Первый человек

5

В клинике Ля-Тимон Реми Фортена перевели в палату интенсивной терапии для только что пришедших в сознание больных. Его состояние было стабильным. Пузырьки азота, которые сдавливали его мозг, рассосались, но успели нанести повреждения, и теперь Фортен был почти полностью парализован. Он мог слышать, но не мог ответить: он был не в состоянии произнести даже самое короткое слово и тем более не мог объясняться знаками.

Посещение больных прекращалось ровно в двадцать часов. Де Пальме пришлось очень постараться, чтобы убедить персонал клиники пропустить его и Полину.

– Мы можем с ним поговорить?

– Ему сейчас полезны любые стимулы, – ответил главный врач отделения. – Пока он может шевелить только веками.

Они прошли по длинному коридору. Больные ждали ужина, и посетители невольно морщили нос от запаха кислого супа и слишком долго варившегося мяса. Заведующий отделением остановился перед палатой 87.

Дверь была открыта. Полина вошла в нее первой и медленно приблизилась к кровати. Желая скрыть свои чувства, она притворялась спокойной. Ярко блестевшие глаза Фортена были единственной движущейся частью его словно высеченного из мрамора лица. Их взгляд следовал за гостьей. Фортен был высокого роста, с широкими плечами, волевым подбородком и мускулистыми руками. Такого непросто было вывести из равновесия.

– Я рада видеть, что ты вышел из тяжелого состояния. Врач говорит: ты понимаешь то, что тебе говорят.

Фортен закрыл и снова открыл глаза.

– Как ты себя чувствуешь?

Он два раза моргнул глазами, потом перевел взгляд на де Пальму.

– Это полицейский, он пришел со мной.

Во взгляде Фортена отразилась тревога. Он моргнул несколько раз; движения век были быстрые и резкие.

– Не согласишься ли ты ответить на наши вопросы, Реми? Нам бы очень хотелось понять, что произошло. Если ты согласен, моргни два раза, если нет – три раза.

Веки опустились два раза. Полина повернулась к де Пальме.

– Здравствуйте, Реми. Я Мишель де Пальма, майор из бригады уголовной полиции. Я здесь неофициально. Полина думает – и я с ней согласен, – что несчастье, случившееся с вами, имело не ту причину, которую можно предположить, то есть произошло не оттого, что такое погружение опасно. Ошибаемся мы или нет?

Фортен моргнул три раза.

– Несчастный случай произошел после того, как вы оказались у входа в пещеру?

Больной подтвердил это.

– Вы сами перерезали «нить Ариадны»?

Фортен ответил не сразу. По его глазам было видно, что в его уме кружатся какие-то воспоминания. Наконец он опустил веки два раза.

– Почему? Что-то тянуло вас назад?

Фортен ответил «да».

– Вы видели это «что-то»?

«Нет», – ответил он.

– Вы не думаете, что трос мог зацепиться за скалу и удерживать вас?

Фортен без колебаний снова ответил «нет».

– Вы боролись с кем-нибудь?

На глазах Фортена выступили слезы. Его взгляд словно сверлил потолок.

– Вы боролись против кого-то или чего-то?

Веки Фортена опустились два раза, потом кожа на его лице напряглась и задрожала. Вмешался заведующий отделением:

– Пора закончить беседу, он еще слишком слаб.

– Когда мы сможем вернуться? – спросила Полина. – Нам нужно задать ему крайне важные вопросы и показать фотографии.

Лицо врача стало суровым.

– Если вопросы такие же, как эти, то не раньше чем через неделю. Стресс может быть очень опасен для него в его теперешнем состоянии.

– Понятно.

Когда они вышли в коридор, де Пальма отвел врача в сторону.

– Были у него на теле следы ударов? Синяки, например?

– Нет, ничего такого не было. Но он был одет в костюм ныряльщика, причем зимний, то есть толстый, который мог смягчить удары.

По коридору прошла медсестра. Она вошла в палату Фортена, там погас свет, затем она вышла.

– Ничего больше я не могу вам сказать, Выходя из больницы Ля-Тимон, Полина остановилась и постояла несколько секунд, полной грудью вдыхая холодный воздух.

– Он лишь подтвердил то, чего я боялась, – сказала она.

– Я озадачен, – признался де Пальма. – Фортен потерял нож – это говорит в пользу того предположения, что он боролся. Но с кем он мог бороться? Кто-то ждал его у входа в пещеру?

– Возможно! – ответила Полина.

«Может быть, это кто-то из вашей команды», – подумал де Пальма и спросил:

– Пещера охраняется по ночам?

– В принципе да.

– Что значит «в принципе»?

– Охрана есть, но не всегда. У нас нет возможности все время стеречь вход или обратиться в охранную службу.

– Сегодня вечером, например, вход охраняют?

– Сегодня нет: из-за этого несчастного случая у нас все вверх дном. Но завтра он снова будет под охраной.

– Кто обычно этим занимается?

– Реми.

Полина взглянула вверх, на свет в окнах верхних этажей, и добавила:

– Это было у него настоящей страстью. Он ночевал на командном пункте, а иногда даже в пещере.

6

Де Пальма жил в двух шагах от клиники Ля-Тимон. Расставшись с Полиной, он залез в свою «Джульетту» и поехал обратно по длинному, окутанному темнотой бульвару, вдоль кладбища Сен-Пьер – самого большого некрополя в Марселе. Его квартира находилась в квартале Ла-Капелет, в домовладении «Поль Верлен». В этом домовладении были: парковка для автомобилей, несколько приморских сосен и иудейских деревьев[13] и три кубических бетонных здания, поставленные посреди сада, который когда-то принадлежал существовавшему здесь раньше монастырю Сестер Видения. Улицы Ла-Капелет носили имена коммунистов, бойцов Сопротивления, депортированных или убитых немецкими оккупантами: когда-то коммунистическая партия была могучей силой в этом квартале бедноты. Но после того, как завод по производству игральных карт, мастерские по изготовлению пробковых шлемов и сталелитейные заводы уехали отсюда, коммунистов здесь почти не осталось. Последние пролетарии, оставшиеся в квартале, по политическим взглядам были скорее фашистами.

Де Пальма родился в Ла-Капелет и был уверен, что никогда не уедет жить в другое место. Его удерживала здесь не любовь и не верность, а грусть о прошлом.

Он выполнил отработанный до мелочей ритуал: открыл дверь своей квартиры, положил пистолет на круглый столик рядом с телефоном и недоставленной почтой и перешел в гостиную: ритуал завершился музыкой. Полицейский вставив в дисковод диск с записями Жоржа Тиля. Время оставило царапины на сладковатом голосе знаменитого тенора.

– У тебе нет ничего поновей? – крикнула из кухни Ева.

Де Пальма поднял к небу взгляд, полный отчаяния. С тех пор как он стал жить с Евой, ему разрешалось уделять ностальгии так мало минут.

– Это был величайший из французских певцов! Никто никогда не пел Вертера так, как он! Послушай эту фразу!

На пороге появилась Ева. Она была без косметики на лице, что с ней случалось редко.

– По-моему, его очень высоко ценил мой прадедушка. И ты тоже! Увы!

Де Пальма обезоружил ее улыбкой, а потом пропел под музыку:

Ева вернулась в кухню. Де Пальма пошел за ней и сказал:

– На днях мы сходим послушать «Вертера». Это очень романтичная вещь, и она тебе понравится.

– Для меня немного старовато, – возразила Ева.

Де Пальма прошептал ей на ухо:

– Должна признать, что это красиво. Правда, не очень радостно, но от тебя нельзя требовать много.

Ева и теперь оставалась красивой. Брюнетка с колдовскими глазами. Ее взгляд был то веселым, то шаловливым, то колким – в зависимости от ее настроения. Де Пальма в первый раз обнял ее в кинотеатре «Руаяль», расположенном в конце проспекта Капелет, во время роскошного итальянского фильма на античный сюжет (название фильма он забыл). Теперь в этом здании был многоэтажный гараж. Не будет больше натертых маслом гладиаторов и ковбоев в шляпах! Дорогу быстрой смене масел и прокладок! Напротив «Руаяля», на месте сталелитейных заводов, муниципалитет построил гигантский каток.

Когда-то Мишель, случайно встречаясь с Евой на выходе из колледжа, каждый раз нес за ней портфель и бился с ней об заклад, кто первый засмеется. Их путь проходил мимо угасающих заводов, из которых теперь не осталось почти ни одного, и заканчивался на улицах с низкими домами. На этих улочках до сих пор можно было встретить двух-трех старушек, которые болтали между собой о каких-то пустяках на смеси французского языка и неаполитанского диалекта. До сих пор здесь пахло готовящейся едой, помидорами и чесноком и звучали охрипшие старые записи любимых мелодий.

Как только закончилось детство, Мишель и Ева потеряли друг друга из виду. Ева не простила ему ни отъезд в Париж, ни работу там в управлении полиции на набережной Орфевр, 36, ни женитьбу на Мари.

А жизнь де Пальмы была похожа на плавание по морю при качке, пока Ева снова не возникла перед ним на другом конце этой жизни. Он пропел:

Ева не захотела подобреть – пока нет. Она отвернулась от Мишеля и бросила в гусятницу две мелко нарезанные луковицы и несколько кусков бараньего плеча. Затем, потушив мясо и лук несколько минут, посыпала их корицей, имбирем и шафраном.

– Что это ты готовишь?

– Мясо в горшочках.

– Потрясающе!

Ева опустила в гусятницу деревянную ложку и стала энергично размешивать кушанье. По мнению де Пальмы, Ева забавно выглядела в фартуке с узором в мелкий цветочек, как у старых бабушек. Она постриглась по-новому, и эта прическа подчеркивала изящные линии ее затылка. На каждой щеке лежала изогнутая прядь, похожая на черную запятую.

– Где ты был? – спросила Ева.

– Работал. А ты?

– Тоже были дела по работе. Не хочу о них говорить.

Она попробовала соус.

– Теперь я накрою это крышкой и буду тушить на медленном огне.

Де Пальма пристально посмотрел на Еву. Выражение его лица изменилось. Ева догадалась, что его что-то тревожит.

– Лучше скажи мне, что происходит.

– Я чувствую: скоро случится что-то нехорошее.

– Это неудивительно: такая у тебя профессия.

Ева всегда умела читать мысли Барона по его глазам. Сейчас она догадывалась, что его душа почти опустошена.

– Что значит «нехорошее»?

– Это очень смутное ощущение: я вдруг почувствовал, что потерял душевное равновесие. Говорят, что жизнь посылает людям сообщения, смысл которых так же ясен, как смысл иероглифов. Но если человек не Шампольон[14], он не сумеет их расшифровать. А хуже всего то, что, если даже сумеет, все равно опоздает что-то предпринять.

– Ты слишком долго жил на границе с темной стороной мира. Пора вернуться на свет.

Жорж Тиль начал серенаду Фауста:

Ева перестала говорить и стала слушать эти старинные воркующие рулады. Мелодия тронула ее душу, но еще сильнее растрогали чуть-чуть слащавые слова о том, на что способен мужчина, чтобы обольстить женщину. Иногда ей казалось, что музыка оперы немного похожа на те мелодии, которые баюкали ее в детстве, – на шлягеры прежних эстрадных певцов с завитыми волосами. Де Пальма вынул диск до того момента, как дьявол вышел на сцену и разбил жизнь Маргариты.

– Сегодня днем звонила Анита, – сказала Ева.

Отношения Евы и ее единственной дочери Аниты были бурными и шумными, как мистраль. Стоило одной сказать хоть слово наперекор другой, сразу поднималась буря. В этот раз Анита позвонила матери, чтобы сообщить, что беременна уже два месяца. В принципе такая новость должна бы стать великой радостью, но будущий отец был далеко не идеален – любил передачи на средних волнах больше, чем следует разумному человеку, ездил на черном БМВ и знал, как можно улучшить повседневную жизнь с помощью хитрых уловок. Он был вульгарным – шесть колец на пяти пальцах! – и гордился своей вульгарностью. Гнев Евы был ужасен. Она грубо ответила дочери, о чем теперь жалела.

Де Пальма решил, что он – человек другого времени, когда люди не попадали в такие истории, к тому же у него есть более важные дела, и поэтому удалился на цыпочках. Одна мысль сверлила его мозг. Он открыл большой стенной шкаф в коридоре и разыскал среди тысячи вещей, которые забросил в глубину этого шкафа, прогулочные ботинки, которые не надевал уже много лет. Ботинки по-прежнему были ему впору, и это успокоило де Пальму.

– Куда ты идешь? – поинтересовалась Ева.

– Мне сегодня вечером надо выйти из дома.

– Ты хочешь сказать – сегодня ночью.

– Да.

– И куда ты пойдешь?

– В каланки, в пещеру Ле-Гуэн. Я там пробуду недолго.

Ева сняла фартук и швырнула его на стол.

– Некоторые люди говорят, что эта пещера приносит несчастье, – заметила она.

– И они не ошибаются!

– А что мне делать с ужином, который я готовила?

– Мы вернемся не очень поздно.

– Кто это «вы»?

– Местр и я.

Де Пальма смущенно улыбнулся Еве, и она сдалась во второй раз. Де Пальма и Жан-Луи Местр были самыми близкими друзьям, почти братьями. Они познакомились в Париже, на набережной Орфевр, в полицейской школе. Местр уже три месяца был на пенсии. Барон позвонил ему по телефону.

– Жан-Луи, я хотел бы предложить тебе небольшую прогулку по каланкам.

– По бухте Сюжитон?

– Да.

– Когда?

– Уже сегодня вечером.

И де Пальма повесил трубку: Местр очень редко задавал вопросы. Он сразу говорил, согласен или нет, и решение всегда было окончательным.

– Объясни мне, по крайней мере, что у тебя за дело в Сюжитоне, – попросила Ева.

– Я хочу кое-что проверить. Хочешь пойти с нами?

Услышав это, Ева совершенно растерялась и бессильно опустилась на стул.

– По-моему, все это сплошной вздор, – заявила она.

Де Пальма подошел к ней, крепко обнял и ответил:

– Я считаю, что ты права; но я должен разобраться до конца в одном деле.

– До конца? Вы, мужчины, всегда хотите в чем-нибудь разобраться до конца. Как будто вам это велит сам Бог.

– Мне не дает покоя одна старая история.

– Дело Отранов.

– Да, оно. Я расскажу тебе о нем на днях.

– Не утомляй себя: я достаточно о нем знаю.

Ева приподняла прядь, падавшую на лоб Барона, и стал виден синеватый шрам в форме звезды перед самыми волосами.

– Это сделал тебе Отран?

– Да.

– Я надеюсь, ты не собираешься ему мстить?

Де Пальма помолчал, подбирая нужные слова. Потом ответил:

– Ты же знаешь, что нет!

– Я не совсем в этом уверена.

– Это было бы смешно и нелепо! Отран сидит в тюрьме!

– Ну и что? За этой новой историей явно стоит он, больше некому!

7

Луна отбрасывала длинные тени на молочно-белые поверхности скал, разрезавших море на части. Стволы сосен в дальних углах этих скал были похожи на тела чудовищ.

– Ты уверен, что сегодня ночью что-нибудь случится? – спросил Местр.

– Человек никогда ни в чем не может быть уверен! – ответил Барон и продел руки в лямки своего рюкзака. – Но он мог узнать, что мы недавно были в больнице. И ему известно, что сегодня вечером пещеру никто не охраняет. Завтра такого удачного случая у него уже не будет.

– Кто такой «он»?

– Ты что, совсем глупый? Это наш враг. Пока воображаемый персонаж, у нас есть только предположение, что он существует. Но надо же его как-то называть.

– Понятно…

Массивная фигура Местра выделялась черным силуэтом на фоне моря, которое сейчас цветом напоминало олово. Местр держался прямо, несмотря на ветер. В каланках для него не было тайн: он сотни раз бывал в этих бухтах со своими детьми.

В любую каланку можно попасть только тремя путями – по тропе, по морю или через перевал Ангела. В последнем случае надо спускаться по канату с высоты двадцать метров, а это возможно лишь для того, кто уже имеет опыт таких спусков.

Несмотря на свою полноту, Местр чувствовал себя как дома в этой путанице обрывов, узких долин с крутыми склонами и извилистых троп. Он принес канат длиной шестьдесят метров.

– Я думаю о том, каким был этот мир тридцать тысяч лет назад, – заговорил де Пальма. – Море доходило до островов и даже дальше. Ты представляешь – здесь, где мы сейчас стоим, лежал снег! Здесь жили бизоны, мамонты и медведи.

– А теперь здесь живут только нудисты, которые воняют кремом от загара и живут только летом.

– Какой ты поэтичный! Я потрясен!

Они долго шли по гребням скал и наконец оказались возле остроконечной вершины Упавших камней. Слева от них был утес, а глубоко под ним пустынная долина. Струи воздуха поднимались над вершинами скал, как дым над крышами домов. Внизу билось о камни море. Здесь было оборудовано место, чтобы начать спуск по веревке: площадка, две скобы и цепь.

Де Пальма подошел к каменной стене. Его ноги дрожали. Черное ночное море было почти не видно – только клочки в просветах каменных сводов. Полицейский присел на уступ скалы, снял рюкзак, положил его рядом и вдруг выругал себя за то, что стар и не может победить свой страх. Местр был уже в нескольких сантиметрах от пропасти.

– Вернись! – попросил его де Пальма. – Ты нагнал на меня страха. Мы уже не в том возрасте, чтобы делать такие глупости.

– Вот как? Это что-то новое…

Сказав это, Местр подошел на несколько шагов к разлому, отделявшему их скалу от соседнего утеса, а потом перепрыгнул на его выступ. Отсюда ему была полностью видна маленькая Бухта Чуда.

Вдруг Местр тихо шепнул:

– Подойди посмотреть…

Де Пальма, чувствуя, как страх сжимает ему желудок, подошел как можно ближе. Его друг указывал рукой на маленький галечный пляж, находившийся на одной линии со входом в пещеру Ле-Гуэн.

– Вон там! – сказал Местр, показывая на едва заметное пятно света в воде.

– Это ныряльщик. Внизу кто-то есть.

Через несколько минут пятно превратилось в желтый, четко очерченный круг: ныряльщик поднимался наверх. Местр покинул свой наблюдательный пункт, отошел назад и взглянул на скобы.

– Ты сможешь спуститься? – спросил он де Пальму.

– По веревке?

– По-моему, это единственный способ, если только ты не решишь полететь.

– Можно пойти в обход.

– Я тебе напоминаю: мы здесь потому, что должны действовать незаметно. Это тайная операция. И сверхсекретная. Мы как герой Сопротивления Жан Мулен в стране кроманьонцев. Если мы пойдем в обход, чтобы вернуться на тропу, водолаз увидит нас и удерет. Ясно?

– Сообщение принято, – буркнул в ответ де Пальма.

Местр открыл рюкзак, вынул оттуда канат и прикрепил его к цепи, потом наклонился вперед и широким мощным движением руки сбросил канат вниз.

– Подай мне пояс безопасности, – приказал он де Пальме.

– Мне страшно.

– Сейчас не время бояться. Ты уже делал это. Внизу то, что ты ищешь. Так что либо спускайся, либо иди назад домой попивать виски.

Никогда еще Местр не был таким властным. Он продел канат в крепление-восьмерку, которым был снабжен пояс, и отрегулировал лямки, чтобы они проходили между ногами. Барон не позволял себе думать ни о чем, только сжал правой рукой ближайший к нему конец каната, а левой – другой конец.

– В путь, великий Барон! Ступни плоские, туловище под прямым углом – как на тренировках.

– Я делал это в армии. Не гляди вниз, смотри только перед собой. Твои ступни сами найдут путь. И дыши свежим воздухом: дыхание – это важно.

– Ты похож на моего старшего сержанта. У него было прозвище Бурда.

– На старт!

Де Пальма встал на краю пропасти и сделал первый шаг вперед. Это получилось так неуклюже, что он едва не соскользнул вниз и не повис над пропастью.

– Как следует раздвинь ноги, чтобы не крутиться на канате как сосиска.

– Хотел бы я посмотреть, как бы ты вел себя на моем месте!

Де Пальма почти без проблем сделал второй шаг, потом третий. На протяжении примерно десяти метров поверхность скалы была ровной, потом последовал широкий ступенчатый уступ, на котором росла сосна. Местр надел на себя такое же снаряжение, не теряя при этом из виду светящийся в воде круг. Круг не двигался: должно быть, ныряльщику было нужно еще несколько минут, чтобы декомпрессия проходила без осложнений.

– Где ты, Мишель?

– Подхожу к уступу.

– Хорошо. Устройся там как следует и жди меня.

Всего за два прыжка Местр догнал Барона.

– Ты в порядке?

– Почти, – обливаясь потом, ответил Барон. – Ноги дрожат.

– Не думай об этом: ты уже сделал самое трудное.

– Надеюсь, что это так.

– Я уже двадцать лет не лазил так по скалам! – воскликнул Местр и гордо расправил плечи. – Это очень поднимает настроение!

А у де Пальмы по позвоночнику стекали капли холодного пота. Он поднял голову и увидел луну между двумя остроконечными скалами. Местр подтянул веревку к себе и обмотал ее вокруг сосны. Свет в воде зашевелился, и де Пальма не стал терять время. Теперь он двигался увереннее, но руки и ноги болели. Мышцы при сжатии тоже начинали болеть.

Последние метры до земли он преодолел за несколько минут. В тот момент, когда Местр покинул уступ, ныряльщик появился на поверхности. В бухте раздался свист выходящего из баллона кислорода. Де Пальма сбросил с себя пояс и быстро пошел вперед.

– Осторожно, Мишель! – крикнул Местр.

Де Пальма, пригнувшись, перепрыгивал с одной скалы на другую, Местр был примерно в двух метрах позади него. Холодные тени двух друзей становились длиннее каждый раз, когда они выпрямлялись, чтобы сделать очередной прыжок. Ныряльщик теперь сидел на галечном пляже и водил по каланке лучом фонаря. Де Пальма и Местр спрятались за огромным валуном.

– Надо его брать. Он не может быть вооружен, – сказал де Пальма.

– У него может быть холодное оружие, – возразил Местр.

Де Пальма медленно вышел из своего укрытия. Ныряльщик поставил фонарь рядом с собой и стал снимать маску.

– Не двигаться! – приказал Барон.

Тишину каланки разорвал пронзительный крик.

Ныряльщик схватил фонарь и прыгнул в воду.

– Свет! – крикнул Барон своему другу.

Местр направил луч фонаря в сторону незнакомца.

– Черт! Он уже слишком далеко.

Пловец исчез под водой. Водолазный костюм и ласты позволили ему скрыться быстро и незаметно. Местр сел на гальку пляжа и поставил фонарь рядом с собой. Де Пальма долго стоял неподвижно, лицом к огромному темному морю. Примерно через десять минут ночную тишину разорвал треск выхлопов: заработал мощный лодочный мотор.

– Мы предусмотрели все, кроме этого! Он сбежал от нас по морю.

Местр смотрел на серебристый горизонт и на далекие утесы острова Риу, которые отсюда казались похожими на черное кружево.

– Надо вернуться сюда завтра! – крикнул ему Барон.

– Успокойся, Мишель!

– Я хочу знать, что произошло в эту ночь!

– Произошло то, что кто-то ускользнул у нас из рук. Такое с нами бывало сотни раз. Я надеюсь, что этот раз был последний: я больше не работаю в полиции, а ты тоже уходишь на пенсию через три недели.

– Тот, кто сейчас убежал, знает, что сегодня пятница и никто не охраняет это место. И этот человек – убийца..

– Кто тебе сказал, что он убийца?

Де Пальма тяжело вздохнул:

– Никто. А ведь и в самом деле – никто не говорил.

Местр не мог видеть глаза своего друга, но чувствовал, как сильна его досада, и решил его чем-нибудь порадовать.

– Послушай, ты не против прогулки на автомобиле? Я завтра выведу «Джульетту» специально для тебя.

– А куда мы поедем?

– Сюда, тупица, проверить кое-что. Ты мне всегда говорил, что прекрасно ныряешь.

– По сравнению со мной групер[15] плавает как топор.

8

За ночь мистраль покинул город. Возле узкого конца Бухты Чуда сильная волна окатила и залила «Джульетту» Местра. Ева, одетая в желтый дождевик, не сводила глаз с зубчатой линии берега и с рифов, которые море забрызгивало грязью. Де Пальма время от времени ронял несколько слов о береговых ориентирах и мысах, которые медленно скользили мимо машины. С этими местами у него были связаны семейные воспоминания.

Ему скоро должно было исполниться пятнадцать лет. Дед, если восточный ветер был не очень сильным, брал его с собой на рыбалку возле Риу и Плана. Мишель управлял лодкой и по приказу деда должен был в нужный момент выключать ее двигатель марки «Бодуэн». Потом старик вставал в центре их суденышка, раскидывал руки в стороны под прямым углом и выпрямлял шею. Какое-то время он стоял так, полузакрыв глаза, а потом говорил: