Тайна рукописи

Из четырех записанных мною пунктов лишь один мог действительно сбить меня с ног. Я могла признать существование любой аномалии, привыкнуть к любому изменению реальности, но только не к этому.

Меня удочерили.

Я могла иметь дело с вампирами и эльфами, я могла жить с осознанием того, что мои руки запятнаны кровью, но лишь до тех пор, пока я могла с гордостью заявить: «Я МакКайла Лейн, знаете, из Фрай-Лейнов, из Ашфорда, штат Джорджия? И во мне течет та же кровь, что и в остальных членах моей семьи. Мы – лимонный торт в шоколадной глазури, все мы, от прадедов до новорожденного малыша. И я принадлежу им. Я принадлежу к этому роду».

Вы не можете осознать, насколько это важно, пока не потеряете. Всю свою жизнь, до самого последнего момента, я была укутана в теплое покрывало, защищающее меня. Нитями покрывала были тети и дяди, двоюродные и троюродные братья и сестры, связанные с прадедушками и прабабушками.

Это покрывало только что сдернули с моих плеч. Я замерзала, чувствуя себя одинокой и потерянной.

О'Коннор, назвала меня старая леди. Сказала, что у меня такие же глаза и та же кожа. Она упомянула имя, странное имя: Патрона. Была ли я О'Коннор? Есть ли у меня родственники в Ирландии? Почему они не забрали меня? Почему отдали нас с Алиной? Где папа с мамой взяли нас? Когда? И как удавалось моим болтливым, охочим до разговоров и сплетен тетушкам, дядюшкам и другим родственникам так хорошо хранить эту тайну? Никто из них и словом не обмолвился. Сколько нам было, когда нас удочерили? Я, должно быть, была еще младенцем, поскольку не могу припомнить другой жизни, да и Алина никогда ничего такого не говорила. Хоть она и была на два года старше меня и уж у нее-то могли сохраниться какие-то воспоминания. Или ее память о прошлой жизни в другом месте растворилась в жизни новой и со временем просто поглотилась ею?

Меня удочерили. Эта мысль вызывала головокружение, она отрывала меня от моих корней, словно ураган, однако она была еще не самым худшим.

Самым худшим было то, что запустило в меня свои зубы и не желало отпускать – единственный действительно родной мне по крови человек был мертв. Моя сестра. Алина. Единственная моя родня, и она мертва.

Мне стало не по себе от мысли: знала ли она? Удалось ли ей выяснить, что нас удочерили, а потом сохранить это в тайне от меня? Неужели она именно это имела в виду, когда говорила: «Мне столько всего нужно было рассказать тебе?»

Неужели попав сюда, в Дублин, она чувствовала себя так же, как чувствую себя сейчас я: оторванной от своих корней, сбитой с толку?

– О Боже, – сказала я, и тихий плач превратился в конвульсивные, болезненные рыдания. Я оплакивала себя, свою сестру, те вещи, для которых я пока не могла подобрать слов и которые никогда не смогу объяснить. Но я чувствовала еще одно: пора становиться на ноги. До сих пор я умела лишь ползать. И я не знала, сколько времени мне придется потратить на то, чтобы встать с четверенек и научиться держать равновесие, но подозревала, что, когда я с этим справлюсь, я никогда не смогу вернуться к привычной для меня жизни.

Не знаю, сколько я просидела и проплакала, но приступ сильнейшей головной боли заставил меня прекратить рыдания.

Я уже говорила вам в начале моей истории, что тело Алины нашли в нескольких милях от «Кларин-хауса», в засыпанной мусором аллее на другом берегу реки Лиффи. Я знала это наверняка, поскольку видела фотографии с места преступления, и перед отъездом домой я хотела сама побывать там, сказать последнее «прости» и попрощаться с сестрой.

Я заставила себя подняться с дивана, прошла в свою временную комнату, взяла деньги, паспорт и засунула все в карман джинсов, чтобы ничто не мешало мне быстро достать из сумочки ее содержимое, повесила сумку на плечо, надвинула на глаза бейсболку, надела солнцезащитные очки и вышла из магазина ловить такси.

Настало время побывать в той аллее. Но не для того, чтобы попрощаться, – для того, чтобы поздороваться с сестрой, которой я никогда не знала и никогда уже не узнаю. С Алиной, моей единственной кровной родственницей, попавшей в водоворот событий в Дублине, усваивавшей здесь новые уроки и делавшей свой собственный нелегкий выбор. Если она столкнулась здесь хотя бы с половиной вещей, с которыми довелось столкнуться мне, я понимала, почему она делала то, что делала.

Я помню, как мама с папой дважды собирались навестить Алину. В первый раз она сказала, что болеет и поэтому очень отстала от учебной программы. Во второй раз ей пришлось посещать кучу дополнительных занятий, чтобы наверстать пропущенные лекции. Алина никогда не приглашала меня прилететь к ней, а однажды, когда я проговорилась о том, что пытаюсь экономить деньги, она внезапно сказала, что мне не стоит откладывать их, лучше уж потратить на красивую одежду, новые записи и дискотеки, на которых я буду танцевать и за нее тоже. Мы обе любили все это, и тогда я подумала, что сестра хочет сказать: мне следует развлекаться и за нее тоже, поскольку она занята учебой...

Теперь я понимаю, чего ей стоили те слова.

Зная то, что я знаю сейчас, зная о том, что бродит и скользит по улицам Дублина, стала бы я приглашать того, кого люблю, приехать сюда и встретиться со мной?

Никогда. Я бы завралась по самые уши, лишь бы держать своих близких подальше от этого.

Если бы у меня была младшая сестричка, единственный родной мне человечек, который сидит дома, в безопасности, сказала бы я ей о том, что может накликать беду на ее голову? Нет. Я бы поступила именно так, как поступила Алина: я бы защищала ее до последнего вдоха. Позволила бы ей быть счастливой и беззаботной так долго, как только возможно.

Я всегда стремилась быть похожей на сестру, но теперь я смотрела на нее немного по-другому. Охваченная новым чувством, я должна была побывать в том месте, где бывала она. В месте, которое хранит память о ней, и ее квартира для этого ни капли не подходила. Кроме запаха парфюма и персиковых свечей, я не чувствовала в квартире ничего, что напоминало бы о сестре, словно она очень мало времени проводила в том помещении, разве что спала там и говорила со мной по телефону. Там, где она училась, я тоже не ощутила нужного настроя, но я знала место, которое наверняка сохранило память о ней.

Мне нужно было попасть туда, где она опустилась на землю спустя четыре часа после звонка мне. Я должна была справиться с жутким ощущением потери, стоя в том же месте на булыжной мостовой, где моя сестра испустила последний вздох и навсегда закрыла глаза.

Патология, возможно, но вы попробуйте потерять сестру и узнать, что родители вас удочерили, а потом поговорим о чувствах и поступках. И не нужно обвинять меня в психическом расстройстве, поскольку я лишь продукт культуры, которая привыкла закапывать тела любимых близких, сажать сверху ухоженные клумбы и приходить поговорить с ними, когда на душе темно и беспокойно. Вот это патология. Не говоря уж об эксцентричности. Собаки тоже зарывают кости.

Демаркационные линии окружали меня со всех сторон. Река Лиффи была одной из них, разделяя город не по принципу сторон света – юг и север, а, скорей, по социальным и экономическим признакам.

На южном берегу, на котором я стояла, находились Темпл Бар Дистрикт, Тринити-колледж, Национальный музей, Ленстер-хаус[21] и множество других достопримечательностей, которые вполне отвечали требованиям этого берега: богатство, снобизм, либеральность.

На северном берегу находилась О'Коннел-стрит, с красивыми памятниками и монументами, Кафедральный собор Святой Марии, здание таможни, выходящее фасадом на Лиффи, и, в основном, дома рабочих, «синих воротничков», и малоимущих.

Впрочем, все знают, что четкого разделения в нашем мире не существует, не бывает ничего абсолютного. Вкрапления того, чем славилась противоположная сторона, встречались и тут и там: богатые и фешенебельные здания на севере, бедные и заброшенные на юге, однако я говорю об общем настроении берегов, которые очень отличаются. Сложно объяснить это тому, кто не бывал на обоих берегах этой реки, не смотрел и не слушал, не оглядывался по сторонам, прогуливаясь и замечая отличия.

Таксисту, который отвез меня на северный берег, очень не понравилась идея оставить меня в одиночестве на Ален-стрит, но я откупилась от него щедрыми чаевыми, и он уехал. Я видела слишком много по-настоящему страшных вещей в темном заброшенном районе, чтобы испугаться того, что могло поджидать меня здесь, по крайней мере, при свете дня.

Аллея, в которой нашли Алину, заканчивалась тупиком и не имела названия. Булыжную мостовую здесь проложили давным-давно, с тех пор ветер и погода основательно над ней потрудились. Аллея тянулась на несколько сот ярдов от дороги. Мусорные контейнеры и урны вклинивались между глухими кирпичными стенами разрушающегося, явно давно не ремонтированного многоквартирного дома с правой стороны и заколоченного склада – с левой. Старые газеты, картонные коробки, пивные бутылки и прочий мусор валялись по всей аллее. Обстановка живо напомнила мне о заброшенном районе. Но я не собиралась оставаться тут до наступления темноты, чтобы проверить, работают ли здешние фонари.

Папа не знал, что я видела фотографии с места преступления. Он прятал их в серебристо-синей папке с финансовым планом, который разрабатывал для миссис Мирны Тейлор-Холлингсворт. Кстати, я не понимала, откуда он их взял. Я всегда думала, что полиция не показывает такие вещи убитым горем родителям, особенно если на фотографиях настолько четко показан весь ужас.

Мне хватило и того, что я опознавала тело. Фотографии я нашла в папином кабинете за день до отлета в Ирландию, когда решила стащить у него несколько ручек.

Теперь, направляясь к концу аллеи, я словно накладывала эти фотографии на то, что видела. Она лежала вот там, справа от меня, в нескольких метрах от трехметровой каменной стены, которая закрывала выход из аллеи и остановила тогда бег Алины. Я не хотела задумываться, почему были сломаны ее ноги – о безнадежной попытке взобраться на эту гладкую стену в надежде спастись от того, что ее преследовало, поэтому я отвернулась и посмотрела на то место, где Алина умерла. Когда ее нашли, казалось, что она до последней минуты вжималась спиной в стену, а потом так и сползла по ней. Я делюсь с вами деталями, которые не хочу вспоминать.

Подталкиваемая какой-то темной своей стороной, я опустилась на грязную брусчатку и сползла спиной по стене, принимая ту же позу, в которой обнаружили тело моей сестры. В отличие от фотографий, сейчас на камнях не было кровоподтеков. Дождь смыл все следы того, что приключилось тут несколько недель назад. Здесь она в последний раз вдохнула воздух. Здесь закончились все мечты и надежды Алины Лейн.

– Боже, как же мне тебя не хватает, Алина!

Я чувствовала, как дрожит и ломается мой голос, и снова расплакалась. Я поклялась себе, что плачу в последний раз. Что ж, некоторое время мне удавалось не нарушать эту клятву.

Не знаю, сколько я просидела у стены, пока не заметила почти закопанную в окружающий мусор косметичку, которую мама подарила Алине на Рождество. Это была близняшка той, что я оставила у Мэллиса, тоненькая лоскутная сумочка, которая была золотистой, пока дождь и солнце над ней не поработали. Я отшвырнула прикрывавшие ее старые газеты, схватила и запустила руки внутрь.

Я знаю, о чем вы подумали. Я тоже об этом подумала – в косметичке мог оказаться ключ к тому, что произошло. Алина могла хранить в ней свой дневник или какой-нибудь компьютерный носитель информации, на котором окажется все, что мне нужно знать, а полиция каким-то чудом не нашла косметичку, и лишь моя интуиция помогла мне прийти в эту аллею именно в тот момент, когда я больше всего нуждалась в подсказке.

Но жизнь редко бывает настолько простой, сказал бы Бэрронс. Слишком много просмотренных фильмов, сказала бы я.

В косметичке не обнаружилось ничего, кроме мелочей, которые подобрала для нас мама, разве что пилочки для ногтей не оказалось на месте. Не было ничего ни под подкладкой, ни в пудренице, ни в тюбике помады. Я знаю, поскольку буквально выпотрошила косметичку и разобрала на части все, что в ней было.

Не буду утомлять вас рассказом о том, что я думала, сидя на том месте, где умерла Алина, или о своих чувствах. Если вы теряли кого-нибудь из близких, вы сами знаете, какого рода мысли приходят в голову, и вам не нужно напоминаний об этом с моей стороны. Если вы еще никого не теряли – вот и хорошо, желаю вам еще маленькую вечность не знать, что это такое.

Я сказала «прощай», я сказала «пока» и собиралась встать, чтобы отправиться домой, но тут мое внимание привлек серебристый блеск металла возле моей ноги. Это был кончик пилочки для ногтей, которой не оказалось в косметичке Алины, и этот кончик был погнут и зазубрен. Я наклонилась к нему, убирая в сторону мусор, – я не собиралась оставлять здесь ни одной вещи, принадлежавшей моей сестре, – и поперхнулась воздухом, не веря своим глазам.

Я тешила себя надеждой, что Алина умерла быстро. Что она не лежала в этой пустынной аллее, медленно истекая кровью. Но она не могла умереть быстро, поскольку ей хватило времени, чтобы достать пилочку для ногтей и нацарапать на камне послание.

Я стояла на коленях, разгребая мусор, сдувая пыль и грязь.

Я была одновременно разочарована и благодарна, что она не написала больше. Разочарована потому, что детальная информация мне бы не помешала. Благодарна потому, что краткость послания свидетельствовала – Алина умирала несколько минут, а не часов.

1247 Ла Ру, Мл – вот что я прочитала.

– Инспектора О'Даффи, пожалуйста, – быстро сказала я. Я схватилась за телефонную трубку, как только вернулась в «Книги и сувениры Бэрронса», и тут же набрала номер участка «Гарды» на Пирс-стрит. – Да, да, я могу подождать.

Я нетерпеливо барабанила пальцами по стойке кассира, за которой обычно сидела Фиона, и ждала, когда дежурный полицейский на другом конце линии переключит меня на детектива, занимавшегося расследованием убийства Алины. У меня была очередная улика для него, адрес, выцарапанный на камне – 1247 Ла Ру. И я собиралась пойти вместе с ним проверить это место, а если он не возьмет меня с собой, тогда я просто начну следить за ним. С опытом слежки, приобретенным мною за последнее время, я не сомневалась, что мне удастся проделать этот фокус.

– Да, мисс Лейн? – раздался усталый голос детектива, поднявшего трубку, и я быстро объяснила, что звоню, чтобы поделиться своей находкой.

– Мы уже проверили это, – сказал О'Даффи, когда я закончила.

– Что проверили? – спросила я.

– Адрес, – ответил он. – Во-первых, нет никаких доказательств того, что это она написала. Кто угодно мог...

– Инспектор, Алина называла меня Младшей, – прервала я его. – И ее пилочка для ногтей лежала там же, зазубренная и исцарапанная от попыток выцарапать слова на камне. Даже не зная того, что означают буквы «мл», я не думаю, что вы не смогли сложить два и два.

Не говоря уж о косметичке, которая лежала там же. Они что, вообще не исследовали место преступления?

– Мы видели адрес, мисс Лейн, но к тому времени как мы стали осматривать место преступления, его уже истоптали множество зевак. Если вы были там, то наверняка заметили, сколько мусора валяется в той аллее. Мы не могли включить в описание каждую мелочь. И не знали, что из вещей, рассыпанных по парку, могло лежать в ее сумочке.

– А вам не показалось странным то, что адрес выцарапан у самого ее тела? – спросила я.

– Конечно, показалось.

– И?.. Вы были там? Вы проверили это место? – нетерпеливо спросила я.

– Мы не смогли этого сделать, мисс Лейн. Такого адреса не существует. Нет в Дублине дома под номером 1247 по Ла Ру. Ни авеню, ни улицы, ни бульвара, ни проспекта. Даже аллеи с таким названием нет.

Я прикусила губу, задумавшись.

– А может, это не в самом Дублине? Может, это в близлежащем городке?

– Это мы тоже проверили. Но в Ирландии нет такого адреса. Мы даже попробовали проверить созвучные названия, Ларукс или что-то, сокращением чего могла быть Ла Ру. Но дома под номером 1247 нигде не оказалось.

– Ну, а может это... в Лондоне или где-то еще, – упорствовала я. – Вы проверили другие города?

Инспектор О'Даффи глубоко вдохнул, и я ясно представила, как он качает головой, сидя в своем кабинете на другом конце провода.

– Как вы думаете, сколько стран мы можем обыскать, мисс Лейн? – спросил он.

Я задержала дыхание и прикусила язык, стараясь не выпалить: «Да сколько угодно, лишь бы вы нашли убийцу моей сестры! Пусть даже тысячу!»

Не дождавшись моего ответа, он сказал:

– Мы направили данные в Интерпол. Если они что-то обнаружат, нас тут же поставят в известность. Я сожалею, но пока мы ничем не можем вам помочь.