Там, где кончается страх

Маттео не ответил сразу.

Несколько секунд он просто смотрел на меня с тем же спокойным выражением лица, а потом едва заметно покачал головой. На губах снова появилась легкая улыбка, а в глазах мелькнули те самые смешинки, которые почему-то совершенно не были похожи на насмешку.

— Нет, — тихо произнес он, спокойно встречая мой взгляд.

Я невольно нахмурилась.

— Что значит "нет"? — спросила я уже заметно холоднее. Голос стал жестче, хотя раздражение было вызвано вовсе не его словами. Меня неожиданно задело то, с какой уверенностью он только что отверг мой ответ.

Маттео не изменился в лице. Он не начал спорить. Не улыбнулся шире.

Лишь слегка наклонил голову, словно действительно подбирал нужные слова.

— Это ответ человека, который не хочет отвечать, — спокойно сказал он, не сводя с меня взгляда. В его голосе не было ни обвинения, ни желания поймать меня на лжи. Он говорил так, будто озвучивал очевидный факт.

Я открыла рот, собираясь возразить.

И неожиданно поняла, что не знаю, что именно сказать.

Наверное, впервые за очень долгое время.

Обычно люди либо обижались на мои короткие ответы, либо начинали доказывать, что имеют право знать больше. Он не делал ни того, ни другого. Просто видел разницу между ответом и попыткой закончить разговор.

Это раздражало. И одновременно... вызывало странное любопытство.

Я медленно скрестила руки на груди, продолжая смотреть на него.

— Ты всегда всех анализируешь? — спокойно спросила я, слегка приподняв бровь. Вопрос прозвучал почти равнодушно, но внутри мне действительно стало интересно.

Маттео тихо усмехнулся. Не громко. Скорее выдохнул с улыбкой.

— Иногда, — честно ответил он, пожав плечами. — Когда человек сам дает для этого слишком много материала.

Я закатила глаза.

— Утомительно, — сухо произнесла я, отводя взгляд к окну.

— Зато интересно, — так же спокойно ответил Маттео. В его голосе не было ни капли самодовольства. Казалось, он говорил это не для того, чтобы оставить последнее слово за собой, а потому что действительно так считал.

Я снова посмотрела на него.

— Меня анализировать не надо, — ровно сказала я, чуть сильнее сжимая ладони.

Он улыбнулся уголком губ. Совсем немного.

— Уже поздно, — спокойно ответил Маттео.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я сама не понимала, почему продолжаю этот разговор. Любой другой на его месте уже давно услышал бы что-нибудь вроде: «Это не ваше дело»или «Вернитесь к своей команде». Но он почему-то совершенно не раздражал.

Скорее... Сбивал с привычного ритма.

— Самоуверенно, — наконец произнесла я, чуть склонив голову набок. На этот раз голос прозвучал спокойнее. Почти без прежней колкости.

Маттео едва заметно улыбнулся.

— Возможно, — так же спокойно согласился он, даже не пытаясь спорить. — Но пока что я почти не ошибался.

— Правда? — тихо спросила я, внимательно наблюдая за ним. — И что же ты успел понять обо мне за сорок минут?

Он не ответил сразу. Улыбка медленно исчезла с его лица. Впервые за весь разговор он действительно задумался. Не над красивой фразой. Над ответом.

Улыбка медленно исчезла с его лица, уступив место той самой спокойной сосредоточенности, с которой он, наверное, выходил на лед перед важным матчем. Он несколько секунд смотрел куда-то мимо меня, будто мысленно перебирал десятки вариантов ответа, а потом снова встретился со мной взглядом.

— Немного, — честно произнес Маттео, спокойно пожав плечами. Голос его звучал все так же ровно. — И большая часть из этого может оказаться полной ерундой.

Я удивленно приподняла бровь. Не такого ответа я ожидала. Большинство людей в подобной ситуации начали бы с уверенным видом рассказывать, что "сразу все поняли". Он же первым признал, что вполне может ошибаться.

Странно. Очень странно.

— Например? — спокойно спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал равнодушно.

Маттео ненадолго задумался.

— Например, — медленно начал он, слегка переплетая пальцы. — Мне кажется, ты не любишь, когда тебя жалеют.

Я ничего не ответила. Он попал. И именно поэтому я не собиралась этого показывать.

Маттео внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь понять, стоит ли продолжать. Потом все же продолжил:

— Еще мне кажется, что ты очень не любишь, когда кто-то начинает задавать вопросы о тебе.

— Это ты уже заметил, — сухо ответила я, наконец нарушив молчание. Голос прозвучал спокойно, но чуть холоднее прежнего.

Он едва заметно улыбнулся.

— Да.

— И все?

— Нет.

Он снова выдержал короткую паузу.

— Но дальше я, скорее всего, начну ошибаться.

Я невольно нахмурилась.

— Почему?

— Потому что дальше придется додумывать.

Он произнес это настолько спокойно, что я на секунду растерялась.

— А ты не любишь додумывать? — спросила я уже с неподдельным любопытством.

Маттео покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что однажды можно придумать человека вместо того, чтобы узнать настоящего.

На этот раз замолчала уже я. Эти слова неожиданно зацепили сильнее, чем все предыдущие. Я слишком хорошо знала, каково это, когда люди сначала придумывают тебя, а потом начинают общаться именно с этой выдуманной версией.

— Значит, сейчас ты меня не анализируешь? — наконец спросила я, чуть прищурившись.

Он тихо рассмеялся. Не громко. Скорее улыбнулся самому вопросу.

— Анализирую, — честно признался Маттео, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде снова появились те самые смешинки. — Просто стараюсь делать это без фантазии.

Я закатила глаза.

— Какая благородная миссия.

— Стараюсь.

— Самоуверенно, — спокойно произнесла я, чуть приподняв бровь. Голос прозвучал ровно, но колкость в нем уже не была такой острой, как в начале разговора.

Маттео едва заметно улыбнулся. В уголках его губ появилась легкая улыбка, а в темных глазах снова мелькнули теплые смешинки, словно мой выпад его скорее забавлял, чем задевал.

— Самоуверенно, — спокойно произнесла я, чуть приподняв бровь. Голос прозвучал ровно, но колкость в нем уже не была такой острой, как в начале разговора.

Маттео едва заметно улыбнулся. В уголках его губ появилась легкая улыбка, а в темных глазах снова мелькнули теплые смешинки, словно мой выпад его скорее забавлял, чем задевал.

— Возможно, — наконец негромко ответил он, слегка пожав плечами. Голос прозвучал так спокойно, будто он только что согласился с чем-то совершенно очевидным. — Но, знаешь... пока что ты оказалась самым интересным человеком, которого я встретил в этом университете.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— За сорок минут? — спокойно спросила я, чуть приподняв бровь. В голосе все еще слышалась привычная колкость, но теперь она звучала скорее по инерции.

Маттео коротко кивнул.

— За сорок минут, — подтвердил он с той же легкой улыбкой. — Обычно мне хватает пяти, чтобы понять, каким будет разговор. С тобой не получилось.

И это тебя радует?

Он на секунду задумался.

— Скорее... любопытно, — честно признался Маттео, спокойно встречая мой взгляд. — Ты постоянно отвечаешь так, чтобы разговор закончился. А потом почему-то продолжаешь его сама.

Я уже открыла рот, собираясь возразить.

И неожиданно поняла, что он прав.

Это было настолько нелепо, что я сама не заметила, как уголок моих губ едва заметно дрогнул.

Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Не настоящая улыбка. Скорее ее тень.

Маттео замолчал на полуслове. Я увидела, как на мгновение изменилось выражение его лица. Будто он сам не ожидал этого.

Именно в этот момент с другого конца мастерской раздался слишком громкий голос.

— Ари! — во весь зал крикнул Лео, резко обернувшись в нашу сторону. В руках он держал стаканчик кофе и выглядел так, словно только что увидел настоящее чудо.

Я машинально повернула голову. Лео застыл. Потом широко распахнул глаза.

— Подождите... — почти шепотом произнес он, переводя растерянный взгляд с меня на Джейсона. Через секунду он уже говорил громче, не скрывая искреннего потрясения. — Она... она улыбается?!

В мастерской стало неожиданно тихо.

Разговоры оборвались почти одновременно.

Несколько студентов автоматически повернули головы в нашу сторону.

Даже профессор Харрис отвлекся от разговора с ассистентом.

Я почувствовала на себе десятки взглядов.

И в ту же секунду улыбка исчезла.

Будто ее никогда и не было.

Я медленно отвернулась, снова взяла в руки карандаш и опустила взгляд на холст. Лицо вновь стало таким же спокойным и непроницаемым, каким было всего минуту назад.

— Показалось, — ровно произнесла я, не поднимая головы. Голос звучал абсолютно безэмоционально, словно ничего особенного только что не произошло.

— Нет! — возмутился Лео, быстрым шагом подходя ближе. Он размахивал свободной рукой так эмоционально, что едва не расплескал кофе. — Джейсон, скажи ей! Ты тоже видел!

Джейсон негромко рассмеялся.

— Видел, — с улыбкой подтвердил он, переводя взгляд с меня на Маттео.

— Я же говорил! — торжествующе воскликнул Лео, победно ткнув пальцем в мою сторону. — Господи... я ждал этого почти два года!

Я тяжело выдохнула.

— Лео.

— Что?

— Замолчи.

— Не могу, — с самым серьезным видом ответил он, прижав ладонь к груди. — Это исторический момент. Его нужно задокументировать.

По мастерской снова прокатился смех. Только один человек не смеялся.

Маттео.

Он спокойно смотрел на меня и неожиданно понял одну простую вещь.

Лео не преувеличивал. Я действительно улыбалась настолько редко, что для людей вокруг это становилось событием

Лео еще несколько секунд продолжал сокрушаться по поводу того, что ему так и не удалось насладиться историческим моментом, после чего картинно покачал головой и с обреченным видом отпил кофе.

— Нет, — трагично произнес он, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо еще. Голос его звучал так, будто рушился весь привычный порядок вещей. — Так нельзя. Если даже Ледышка начала улыбаться, значит, мир окончательно сошел с ума.

— Лео, — устало произнесла я, даже не поднимая головы от палитры. Голос прозвучал спокойно, но достаточно выразительно, чтобы он понял: еще одно слово — и в него полетит кисть.

— Что? — искренне удивился он, театрально разведя руками. — Я же любя.

— Попробуй любить молча.

— Это противоречит моей природе.

По мастерской снова прокатился тихий смех. Лео только довольно пожал плечами, словно именно такой реакции и добивался, после чего вместе с Джейсоном направился к столу с одноразовыми стаканчиками, продолжая что-то оживленно обсуждать.

Шум постепенно снова заполнил мастерскую. Кто-то спорил о композиции. Кто-то показывал преподавателю наброски. Кто-то уже возвращался к работе. Маттео не сдвинулся с места. Он проводил взглядом удаляющегося Лео, потом спокойно посмотрел на меня. В его глазах снова появилась та самая внимательность, к которой я уже начинала привыкать.

— Можно спросить еще кое-что? — негромко произнес он, слегка склонив голову набок. Голос звучал спокойно, без привычной для многих неловкости.

Я медленно подняла взгляд.

— Ты ведь все равно спросишь, — ровно ответила я.

На этот раз он действительно улыбнулся. Совсем немного. Не широкой улыбкой. Лишь уголками губ.

А в глазах снова мелькнули теплые смешинки.

— Похоже, ты уже начала меня понимать, — спокойно сказал Маттео.

— Не обольщайся.

— Даже не собирался.

Он выдержал короткую паузу, после чего наконец задал вопрос:

— Почему тебя называют Ледышкой? — спокойно спросил он, не сводя с меня взгляда. В его голосе не было насмешки или праздного любопытства. Скорее желание понять то, чего не понимали остальные.

Я молча смотрела на него несколько секунд.

Потом снова перевела взгляд на палитру. Ответ пришел сам собой. Слишком привычный. Слишком давно заученный.

— Потому что людям проще придумать человеку прозвище, чем попытаться его понять, — спокойно произнесла я, аккуратно смешивая краски на палитре. Голос звучал ровно, словно речь шла вовсе не обо мне.

Маттео не ответил сразу. Он несколько секунд наблюдал за тем, как кисть медленно размешивает серую краску с белилами, будто обдумывал услышанное.

Потом негромко спросил:

— А настоящее объяснение? — Голос его стал тише прежнего. Не настойчивее. Наоборот. Будто он заранее понимал, что может не получить ответа.

Я медленно подняла голову. Наши взгляды встретились. В мастерской снова стало удивительно тихо. Наверное, потому что в этот момент для меня перестали существовать и Лео, и Джейсон, и профессор Харрис, обсуждавший что-то с ассистентом. Несколько секунд я просто смотрела ему в глаза.

Потом спокойно ответила:

— Это и было настоящее объяснение.

Он не отвел взгляд. Не стал спорить. Не сказал, что "не верит". Лишь едва заметно кивнул, словно принял мои слова такими, какими они были.

— Хорошо, — тихо произнес Маттео. Голос его прозвучал удивительно мягко. — Тогда я придумаю тебе другое прозвище.

Я нахмурилась.

— Зачем?

На его лице снова появилась едва заметная улыбка.

— Потому что это... несправедливое.

И почему-то именно после этих слов мне впервые за долгое время стало страшно. Не потому, что он задал слишком много вопросов. А потому, что, кажется, впервые кто-то решил узнать меня раньше, чем придумать.

Профессор Харрис еще раз медленно прошелся между мольбертами, останавливаясь возле нескольких работ. Он внимательно рассматривал наброски, иногда делал короткие замечания, что-то советовал, где-то просил смелее работать со светом. Несколько студентов тут же начинали что-то исправлять, хотя занятие уже подходило к концу.

Наконец профессор посмотрел на часы.

— На сегодня достаточно, — спокойно произнес Харрис, привычно сцепив руки за спиной. Голос его легко перекрыл шум мастерской. — Для первого сеанса результат более чем достойный. Не перегружайте себя. Через неделю продолжим с того места, на котором остановились. А сейчас можете быть свободны.

По аудитории сразу прокатился привычный гул. Кто-то облегченно выдохнул. Кто-то принялся фотографировать свои наброски. Студенты начали складывать карандаши, закрывать коробки с красками и снимать листы с мольбертов. Хоккеисты тоже постепенно поднимались со своих мест. Джейсон уже что-то громко рассказывал Лео, размахивая руками так эмоционально, что тот смеялся почти без остановки. Николас спокойно помогал одному из игроков переставить стул к стене, а остальные неторопливо двигались к выходу. Я молча собирала кисти. Аккуратно вытирала каждую салфеткой. Закрывала баночки с краской. Работа всегда заканчивалась одинаково. И это нравилось мне гораздо больше разговоров. Краем глаза я заметила движение.

Маттео поднялся со стула и несколько секунд просто стоял на месте, будто собирался уйти вслед за остальными хоккеистами. Потом неожиданно изменил направление и неторопливо направился ко мне. Шел так же спокойно, как разговаривал весь сегодняшний день: без лишней уверенности, без попытки сократить расстояние быстрее, чем это было необходимо. Между нами оставалось всего несколько шагов, когда я машинально почувствовала, как внутри все снова напряглось. Это произошло раньше, чем я успела подумать. Плечи стали жестче. Пальцы крепче сжали кисть. Я едва заметно отступила назад. Совсем немного. Буквально на полшага. Настолько мало, что большинство людей этого даже не заметили бы.

Маттео заметил. Я увидела это сразу. Он слегка прищурился, будто только что сложил в голове еще один кусочек какой-то незнакомой ему мозаики. Его взгляд на мгновение задержался на моем лице, потом опустился чуть ниже, словно он пытался понять, что именно заставило меня инстинктивно увеличить расстояние между нами.

Но вместо того чтобы сделать еще один шаг... Он остановился. И сам спокойно отступил назад. Ровно настолько, чтобы между нами снова осталось то же расстояние, что было во время всего разговора. Ни слова. Ни единого вопроса. Будто он хотел показать, что заметил мою реакцию... и принимает ее без объяснений.

Почему-то именно это окончательно сбило меня с толку. Любой другой человек наверняка спросил бы, что случилось. Или, наоборот, сделал бы вид, что ничего не произошло. Он не сделал ни того, ни другого. Просто молча вернул мне ощущение безопасности. Я впервые за сегодняшний день не знала, куда смотреть. Подняла взгляд. Он уже спокойно улыбался. Совсем чуть-чуть.

Так, словно предыдущих нескольких секунд вообще не было. В темных глазах снова появились едва заметные смешинки, но теперь в них читалось что-то еще. Понимание. Не объяснение. Именно понимание.

— До следующей недели... Янтарь, — негромко произнес Маттео, спокойно глядя мне в глаза. Голос его прозвучал так естественно, будто это прозвище существовало уже давно.

Я замерла. Несколько секунд просто смотрела на него.

— Что? — тихо спросила я, впервые за весь день действительно растерявшись.

Маттео слегка склонил голову набок, будто только сейчас понял, что сказал это вслух. На его лице появилась едва заметная улыбка.

— "Янтарь", — спокойно повторил он. — Решил, что тебе подходит.

Я окончательно перестала понимать происходящее.

— Почему... Янтарь? — спросила я уже тише. Вопрос вырвался сам собой раньше, чем я успела его остановить.

Маттео выдержал короткую паузу. Потом посмотрел мне прямо в глаза. Так внимательно, будто видел их впервые.

— Потому что все замечают только голубой цвет, — спокойно ответил он. Голос звучал негромко, но уверенно. — А я почему-то сначала увидел янтарные крапинки вокруг зрачка.

Я невольно замерла. За всю жизнь никто ни разу не говорил мне этого.

Все называли мои глаза голубыми. Иногда серыми. Иногда слишком светлыми. Но никто никогда не замечал того, что скрывалось внутри этого цвета. Он заметил.

Маттео едва заметно кивнул.

— До следующей недели, — уже тише повторил он и, не дожидаясь ответа, спокойно развернулся и пошел к выходу.

Я еще несколько секунд стояла неподвижно, продолжая смотреть ему вслед.

Потом опустила взгляд на банку с мутной водой, в которой медленно покачивалась забытая кисть.

— До свидания... — почти машинально произнесла я ему вслед, слишком тихо, чтобы он мог услышать.

И только когда дверь мастерской закрылась, я вдруг поймала себя на одной странной мысли.

Он оказался первым человеком, который посмотрел мне в глаза... и увидел не их цвет.

Я молча закрыла коробку с карандашами, аккуратно вытерла кисти и одну за другой убрала их в пенал. В мастерской постепенно становилось пусто. Студенты расходились небольшими компаниями, кто-то обсуждал работы, кто-то уже строил планы на вечер, а из коридора доносились голоса хоккеистов, которые медленно спускались к выходу.

Я уже собиралась застегнуть сумку, когда рядом, как всегда совершенно бесшумно, появился Лео.

Он несколько секунд внимательно смотрел на меня, потом театрально сложил руки на груди и многозначительно прищурился.

— Ну? — с подозрительным спокойствием спросил Лео, внимательно наблюдая за моим лицом. Казалось, он уже заранее придумал продолжение разговора.

Я даже не подняла головы.

Продолжила складывать кисти так же неторопливо, как делала это последние несколько минут.

— Что? — спокойно ответила я, закрывая пенал.

Лео тяжело вздохнул.

— Признавайся, — произнес он уже настойчивее, слегка наклоняясь ко мне через стол. Любопытство буквально читалось на его лице.

Я наконец посмотрела на него.

— В чем? — ровно спросила я, хотя прекрасно понимала, к чему он ведет.

Лео закатил глаза.

— Ари... — протянул он с таким выражением лица, будто разговаривал с самым безнадежным человеком на свете. — Не заставляй меня произносить это вслух.

— Уже заставил.

Он обреченно покачал головой.

— Ладно, — театрально выдохнул Лео, поднимая руки в знак капитуляции. — Он красивый?

Я несколько секунд спокойно смотрела на него. Потом совершенно искренне пожала плечами.

— Не знаю, — ответила я так же ровно, словно речь шла о погоде.

Лео застыл. Несколько раз моргнул. Потом медленно потер переносицу.

— Ари...

— Что? — так же спокойно спросила я, продолжая собирать вещи.

— Ты сорок минут рисовала его лицо, — с неподдельным отчаянием произнес Лео, широко разведя руками. — Сорок. Минут. Лицо. Неужели за это время нельзя было понять, красивый человек или нет?

Я закрыла пенал, убрала его в сумку и только после этого подняла взгляд.

— Я рисовала человека, — спокойно ответила я. Голос прозвучал тихо, но уверенно. — Не лицо.

Лео медленно закрыл глаза. Постоял так несколько секунд. Потом обреченно запрокинул голову к потолку.

— Господи... — с тяжелым вздохом произнес он, качая головой. — Когда-нибудь ты все-таки сведешь меня с ума.

Я ничего не ответила. Просто закинула сумку на плечо и направилась к выходу из мастерской.

Я ничего не ответила. Просто закинула сумку на плечо, попрощалась с профессором и неторопливо вышла из мастерской.

На улице уже начинало темнеть. Теплый вечерний ветер лениво гонял по университетским дорожкам первые пожелтевшие листья, где-то неподалеку шумела дорога, а кампус постепенно пустел. Студенты расходились небольшими компаниями, смеялись, обсуждали занятия, спорили о предстоящих экзаменах. Кто-то торопился на свидание, кто-то — в общежитие, кто-то — на очередную вечеринку.

Я привычно шла одна. Домой идти было еще рано. Сначала нужно было забрать Луку.

Когда мои пары заканчивались поздно, он никогда не оставался один. После детского сада его обычно забирала миссис Миллер — пожилая соседка, жившая через два дома. Ее внук, Оливер, был ровесником Луки, поэтому большую часть вечера они проводили вместе: строили крепости из диванных подушек, рисовали фломастерами на огромных листах бумаги или с таким азартом собирали конструктор, будто от этого зависела судьба мира.

Миссис Пэрри всегда говорила одно и то же: "Пусть побудет у нас подольше. Детям веселее вместе."

Наверное, это был один из немногих людей, рядом с которыми мне не приходилось постоянно быть настороже.

Я свернула на знакомую улицу и машинально посмотрела на часы. Еще успеваю. Наверняка сейчас Лука снова проигрывает Оливеру в какую-нибудь настольную игру и доказывает, что правила придуманы неправильно.

От этой мысли уголки губ едва заметно дрогнули. Совсем немного. Но улыбка исчезла почти сразу.

Потому что вместе с ней в памяти неожиданно всплыл совсем другой момент. Темные глаза. Спокойный голос. И один-единственный вопрос.

«Почему ты рисуешь?»

Такой простой. И почему-то невозможный. Я всегда считала, что знаю себя достаточно хорошо. Знала, какие краски люблю больше других. Какие кисти выбираю. Какие художники меня вдохновляют. Знала, сколько часов могу просидеть за мольбертом, забыв обо всем вокруг.

Но сейчас неожиданно поняла одну очень неприятную вещь. Я совершенно не знала ответа. И впервые за долгое время это пугало меня гораздо сильнее, чем любой вопрос о моем прошлом. Потому что впервые кто-то спросил не о том, что я делаю. А о том...

почему.