Ката – дочь конунга
- -
- 100%
- +
Так, надо отсюда валить и побыстрее. Хватит приключений, сейчас кто-нибудь войдет, сразу бить между глаз и выскакивать наружу. Главное, чтобы не мужики. С этими древними качками она не справится точно, а тот, которому она ляжку проткнула, и вовсе злой, пришибет на месте. Когда тащил, так сжимал предплечье, что аж рука по локоть отнялась. С бабой она справится…
Но никто не приходил. Неизвестно, сколько прошло времени, по ощущениям часа два. Устав сидеть на корточках, она села прямо на земляной пол и положила голову на колени. Чтобы чем-то себя занять, Маша завела руки за голову и начала распутывать кокошник, туго привязанный к волосам. Постепенно распустила узлы, сняла дурацкую корону и положила рядом с собой. Когда будет сматываться отсюда, не забыть бы прихватить.
Голове сразу стало легче. Маша мысленно восстанавливала в памяти, путь, по которому шла, чтобы потом не метаться из угла в угол. Потом вспомнила девчонку. Интересно, что ей сказали? Наверное, что Маша ушла. И она ведь поверит! Похоже, она всему верит, такая забавная.
Дверь загремела, и Маша вскочила на ноги. Но ни ударить, ни метнуться к выходу не успела, потому что в двери проникла маленькая пожилая женщина в темном платке, закрывавшем всю голову и плечи. Бабуля держала в руках что-то темное и что-то светлое, очевидно, одежду для Маши.
– Ну, здравствуй, красавица, – поздоровалась она, – вот ты какая!
– Какая? – растерянно спросила Маша. Она досадовала, что сразу не решилась бежать, теперь придется общаться с этой бабкой.
– Да про тебя весь терем судачит! Мол боевая девка, на Миловида с копьем кинулась, еще бы маненько и убила!
Маша хмыкнула.
– Нужен мне ваш Миловид! Сказала же – не подходи, а он лезет!
– Ты, девонька, снимай одежу-то, – ворковала старушка, – Доброгнева велела снять с тебя чужие вещички. Да не волнуйся, вот тебе взамен, голая сидеть не будешь!
– Не буду я снимать! – заупрямилась Маша, – вот еще! С чего вы взяли, что это чужие? Может мои?!
– Да откуда у тебя, голуба, такие наряды? – искренне изумилась бабка, – будь ты боярышней или купеческой дочкой… И то, не у каждой боярышни такой венчик и понева расписная, расшитая. Значит точно украла.
Бабкина логика была железная, даже возразить нечего.
– Да ну вас, – с досадой ответила Маша, – переодеваться не буду, сказала же!
– Не упрямься, – все так же спокойно произнесла старуха, – сама не будешь, придут люди, разденут, опозорят. И колечки снимай! Завтра княгиня приедет, судить тебя будут, накажут, пальцы-то отрубят на одной ручке, будешь знать, как чужое брать.
– Да вы чего тут, озверели все?! – со слезами в голосе воскликнула Маша, – бабуль, ну отпусти ты меня! Поверь, не воровка я, и никто, уйду, и больше вы меня не увидите!
– Нет, милая, негоже от княжеского суда по лесам бегать, – ворковала старуха, – ты уж давай, не мучь меня, старую, раздевайся скорее.
Паника разлилась в голове, сердце бешено колотилось, хотелось пристукнуть велеречивую бабку. Так… Может и правда, переодеться, если что, бежать будет проще, никто внимания не обратит, ну девка и девка.
– Ладно, – Маша кивнула, – давай сюда свое барахло!
Бабка протянула ей одежду, сама терпеливо сложила руки на животе. Маша кое-как стянула через голову сарафан, бросила на землю, следом полетела вышитая рубаха. Стоя в трусах и лифчике, она натянула длинную, почти до щиколоток, светлую рубаху грубой ткани с завязками на рукавах. Повернувшись к старухе спиной, она не заметила, с каким изумлением наблюдала та за переодеванием. Второй частью комплекта была какая-то темная тряпка. Маша крутила ее в руках, не зная, куда приспособить. Потом решила, что это юбка, намотала вокруг бедер и закрепила веревочным пояском. Как бы эта красота с нее не свалилась в дороге…
– И обувку снимай, – командовала бабка, – на-ка вот тебе!
Она протянула лапти. Настоящие плетеные лапти, правда нереально большие.
– Ну и куда мне их? – недовольно спросила Маша, воззрившись на обувь, – это лыжи, а не тапки!
– А ты привяжи к ножке-то, и не потеряешь! – старуха, кряхтя нагнулась, собрала с земляного пола вещи, подхватила Машины сапоги. – Колечки давай, не нужны они тебе!
Маша нехотя стянула с пальцев три перстня и положила в бабкину заскорузлую лапку.
– Ну, не балуй тут! – предостерегла старуха, – по нужде стучи, задок недалеко, проводят тебя. Ну, а еды не жди, чужая ты, никто не подаст.
С этими словами старая вышла, дверь захлопнулась. С той стороны явно кто-то был на подхвате, хитрая бабка побоялась идти одна.
Маша снова села на пол, подоткнула под себя плотнее странную юбку. Одежда была непривычно жесткой, похожей на мешковину. Неужели они все в таком ходят?! Ужас! Она долго сидела, и, наверное, задремала. Проснулась оттого, что завалилась на бок. Было темно. Где-то далеко слышались голоса, значит еще не ночь. Она вдруг ощутила, что очень хочется в туалет, вспомнила бабкины слова и забарабанила обоими кулаками в дверь.
– Чего стучишь? – спросил с той стороны мужской голос.
– Мне это… в туалет надо! Ну, в задок по-вашему!
За дверью не ответили, она уже собиралась справить нужду в дальнем углу комнатки, как вдруг дверь распахнулась, в проеме стоял ребенок лет шести с лучиной в руке, а за ним взрослый мужчина, точнее парень лет двадцати.
– Иди, – проговорил парень, – Мал проводит.
На мальчишку страшно было смотреть. Он таращил глазенки, лучина дрожала так, что могла в любой момент упасть и погаснуть. Он явно боялся пленницу.
– Ну, веди, – ласково проговорила Маша и хотела погладить мальчишку по вихрам, но тот отдернулся от ее руки, как от чумной и отбежал на пару шагов.
– Прибьешь – не велика потеря, – бросил вслед парень, – кому он нужен, сирота приблудная, только жрет, никакой пользы от него.
Маша ужаснулась словам, но ничего не сказала в ответ. Мальчишка шел, опасливо оглядываясь, то и дело спотыкался.
– Не бойся меня, – сказала Маша, – я хорошая!
– Ага! – дрожащим голосом ответил мальчик, – бабы в кухне говорили, что ты боярыню убила и наряды ее забрала, а еще Миловида убить хотела! И боярышню Катерину Владимировну бы убила, да бог отвел!
– Что за чушь! – возмутилась Маша, – никого я не убила, врут твои бабы!
– Правда не убила? – оживился мальчишка.
– Правда, правда! – кивнула Маша.
– А наряды откуда?
– Это мои!
– Разве бывает, чтобы у черной девки такая красота была? – удивился мальчишка, – бабы на кухне долго любовались, рубаха мягкая, что шелк, сапожки гладкие! А уж каменья какие яркие на венце! Чисто княжеский наряд! Доброгнева к себе в горницу утащила, припрячет наверно. Она злая и жадная, Доброгнева-то.
Возвращаясь обратно, Маше очень хотелось сделать что-нибудь этакое, чтобы напугать того мужичонку, который вместо себя пацана отправил. Может гавкнуть на него? Но передумала. А то еще, не дай бог, свяжут. Они тут помешанные все. Поэтому она спокойно вошла в свою импровизированную камеру, махнув напоследок любопытно заглядывающему Малу. Щеколда грохнула и снаружи все затихло.
Маша сидела, поджав колени, и прислушивалась, как бурчит в животе. Интересно, она совсем не боялась завтрашнего дня, хотя старуха наговорила ей ужасов, которые непременно произойдут. Маша была уверена, что она сумеет сбежать, только бы выбраться из этого деревянного лабиринта комнатушек и закоулков. Тут, в ее временном узилище, было на удивление тепло, возможно, где-то рядом печка. Но люди за дверью не ходят, значит далеко от жилых помещений. Там, немного направо лестница. По ней девять ступеней наверх и небольшая дверца, ведущая во двор…
Она услышала шорох и испуганно сжалась. Здесь можно ожидать чего угодно, в том числе огромных плотоядных крыс, которые обгрызут ее, не дожидаясь княжеского суда. И ведь темно, ни черта не видно! Маша подняла руку и помахала перед глазами. Нет, все же немножко видно. Шорох шел от двери. Маша сняла один лапоть, зажала его в руке, готовая врезать, как только заметит шевеление, и подобралась к двери. Шуршание продолжалось, а вместе с ним Маша услышала напряженное сопение. Она совсем близко подошла к двери и увидела, как под створкой, у самого пола, орудуют маленькие пальчики. Мал!
Мальчишка настойчиво ковырял землю, наконец, когда его кисть хорошо проходила, просунул в дыру что-то маленькое.
– Мал, это ты? – шепотом спросила Маша.
– Я тебе хлеба принес, – так же шепотом ответил мальчуган.
– Спасибо! – Маша пошарила у двери и подняла кусочек черного, в земле и пыли, хлеба.
– Я не верю, что ты злодейка! – прошептал снова Мал, – я чувствую, когда люди плохие. А ты не плохая.
– Мал, – Машино сердце затрепетало от возродившейся надежды, – открой дверь!
– Нельзя! – было слышно, что парнишка испугался просьбы, – узнают, меня выпорют!
– Никто не узнает! – уверяла его Маша, – ну открой! Только тихо!
Она с замиранием сердца ждала, но мальчишка все не решался. Но и не уходил.
– Мал, – прошептала Маша, – хочешь я тебе тайну расскажу?
– Хочу! – он пододвинулся к самой двери, чтобы лучше слышать.
– Я – колдунья, понимаешь? Но добрая! Прилетела к вам из другого мира, чтобы посмотреть, как вы живете.
– Правда что ли? – протянул Мал заворожено, – а почему ты тогда не наколдуешь, чтобы стены развалились? Почему огнем не сожжешь?
– А я не могу злые дела делать, даже если окажусь в беде. Мне просто надо вернуться туда, где я перейду в свой мир.
Ты правда колдунья? – переспросил ребенок.
– Правда, правда! Открой дверь, а?
Мал еще посопел немного, и вдруг Маша с радостью услышала, как двигается щеколда-заслонка. Мальчишка был слишком низкорослым, чтобы нормально ухватиться, и он сдвигал палку сантиметр за сантиметром, то и дело оглядываясь. Маше казалось, что он создает такой шум, что сейчас сюда сбегутся все, кто спит в соседних помещениях.
Прошло минут десять. Мал с упорством двигал и двигал засов, наконец он сделал последний рывок и дверь отошла. Маша, до этого топтавшаяся в волнении, с тихим восторгом подхватила ребенка на руки и поцеловала в чумазую щеку. Ребенок от неожиданности замер, а потом вдруг обхватил ее за шею и прижался так крепко, что стало тяжело дышать.
– Спасибо, тебе, мой хороший! – Маша погладила щуплого спасителя по спинке и поставила на пол, – мне пора идти. Да и ты беги, чтобы никто не заметил нас вместе! Мальчишка кивнул и исчез в темноте коридоров.
Маша закрыла дверь подклета, задвинула засов, сняла и бросила в угол ненужные, по своему размеру, лапти, и на цыпочках двинулась туда, где, по ее предположению, был выход. Она помнила дорогу, по которой Мал провожал ее в отхожее место. Выйдя на улицу, Маша радостно вдохнула воздух и пошла вокруг дома, и вдруг, в двух шагах от нее, тихо возник огромный черный пес. Он не лаял, но и не вилял хвостом, а смотрел напряженно.
– Собачка, – испуганно заблеяла Маша, чтобы хоть что-то сказать, – хорошая собачка! Умная собачка! Иди спи, чего ты вылез? Фу, говорю тебе! Место! Иди спать!
Пес скорее всего ее прекрасно понимал, но он был на службе, поэтому приблизился и слегка потянулся носом, пытаясь понять, что за человек тут ходит в ночи. Маша помнила откуда-то, что нельзя показывать страх. Она протянула псу развернутую ладонь и даже немного зажмурилась, представляя, как хрустит ее рука в зубах страшного зверя. Однако, пес не проявлял агрессии.
Маша начала тихонько двигаться к изгороди, и тут пес взял ее зубами за подол. Естественно, импровизированная юбка начала падать, и Маша схватилась за нее двумя руками. Пес пошел, не выпуская ткани, Маше деваться было некуда, и она семенила за ним. Так они перешли весь двор. Оглядываясь, Маша увидела, что в разных концах двора еще сидели собаки, но они были на цепях. Похоже, этот был главным. Черный пес довел ее до ворот и отпустил юбку. Маша не верила, что ее просто проводили, и стояла столбом, опасаясь резких движений. Тогда пес ткнулся носом ей в коленку. Маша взялась за ворота и с трудом отодвинула тяжелую створку. Пес смотрел на нее. Тут она почувствовала что-то в руке, и вспомнила, что до сих пор держит в кулаке хлеб, принесенный Малом. Она протянула собаке смятый кусок, тот понюхал, обнажил огромные зубищи и легонько взял хлеб с ладони.
– Пока, собачка, – прошептала Маша, и вышла за ворота, не веря тому, что осталась жива. Она отошла десять шагов, и тут пес залаял. А вместе с ним и остальные зашумели, загремели цепями. Маша что есть сил рванула вдоль по улице, уже не видя, как во дворе забегали, засуетились люди с факелами.
Она помнила, какими путями притащила ее Ката в этот недобрым словом помянутый город. Через центральные ворота идти было опасно, там стояли стражники. Пришлось снова лезть через кусты и лаз, очевидно кем-то именно для этого приспособленный. Интересно, как его обнаружила девчонка?.. За пределами города было уже совсем не страшно, и только добежав до озера, Маша вспомнила упоминания нянюшки про лихих людей и волков. Дрожь пробежала по позвоночнику, но бояться было уже поздно. От озера она двинулась туда, где почувствовала дурноту. Ходила долго, кругами, но, почему-то, прохода не было. Маша то углублялась в лес, в надежде увидеть современные строения города над парковыми деревьями, то возвращалась назад. Тщетно. Проход не открывался.
Небо начало светлеть, Маша, уставшая, голодная, села под куст и заревела первый раз. В голос, с подвываниями, вкладывая в рев все свое отчаяние и горечь. Она совсем не хотела провести остаток жизни в этом веке, в этом городе, в этом лесу. Она хотела домой! Наплакавшись, Маша залезла глубже в кусты, долго крутилась там, от сырости и утренней прохлады, потом размотала дурацкую юбку, укрылась ею, как покрывалом, и уснула тревожным сном.
Машу разбудили голоса. Она вздрогнула, разлепила опухшие глаза и тут же дернулась от страха. Напротив нее стояли двое мужчин. молодые, светловолосые, похожие друг на друга лицом, оба при оружии. И они в упор смотрели на Машу.
– Она или не она? – спрашивал один близнец второго, – вроде она, но одета странно.
– Тебя как зовут? – обратился к Маше второй.
– Маша, – прохрипела Маша и прокашлялась.
– А, ну точно, она, – кивнул первый, – вылезай, Маша, пошли!
– Куда? – Маша, наоборот, отползла поглубже в куст, – никуда не пойду!
– Не бойся, пошли! Ката тебя потеряла! Сказала нам, где искать.
– Почему я должна вам верить? – спросила тревожно Маша.
Второй нахмурился, а первый, похоже, более разговорчивый из двоих, обиженно проговорил:
– Мы – честные воины, давали клятву верности блюсти честь и интересы нашей госпожи. Исполняем ее приказ!
Это звучало убедительно.
– И притом, мы тебе никогда не врали, – добавил первый, – у тебя нет причин нам не верить!
Выбора все равно не было. Маша вылезла из куста, одернула длинную рубаху, полотнище юбки намотала как попало, все равно красивее не стала бы.
– Ну пошли, – вздохнула она.
Второй все так же хмуро осмотрел босоногую помятую растрепанную девушку, снял с себя плащ и накинул ей на плечи.
4.
Мокрая от росы трава щекотала лодыжки, подол юбки увлажнился, да и босые ноги замерзли. Сопровождающие шагали быстро, приходилось почти бежать за ними. В этот раз они не пробирались сквозь дебри и не собирали мусор по кустам, а шли напрямую. В воротах, открытых днем, их никто не остановил, хотя на Машу, босую и в мужском плаще, поглядывали с удивлением. Они прошли беспрепятственно, минуя снаряженную, как в бой, стражу, и двинулись к воротам, откуда она прошлой ночью так стремительно убегала. Внутри кипела жизнь – бабы, мужики, выполняющие свою работу, какие-то дети разных возрастов. Неподалеку, в раскрытой конюшне пожилой конюх выглаживал белого в рыжих пятнах коня, а через ограду второй, помоложе, ухаживал за смирной пегой лошадкой.
На высокое расписное крыльцо они поднялись друг за другом. Сначала, первый, за ним Маша, и замыкал шествие второй брат. То, что они были братьями, а кроме того, близнецами, Маша поняла сразу. Массивные двери впустили шествие внутрь.
– Тут стойте! – скомандовал первый и, сняв шапку, двинулся внутрь. Он вообще вел себя так, будто был за главного. Впрочем, возможно, так и было, потому что второй его слушался и не возражал. В сенях было темновато, только маленькое рубленое оконце под потолком давало маломальский свет. В углу стояла пузатая бочка, парень схватил ее за край и вытянул поближе.
– Садись, – кивнул он Маше, – в ногах правды нет.
Маша присела на круглую крышку, тщательно поправила юбку. Парень то покачивался с пятки на носок, то прохаживался туда-сюда, поглядывая на девушку. Было видно, что ему любопытно, но он молчал.
– Тебя как зовут? – спросила Маша, чтобы что-то сказать.
– Светислав, – тут же ответил парень, – Вышаты, дружинного боярина сын.
– А тот? – указала Маша на закрытую дверь.
– А это брат мой, Светозар. Близные мы.
– Я заметила, – улыбнулась Маша.
– Говорят, отец, когда узнал, что мамонька в тягости, вдвое больше поклонов положил, вот бог и дал ему двоих сыновей.
– Хорошая версия, – Маше было забавно слушать, как рассуждает великовозрастный парень о чудесах многоплодной беременности.
– А Кате вы кто? – полюбопытствовала она.
– Никто, – Светислав пожал плечами, – когда уезжал Олаф конунг, то оставил князю и княгине своего сына, Магнуса. А с ним и Кату. Князь приставил нас, боярских детей, чтобы играли с почетными гостями и прислуживали им. Мы выросли вместе. Ката хоть и девка, но разумница, не чета нашим, которые кроме нарядов да посиделок ни о чем не думают. Княгиня Кату любит, не неволит, сватов засылали уже не один раз, но княгиня сказала, если Ката не восхочет, свадьбе не быть.
В это время дверь приоткрылась и из проема выглянула голова Светозара.
– Идемте, – поманил он рукой.
Маша спрыгнула с бочки, Светозар открыл дверь и впустил ее внутрь. Маша думала, что они пойдут в Катины покои, но Светозар повел куда-то вверх, где, на удивление, было светло и просторно. Они остановились у одной из дверей. Светозар вежливо стукнул в створку и распахнул ее. Маша шагнула вперед. У правой стены на лавке, застеленной толстым ковром, сидел мальчишка. Обыкновенный подросток, который медленно, но неизбежно взрослеет, оттого выглядит уже не ребенком, но и еще не взрослым. Одет он был богато, и выглядел, в целом, довольным. В руках он держал клинок и рассматривал его пристально, изредка выполняя выброс рукой. У другой стены сидела Ката. Рядом стояла девушка, держащая корзину, из которой, пища, пытались выбраться два дымчатых котенка. Ката, увидев Машу, ахнула и прижала ладони к щекам. Девушка с корзиной, поклонившись тут же направилась к выходу.
– Так и знала, что беда приключилась! Ограбили!
Близнецы стояли у дверей, ожидая приказания.
– Никто меня не грабил! – Маша вдруг поняла, как она рада видеть Кату, – свои справились.
– Как это – свои? – изумилась Ката.
Маша вдруг задумалась, а стоит ли рассказывать девчонке, что ее тут вовсю обманывают и решают за нее. Расскажешь, неизвестно, что дальше будет. А, с другой стороны, не рассказать, так они и будут продолжать творить что попало.
– Сволочные у вас тут порядки! – произнесла она горячо, так, что мальчишка перестал теребить оружие и с любопытством поднял голову. – Чуть что – сразу руки крутят и в погреб!
Ката выглядела ошарашенной. А Маша, не стесняясь в выражениях, рассказывала о своих злоключениях. Когда она упомянула о Мале, Ката переменилась в лице. Щеки ее порозовели, шея покрылась пятнами.
– Ах нянюшка, старая ветрогонка2! Глазопялка3!
От дверей раздалось сдавленное похихикивание.
– Светислав! – один из близнецов перестал смеяться, выпрямился, ожидая приказа, – ну-ка позови мне нянюшку. Да и Доброгневушку вместе с ней!
Парень вышел за дверь, Ката, все еще возмущенно фыркая, плюхнулась на лавку рядом с братом.
– Что творят! – возмущалась она, – как только боженька допускает! Гостей в доме грабят, сироту обидели!
– Успокойся, сестра, – произнес мальчишка ломким голосом, – сейчас разберемся!
Светислав вернулся быстро. За ним, суетливо семеня, вошла та самая тетка, которая командовала мужиками. Увидев Машу, она споткнулась на пороге, но взяла себя в руки.
– Доброго тебе утра, княжич! И тебе, княжна! Хорошо ли спала? Откушала ли заутрок4?
Ката медленно встала с лавки и подошла к женщине.
– Безлепие творишь, Доброгнева, – тихо произнесла она, – подруженьку мою почто обидела?
Доброгнева открыла рот говорить, но Ката перебила ее.
– Мал где?
– Так как велела, матушка, – засуетилась Доброгнева, – присмотрен добрыми людьми!
– А я знаю, что живет мальчишка заброшен, ни добра, ни ласки не видит. Ты же сама мать! Неужто не жалко сироту?!
Доброгнева не нашлась, что ответить.
– Сегодня же пожаловалась бы княгине Ирине, да скажи спасибо, не хочу ее тревожить после дальней дороги. Ты же знаешь, как добра наша княгиня к людям добрым и божеским, и как она не любит тех, кто грех творит и обманывает! Чтобы сегодня же наряды гостьюшки моей были в горнице! И чтобы порчи никакой им не было!
Доброгнева кивала.
– Уходи с глаз моих! – Ката отвернулась от женщины. Та, не глядя по сторонам, выскочила наружу.
– Ох, сурова ты, сестрица! – засмеялся мальчишка, – я сейчас отца перед собой увидел, будто это он распекает провинившихся!
Ката хихикнула.
– Может в следующий раз побоится безобразничать! Нянюшка где? Долго ли ждать? – повернулась она к Светиславу.
– Захворала она, – ответил юноша, – просила простить ради бога, занемогла, встать с не может.
По его хитрому прищуру было понятно, что если и захворала вредная нянюшка, то воспалением хитрости. Не захотела под горячую руку воспитанницы попасть.
– Ладно, сама ее навещу, – произнесла Ката. – брат, раздели с нами трапезу?
Магнус кивнул.
– Если подружка твоя расскажет то, что ты мне рассказывала. Больно уж былица занятная.
Ката махнула, и Светислав впустил в горницу девушку-служанку.
– Новица, своди-ка нашу гостью в баньку, да после приодень. А потом приводи, трапезничать будем.
Маша растерялась, но Ката кивала, иди, мол, не бойся! И она пошла вслед за Новицей. Проходя мимо стоящих столбом парней, она взглянула сначала на Светозара, сурового лицом. Потом на Светислава. Ей, наверное, показалось, что Светислав подмигнул ей.
5.
Маша стояла перед круглым металлическим зеркалом, тем самым, похожим на большое блюдо, и с удивлением рассматривала себя. Понадобилось всего каких-то пару часов и сундук нарядов, чтобы она перестала быть девушкой двадцать первого века, и стала древнерусской славянкой. Погрузиться в обстановку помогла баня, которая оказалась маленькой и темной. Стены были ужасно закопченными, и Маше казалось, что она больше измажется, чем намоется. Но, оказалось, что от этого можно получить настоящее удовольствие. Четверо женщин сначала дружно махали вениками, обдавая тело влажным и пахучим духом свежих листьев, потом намывали ее, не обращая внимание на слабые возражения, что она и сама может, дайте только воды и мыла. Кстати, и мыла у них не было! А был какой-то отвар, которым ей долго натирали волосы и все тело, а потом так же долго смывали. Когда же у Маши совсем не осталось сил, и она лежала, блаженно вздыхая, ее еще раз облили отварами и под руки вывели в предбанник – одеваться.
И тут она с ужасом обнаружила пропажу. Все ее вещи, вместе с рубахой и многострадальной юбкой, выданной старой Зорицей, пропали. Не было ни лифчика, ни трусов. Пока она водила глазами по лавке, в поисках своего нижнего белья, старшая из банщиц натянула на нее просторную тонкую рубаху.
– Пойдем, голуба, подберем тебе наряды! – проворковала она, – Катерина Владимировна велела красоту подобрать, чтобы не жало, не терло, чтобы была ты красота ненаглядная!
– А мое-то где? – растерянно спросила Маша.
– Не волнуйся, девица! – успокоила ее женщина, – бабы постирают, принесут чистенькое! Маша застонала при мысли о том, как удивятся местные прачки, когда им в руки попадется лифчик с пушапом и трусики танга.
В горнице, куда ее привели, стояли распахнутыми два сундука. Женщина и две девушки-помощницы начали вынимать предметы древнеславянского гардероба и надевать на Машу. Длинную белую рубаху сменили не менее длинной, но тоненькой и очень изящной, с завязками на рукавах. Поверх надели что-то, похожее на широкое платье без рукавов, но не сарафан. Одна из девушек достала со дна сундука тонкий, плетеный из кожаных шнурков, поясок, и подвязала ее по талии. Потом ее усадили, и долго расчесывали волосы, восхищаясь длиной и цветом. Длина у Маши была своя, а вот цвет она приобрела недавно, решив обновить на лето окрас, и сменила свой натуральный пепельно-блондинистый оттенок на романтичный "песчаный берег".