
— Вы всегда входите без стука?
— Всегда.
Он вышел. Я осталась наедине с отражением и вдруг заметила, что руки у меня холодные, как это платье.
* * *Мерседес пах кожей и чем-то горьким — кофе, хотя ни одного стаканчика в салоне не было. Я сидела на пассажирском, подобрав подол, и смотрела, как он ведёт. Уверенно, без лишних движений, будто машина — продолжение его тела. Левая рука на руле, правая на рычаге. Ногти всё те же, обгрызенные. Странно было видеть такие руки на таком руле.
Молчание. Мотор. Дворники скребли по сухому стеклу — он включил их зря и не заметил.
— Скажите, Глеб Сергеевич, — решилась я на перекрёстке, — почему вы взяли на это дело меня? Есть же профессиональные менеджеры.
Он скосил глаза.
— Профессионалы предсказуемы. А вчера в моём кабинете одна девушка посмела мне нахамить. Такие обычно не врут. И не продаются.
— Откуда вы знаете? Может, я очень даже продаюсь.
Красный. Он остановился, повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел в лицо — долго, не мигая.
— У тебя взгляд человека, который борется за жизнь. За чужую.
Что-то внутри ухнуло вниз на пару этажей, как лифт с оборванным тросом. Он догадался? Или выстрелил наугад?
— Вы ошибаетесь. Я просто хочу заработать.
— Тогда почему краснеешь, когда я говорю о жизни? — Он наклонился ближе. Одеколон, кожа, кофе. Голова поплыла. — Расслабься, Алиса. Сегодня ты декорация. А декорации вопросов не задают.
Зелёный. Сзади нетерпеливо посигналили. Он отвернулся и тронулся с места. Я считала ворсинки на подоле. Раз, два, три. Он видел меня насквозь, а я его — никак.
* * *Переговоры шли на двенадцатом этаже старого бизнес-центра, где пахло ковролином и чужими амбициями. Поставщиков было трое — толстосумы с одинаково хитрыми, маслеными глазами. Двое рыхлые, в мятых пиджаках. Третий — седой, с перстнем на мизинце, который он проворачивал каждый раз, когда говорил «в принципе».
Я была тенью. Подавала папки, когда Глеб протягивал руку. Переставляла стаканы с водой. Улыбалась — не как извиняются, как учила Ирина. И записывала. Не в блокнот, в голову. Тот, что слева, трижды поправил очки, когда речь зашла о сроках: значит, сроки — их больное место. Седой крутил перстень, когда лгал. Третий ни разу не взглянул на цифры — ему было всё равно, он здесь исполнитель.
Глеб был непробиваем. Он не давил, просто стоял на своём, как стена, о которую бьёшься и понимаешь, что стена этого не заметила. Спокойствие шло от него через стол, как тепло от батареи.
Когда разговор упёрся в скидку, я вывела на уголке листа «4,2 — их предел» и подвинула ему под ладонь. Он не посмотрел. Но через минуту сказал вслух: «Четыре и два — и мы закрываем вопрос». Седой моргнул. Перстень остановился.
На втором часу я перелистывала приложение, и палец застрял на третьем пункте. Вторая строка. «Сроки поставок» вместо «сроков платежей». Одно слово. Из-за него вся отсрочка превращалась в пустой звук. Юристы Глеба, сидевшие в конце стола, это пропустили. Я наклонилась к его уху — как тень, у которой появилось мнение.
— Пункт три, вторая строка, — прошептала я. — Должно быть «платежей». Они подсунули специально.
Он не повернул головы. Только пальцы чуть дрогнули на столе. А через минуту произнёс вслух, спокойно, будто сам нашёл:
— Господа, вернёмся к третьему пункту приложения. Там, похоже, опечатка.
Лицо у седого стало цвета простокваши. Он засмеялся — коротко, нехорошо. И, не глядя на Глеба, повернулся ко мне.
— А ваша прелестная помощница, случайно, не дочка кого-нибудь из наших партнёров? Так профессионально смотрит на цифры…
Я сжала папку так, что костяшки побелели.
— Она моя правая рука, — сказал Глеб с лёгкой усмешкой. — И будь она чьей-то дочкой, я бы всё равно доверил ей подписывать мои контракты. У неё нюх на ошибки лучше, чем у моего финдиректора.
Я чуть не поперхнулась. Финдиректор в конце стола изучил потолок.
Когда мы вышли из здания, я остановилась на ступенях и выдохнула, кажется, всё, что копила три часа.
— Спасибо, что прикрыли, Глеб Сергеевич. Но вы перегнули палку. Никакой я не финансовый гений.
— А вот это неправда. — Он открыл мне дверь машины. — Ты нашла опечатку, которую промолчали мои юристы. И подсказала цифру. Ты гений, Алиса. Просто пока не знаешь об этом.
Дверца захлопнулась. Он обошёл машину, сел за руль и включил поворотник. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Я считала щелчки — привычка, от которой не вылечили ни университет, ни ночи над чужими балансами. Дошла до двадцати и поймала себя на том, что смотрю не на дорогу.
Глава 2. Ледяной король и его Золушка
Я не выношу, когда меня пытаются вывести из себя. Эта девчонка делала это с каким-то звериным чутьём — и при этом сама дрожала, как осиновый лист. Любопытно. Я не помнил, когда в последний раз мне было любопытно.
Переговоры прошли так, как я рассчитывал. Поставщики таяли. Она держалась безупречно: папки подавала вовремя, улыбалась в нужные моменты, а один раз даже пошутила так, что седой с перстнем фыркнул в стакан. Но я видел то, чего не видели они. Как она одёргивает вырез на спине. Как мнёт уголок папки, пока он не становится мягким, как ткань.
Опечатку она нашла за две минуты. Мои юристы — за три часа не нашли ничего.
На ступенях она выдохнула так громко, что я рассмеялся. Сам удивился.
— Всё хорошо, боец. Ты выжила.
— Не говорите. — Она прижала ладонь к груди. — Сердце чуть не встало, когда толстяк спросил, какие у меня планы на вечер.
Я перестал улыбаться.
— Когда?
— Когда вы выходили отвечать на звонок. Ничего страшного, просто предложил выпить. А ваша Ирина, между прочим, шепнула мне в коридоре, что надо соглашаться. Мол, укрепляет отношения.
Челюсть свело так, что заныли зубы. Ирина. Ещё одна проблема из тех, что откладываешь, пока они не вырастут.
— В машину. Быстро.
Она послушалась. Я сел, захлопнул дверь и развернулся к ней всем корпусом.
— Слушай внимательно. Ты не обязана терпеть ничьи руки и ничьи предложения ради моей сделки. Ни-ко-гда. Ты работаешь на меня, но ты не моя вещь. Кто переступит черту — бей по лицу, уходи, звони мне. Ясно?
Она смотрела на меня во все глаза. А потом улыбнулась. Не той улыбкой, что репетируют у зеркала. Другой — неловкой, чуть кривой, с ямочкой на левой щеке.
— Спасибо, Глеб Сергеевич. Я поняла.
Я отвернулся к окну. Секунды три просто смотрел на парковку, на чей-то мокрый зонт, забытый на бордюре. Потом завёл мотор. Рука на ключе была не очень твёрдой.
— В офис, — сказал я сухо. — Впереди ещё два дня ада.
Она промолчала. Я видел краем глаза: всё ещё улыбается.
Чёрт.
* * *К вечеру я сидел в кабинете над бумагами и читал одну и ту же страницу в четвёртый раз. Слова не сцеплялись. Вместо них в голове крутились какие-то куски: как она наклонилась к моему уху — «пункт три, вторая строка» — и от неё пахло дешёвым ментолом и бумагой. Как вздрогнула, когда я подавал ей папку и задел плечо.
Постучали. Максим вошёл, не дожидаясь ответа, и плюхнулся в кресло так, словно жил в нём.
— Ну что, нашёл новую игрушку?
— Закрой рот.
— Я видел её на переговорах. — Он закинул ногу на ногу. — Глаза горят, вся такая… живая. Босс, она же студентка. Ты серьёзно?
— Я не играю, Макс. — Я откинулся на спинку. — Она талантлива. Она нужна мне для сделки. Всё.
— Конечно. — Он закатил глаза. — Я знаю тебя двадцать лет. Сначала «деловая необходимость», потом ты уже выбираешь ей остров в Средиземном море.
Я промолчал. Потому что в Средиземном море я уже посмотрел сайт. Вчера. Не ей, просто так.
— Слушай, — Максим стал серьёзным. — Ирина вчера звонила мне. Интересовалась, не завёл ли ты кого-нибудь. Если она узнает про Алису, будет цирк.
— Ирина мне не указ.
— Ты держишь её в приёмной уже полгода. Это называется «указ».
— Если она сунется к Алисе, я вышвырну её из города.
— Ого. — Он поднял руки. — Уже защищаешь. Ладно, я предупредил. Давай про завтра. Резник что-то замышляет, у него на лице было написано.
Мы переключились. Цифры, сроки, чьи подписи кому важнее. Говорил я нормально. Но когда Максим ушёл, я достал из бумажной стопки тот листок, из третьего пункта. На нижнем углу её рукой — наклон влево, буквы торопливые — было выведено: «4,2 — их предел».