- -
- 100%
- +
– Что ты не всегда делаешь то, что хочешь?
– По-другому не выходит, – пожал дядя Вова плечами. – Жизнь такая…
– Так давайте изменим эту жизнь! Давайте потребуем от редактора, чтоб давал нам писать нормальные вещи, чтоб не резал всё подряд!
– И что?
– Как что? Будем писать правду. То, что нужно людям.
– Опять двадцать пять, – тяжело вздохнул дядя Вова. – Откуда ты знаешь, какую правду эти люди хотят знать. Если они читают нас такими, как мы есть сейчас, значит, их всё устраивает. Им нравится наша правда, понимаешь?
– Так нет же в нашей газете никакой правды!
– Это ты так думаешь, потому что видишь иначе. Посмотри сколько сейчас разной прессы. Одни одно говорят, другие – другое. И все верят в то, что говорят. Так всегда было. Поверь мне, я в своей жизни чего только ни писал. И что надои растут благодаря мудрой политике партии, и что…
– И в это тоже верил? – ухмыльнулся Олег.
– А ты веришь, что дело твоих этих автогонщиков, которые сбили ребёнка, передадут в суд, как ты того добивался? И что суд вынесет честное решение – в это веришь?
– Да, верю, – отчеканил Олег так твёрдо, как только мог.
– А если их всё-таки оправдают? Или вообще суда не будет? Что ты тогда скажешь? Во что будешь верить?
Олег растерялся.
– Признаешь, что они невиновны? – напирал дядя Вова. Он уже прилично набрался и тоже начал вдруг петушиться.
– Не знаю. Я надеюсь, что их накажут. Я верю в это. Иначе…
– Что иначе? Задепрессируешь? В петлю полезешь? Типа жизнь – жестянка. Одна несправедливость кругом…
– Зачем ты так? – устало выдавил Олег. Ещё минуту назад он чувствовал себя героем, храбрился, готов был нацепить на всех ярлык трусов, а сам ринуться в бой, но неожиданно совсем расклеился, точнее даже рассыпался, словно его, как хрупкую вещицу, приложили сверху тяжеленным пресс-папье.
– Дурашка ты, – заметив эту метаморфозу, дядя Вова тут же отпустил вожжи и подобрел. – Перестань бороться с жизнью. Не ищи правды. Просто живи, как хочется и как совесть велит. И всё.
– Но мне совесть велит показывать людям, что много безобразия вокруг, и надо это исправлять, надо жить по-другому.
– А если люди не хотят жить по-другому? Если они как раз хотят жить так, как живут.
– То есть? Ты хочешь сказать, что людям нравится беззаконие, несправедливость, нищета, насилие? – новая порция возмущения оживила Олега.
– Конечно. Тем, у кого в жизни это всё присутствует, определённо нравится. Может, и не нравится, но они именно этого хотят и именно так представляют свою жизнь. Другого варианта у них нет.
– Ты глупости говоришь, – обиделся Олег. Ему показалось, что дядя Вова его просто дразнит. – Никто не желает себе плохого. Никому не может это нравится. Если человек нормальный, конечно.
– А кто тебе сказал, что мы нормальные? И что вообще такое эта норма?
– Это долгий разговор. Мы в какие-то дебри уходим. Когда начинают сильно усложнять, значит, хотят запудрить мозги. Давай попроще. Объясни мне, почему люди хотят жить плохо?
– Конечно, никто не скажет, что он хочет жить плохо: у каждого человека есть какие-то представления о хорошей жизни, которые люди охотно озвучивают. Беда только в том, что говорить можно сколько угодно, но если человек делает не то, что говорит, то все его мечты так и останутся мечтами. Если варить суп, то будет суп. И есть придётся суп, а не пельмени, которые ты хотел. Понимаешь?
Олег молчал. Переваривал.
– Надо жить по вере. Вот как ты говоришь, что проповедуешь, то и надо делать. Тогда будет тебе счастье. Люди страдают оттого, что говорят постоянно одно, а делают другое.
– Но я же делал то, что говорил? Я же не врал ни себе, ни другим? Скажи, дядь Вов? Правда?
– Правда. Только в нашей профессии это не проходит. Тут надо варить не то, что хочешь, а что велят. Ты так не сможешь, поэтому я и советую тебе искать себя на другом поприще. А если хочешь глаголом жечь сердца людей, заведи блог и строчи там свою правду.
– Опять ты про свою правду.
– Опять. Потому что так и не понял: нет никакой общей правды. У каждого она своя. И кто-то в твоей правде увидит что-то своё и будет тебя читать. А кто-то плюнет и пойдёт дальше. Потому что у него совсем другая правда. И ничего ты с этим не поделаешь. Научись с этим жить. Реже будешь лезть в бутылку, особенно когда в этом нет никакого смысла.
Олег молчал. Не грели его эти слова. Не это хотел он услышать.
– Я много раз в этом убеждался, – продолжал своё дядя Вова. – Столько разного народу интервьюировал. Поначалу тоже удивлялся. Думаю, гонит гад – такое несёт, нельзя в это верить. А потом слушаю, вникаю в то, что он говорит, и понимаю – реально верит. И думает, что только так и можно, и никак иначе. Когда-то в тюрьме с убийцей одним общался. Он всю семью свою укокошил – громкое было дело. У меня волосы дыбом чуть не стали, когда его слушал. Он абсолютно внятно, местами даже логично, обосновывал мне свою правоту, ни секунды не сомневаясь в своей невиновности. «Но ты же их убил?» – спрашиваю его. «Я только сделал, что они хотели, что заслужили», – спокойно ответил он. «Они говорили тебе так? Просили, чтоб ты убил их?» «Да, – говорит он, – только не словами, а по-другому» «Так, может, ты не понял, может, в их поступках намёк на что-то другое был?» – напираю я. «Нет, – отвечает, – я всё правильно понял. И сделал всё правильно».
– И сколько ему дали?
– Не помню. Вышку, кажется.
– И правильно, – согласился Олег. – С такими по-другому нельзя.
– Я тоже так подумал сразу. А потом часто вспоминал нашу беседу и понял, что не так всё просто. Когда мы берёмся судить кого-то, судим ведь со своей колокольни и не понимаем, что другой видит иначе.
– Видит-то он иначе, но переступать грань нельзя.
– А где она, эта грань? Ты её никогда не переступал?
– Я никого не убивал.
– Ты уверен?
– Уверен, дядь Вов, – Олег улыбнулся и покосился на ряд пустых бокалов, явно намекая своему собеседнику, что тому уже хватит.
– Я понимаю, что топориком ты не махал, как этот, как его…Старушку который… Да ладно. Я говорю, что словом мог кого-то садануть крепко или пожелать кому-нибудь в сердцах, чтоб он сдох, например. Не было такого?
– Ну, такое с каждым бывает…
– Вот каждый, с кем бывает, он ничуть не лучше того преступника.
– Но почему? Тут же нет нарушения закона?
– К сожалению, нарушение закона – это уже последнее звено в цепи целого количества преступлений или, скажем так, разных неблаговидных мыслей и деяний.
– Да брось ты… – замахал руками Олег и опять бросил подозрительный взгляд на бокалы.
Дядя Вова заметил это и с улыбкой предложил:
– Хочешь, докажу это на твоём примере?
– Давай.
– Вот ты, будучи журналистом, решил вывести на чистую воду какого-то олигарха, например, или чиновника проворовавшегося. Что ты делаешь?
– Если у меня есть факты, то копаю глубже, чтоб собрать хороший компромат. Потом пишу статью.
– И гневно так обличаешь в ней кровососа, да?
– Конечно. А что ж мне его по головке гладить? Или стихами лирическими про его деяния излагать?
Дяде Вове шутка явно понравилась.
– Стихами было бы как раз совсем неплохо… – он от души рассмеялся. – Но ты же строчишь гневный памфлет, в котором сообщаешь всем и каждому, что человек этот вор, коррупционер, преступник и т.д. Пробуждаешь в читателе злость, агрессию, бьющую по всем: и по читателю, и по герою твоему, и по тебе. Но сначала это забродит крепко в читателе, который будет думать, что всё так плохо, что его обворовывают, что нет справедливости и ждать чего-то хорошего от жизни просто глупо. И вся эта злость, обида, безысходность потянется к тому, про кого ты написал. Если статейка твоя получит резонанс, а ему придётся объясняться, оправдываться и кому-то, может, даже рты закрывать, то разрушительный масштаб твоего продукта увеличивается многократно. Наконец, если ты действительно достанешь на свет что-то сильно крамольное, то и тебя ведь пристукнуть могут.
– Но даже если так, то выходит, я прав, что написал про него? Значит, надо было это сделать?
– Зачем?
– Как зачем? Чтоб остановить его.
– Глупый ты. Запомни, никогда никого ты не сможешь остановить. Если вдруг случается, что протесты низов дали какой-то результат, то за этим, как правило, стоит какой-то передел власти. Не в сторону народа, как ты понимаешь, а там, наверху, между своими. Все, кто в СМИ что-то вякает, делают это исключительно по разрешению сверху. И ничего другого ты не напишешь. И никого не заставишь… Люди делали и будут делать то, что считают нужным. Ты пойми, олигарх этот или чиновник, про которого ты напишешь, он ведь совершенно искренне полагает, что прав, что просто обязан делать то, что делает, и по-другому никак не может быть.
– То есть ты хочешь сказать, что он не считает себя преступником?
– Ни секунды. Он абсолютно уверен в правильности своих действий. Я, когда это обнаружил, был сильно удивлён. Я думал раньше, как ты: они, эти все хозяева жизни, осознают, что регулярно переходят все мыслимые границы совести, морали, закона, но иначе не могут. Шкурный интерес важнее. Но оказалось, что для них эта вся мораль и шкурный интерес слились воедино, и никакой разницы или противоречия здесь они не видят.
– Не может быть! – запротестовал Олег. – Неужели они совсем ничего не понимают?
– То, что, по-твоему, им следует понимать, они не понимают. У них своя правда. И заключается она в одном простом законе: деньги правят миром. Поэтому они и стараются получить их побольше. И считаются только с теми, кто живёт по такому же принципу и имеет достаточный капитал. А такие, как мы, для них лузеры, тупое стадо, не способное о себе позаботиться, которое они гонят, куда хотят, кормят, когда им вздумается, а если что, пускают на мясо, даже глазом не моргнув. Ничего другого, по их мнению, мы не заслуживаем. Поэтому они считают, что мы должны ещё и благодарить их за те крохи, что они нам бросают. Без них у нас не будет даже этого – в этом они не сомневаются.
– Но это же не так. Мы ведь можем и сами. И даже лучше. Мы ведь лучше, чем они. Значит, и жизнь себе устроить можем лучше.
– Ты уверен в этом?
– В чём? В том, что лучше? – удивился Олег. – Конечно!
– А я так не думаю. Ни фига не лучше. Мы такие же, как они. Один в один.
– Да брось ты… Ты хочешь сказать, что мы, ты и я, ребята наши – мы все такие же отморозки, как эти уроды?
– Представь себе. Только у нас калибр поменьше, и видимых разрушений кажется не так много. Но случись любому из нас добраться туда к ним, мы камня на камне не оставим, потому что злобы в нас накопилось – будь здоров.
– И ты хочешь сказать, что если я вдруг окажусь каким-то чиновником большим, то стану так же грести безбожно, погрязну в коррупции…
– А ты уже в ней погряз.
– То есть? – Олег вперился в дядю Вову недобрым взором.
– Зарплату ты как получаешь? В конверте. То есть налогов не платишь. И кто ты после этого есть? Чем ты лучше?
– А что делать, если только так и платят? У меня же никто не спрашивает, согласен я или нет?
– И никто не спросит. Сам должен для себя решить, как тебе жить. Если ты не хочешь так, в конверте, ищи другой путь. Иди туда, где всё по-белому. Начни своё дело, если сможешь. У тебя есть выбор, и если считаешь себя другим, выбери то место, где не будешь пачкаться. Тогда и сможешь говорить, что ты лучше. Хотя вряд ли тебе тогда захочется это делать. И критиковать, осуждать, обвинять тоже не будешь.
– Почему?
– Поймёшь, когда сделаешь такой выбор.
– А ты делал такой выбор?
– Если бы делал, тут не сидел бы. Я просто принял всё, как есть. Понял, что не лучше других, что такой же, и что замазан по самые… В общем, меня ничто не раздражает, никто не бесит, я просто заранее со всем согласен. Раз так, пусть будет так. Я не борюсь и не сопротивляюсь. Я не за красных и не за белых…
Олег задумался о чём-то.
– Дядь Вов, скажи честно, а ты сам никогда не хотел поменять профессию?
– Хотел. И не раз. Если б умел что-то другое делать, особенно руками, точно поменял бы. Но я только это и могу: настрочить определённое количество знаков на нужную тему. Других талантов не имею.
– Может, тебе так кажется? Может, и есть у тебя другие таланты?
– Может, и есть. Только поздно мне их искать. Так и останусь в памяти потомков как бумагомаратель. Хорошо хоть компьютер появился, деревья не страдают…
– Зачем ты так. Никакой ты ни бумагомаратель.
– Самый настоящий. Стопроцентный.
– Да ладно тебе. А мы тогда кто?
– И вы тоже. Только вы писать ещё не научились. Вас много режут и публикуют меньше. А меня вон глянь сколько. Вот и будут потомки по моей писанине судить о нашем времени.
– Скажешь тоже. Не одна же твоя писанина останется. И потом мы ведь потомкам не только печатное слово оставим, мы ещё видео, аудио приложим. А это свидетельство покруче твоих статей будет.
– Не думаю, что круче. Картинка – это картинка. У неё эффект хоть и сильный, но быстропроходящий. Со временем многие картинки вообще непонятны людям. Что там нарисовали тыщу лет назад – пойди сейчас разбери. А слово, особенно то, что на бумаге запечатлено, оно со временем, как хорошее вино, только крепчает. Годы ему и правдоподобности, и весу добавляют. Как там говорится? Что написано пером…
– Не согласен. Тебя послушать, так человечество только тем и занимается, что всю свою писанину бережно хранит и всячески содействует её распространению. И книги, можно подумать, не сжигали на кострах…
– Сжигали. А вместо этих книг писали новые, чтоб внедрять другие идеи. Чтоб народ в узде держать, надо постоянно что-то придумывать. Люди со временем перестают верить в разные байки, вот и приходится им подкидывать новую пищу для ума… Точнее не пищу, а жвачку. Чтоб жевали и не думали. Вот этим мы и занимаемся. Недаром нашу профессию второй древнейшей называют.
– Ну, ты даёшь… – Олег прямо опешил от такой откровенности. – А как же тогда… Как человеку разбираться в том, что происходит вокруг? Где ему брать информацию?
– Человеку прежде всего надо в себе разобраться. Тогда происходящее вокруг его меньше будет занимать.
Дядя Вова посмотрел на часы.
– Всё. Погнали домой. Устал. Спать хочу.
Раунд четвёртый. Мы пойдём другим путём
Посиделки с дядей Вовой долго отзывались в Олеговой голове: в первый день мучило похмелье, а потом тяжкие думы про упорно не задающееся житьё-бытьё. Как ни тянуло его держаться за журналистский хлеб, он нашёл в себе силы оставить эту идею и посмотреть по сторонам. Вспомнил, как стоял уже на этом перепутье почти три года назад, и разошёлся неистовой жалостью к себе, да такой сильной, прямо до слёз. Почему всё так? Почему он опять один на один с этой трудной непонятной жизнью? Когда же ему удастся выйти на ту дорогу, по которой он будет ехать без проблем и потрясений до конца своих дней? Олег не находил себе места. Ему всё время казалось, будто есть ответы на его вопросы, и эту неразрешимую головоломку можно собрать – ему бы только одно слово, подсказочку небольшую. Он почему-то был уверен, что многие люди вокруг знают её, но не говорят. Со стороны-то оно виднее, что и как. Он ведь про других всё видит и говорит даже иногда. А они молчат, как партизаны. Или лекции какие-то дурацкие читают. Из вредности, а, может, зависти. Или по другой какой причине. Тот же дядя Вова, например. Развёл тут… Правда у всех разная, никто поэтому друг друга не понимает. Брехня. Все всё прекрасно понимают, потому что все хотят жить хорошо. Но боятся, что у кого-то будет лучше, а в дураках оставаться желающих нет. Вот и водят друг друга за нос. И мало того, что по делу ничего не говорят, так ещё и увести норовят куда-то в сторону, сбить и с толку, и с пути. Такой вот мировой заговор.
«Это паранойя», – заметили Олегу в ответ на его рассуждения где-то в сети. Была парочка приличных относительно форумов, на которых случалось ему время от времени изливать душу под вымышленным ником. Спасибо научно-техническому прогрессу за такую уникальную возможность – откровенничать, не боясь быть узнанным. То, что надо. Плюс ещё возможность почитать советы разные и комментарии. Многие из них были совершенной бредятиной и только некоторые, пусть и не попадали в точку, но радовали своей рассудительностью и логичностью. Всегда приятно осознавать, что ты окружён не только идиотами.
Но пассаж с паранойей был, конечно же, делом рук кого-то из подавляющего большинства. «Бред!» – возмутился Олег в ответ на поставленный ему диагноз, но писать так не стал: было у них на форме негласное правило избегать подобных слов, оппонируя собеседнику в выражениях, больше соответствующих полемике, а не склоке. Правда, частенько то, что начиналось, как вполне приличная дискуссия, переходило в настоящие словесные баталии, и в ход тогда шла тяжёлая словесная артиллерия, далёкая не только от пиетета, но и литературной нормы. И всё же начинать обсуждение боевыми залпами считалось дурным тоном: рейтинг такого собеседника, равно как и интерес к его мнению, был крайне низким. А этого допустить Олег никак не мог: пусть он ещё не достиг какого-то божественного прозрения, но кое-что в этой жизни всё-таки понимает. Просто идёт не самым простым и лёгким путём, поэтому и мается.
Олег долго ещё размышлял об этом пути, о себе, таком вот непростом, пока, по прошествии месяца с небольшим, у него не вышли все деньги, и он потихоньку не перешёл на родительское содержание.
Василиса Аркадьевна, конечно, ничего не говорила, но каждой клеткой своего тела Олег ощущал её сердитый немой укор, который без ножа резал самолюбие, оставляя в нём глубокие кровоточащие раны. Когда боль от этих ран становилась невыносимой, Олег не раз спрашивал себя, почему он, страстно желая обрести свободу, неизменно попадает в мучительную, не дающую ему дышать зависимость. Горше всего было осознавать, что он так и не смог вырваться из оков, надетых на него в отчем доме. И с каждым годом эти оковы становились всё тяжелее и тяжелее. Они давили, отнимали силы и лишали надежды.
Пришлось оставить мечты об интересной работе и согласиться на первое, что подвернётся под руку. Положиться, так сказать, на судьбу. Судьба предоставила Олегу шанс проявить себя на коммерческом поприще. Хоть и не замечал он доселе в себе торгашеской жилки, но, подобно классической бесприданнице, не стал отворачиваться от своей судьбы и сделал шаг ей навстречу.
Конечно, грёзы его были о другом, о чём-то особенном или, как нынче принято говорить, эксклюзивном. Он ведь не какой-то там посредственный, среднестатистический – ему есть что сказать этому миру, но мир, похоже, сбросил Олега со счетов, оставив для него лишь место на «панели». Именно так шутили его многочисленные коллеги-мерчендайзеры, которые трудились в супермаркетах, активно продвигая разнообразный съестной товар. Олегу «панель» быстро наскучила, он ушёл «в поля»: стал ходить по магазинам и торговым компаниям, занимаясь, в общем, тем же, чем занимался на «панели». Окунувшись в мир торговли, обнаружил не без удивления, что его профессия самая что ни на есть востребованная: к примеру, в былые времена социальный рай для всех не мыслился без мозолистых рабочих рук, а теперь всеобщее благоденствие земному люду обеспечивали именно те, кто внедрял в жизнь крайне незатейливую схему «деньги-товар-деньги».
Азы потребительской науки давались Олегу нелегко, но он старался, понимая, что деваться особенно некуда. К тому же его новые работодатели, буквально пышущие успехом и достатком люди, смогли посеять в нём ростки веры в их бизнес, с которого они имеют неплохой куш, а покупатели – радость. «Купец всегда в прибыли», – любил повторять их директор, упирая на то, что даже самая скудная торговлишка даёт навар, а у них имеется большое, выверенное маркетологами дело, способное озолотить всех в него вовлечённых, при условии, конечно, добросовестной и самоотверженной отдачи.
Со временем Олег втянулся, пообвыкся, овладел разными приёмчиками и без особого напряга «давал план», даруя при этом радость каждому, кого удалось приобщить к потреблению продвигаемого им продукта. Он воспрянул. Более-менее свободный график, минимум контроля, опять же деньги всегда в кармане, и даже если не свои, то всё равно они грели душу и порой шли в уплату небольших Олеговых покупок. Потом, конечно, с получки он всё возвращал, но в целом оставался доволен: не будь у него «рабочих» денег, ему пришлось бы во многом себе отказывать. А так… В его жизни снова возникла девушка. Точнее даже не одна, потому что девушки, как оказалось, любят тех, у кого водятся денежки. Причём так беззаветно любят, что даже не интересуются их происхождением. Ещё в те горькие поры, когда Наташа отгалопировала к мажору Никите, Олег заимел на этот счёт крепкие подозрения, а сейчас убедился на все сто.
Поначалу он малость осторожничал, но потом потерял бдительность и пошёл в забой. К счастью, далеко уйти не успел: перед ним неожиданно открылись новые горизонты, которые благополучно свернули его развесёлую лавочку.
Олег получил предложение, от которого не смог отказаться, потому как с первых аккордов заигравшей увертюры почувствовал, что теперь он точно будет в шоколаде. Воплотить эту сладкую мечту в жизнь должен был один крутой бизнесмен, с которым Олег пересекался по своим торговым делам. Бизнесмен оказался не лишённым разных амбиций, не только капиталистических, но и политических, и в Олеге он разглядел очень полезного для себя человечка: не просто «принеси-подай», но чтоб мог сделать это хорошо, толково и обстоятельно. Ему давно уже требовался такой неглупый, с нужными навыками помощник, которого он никак не мог сыскать в своём окружении. Бизнесмен пообещал хорошую зарплату и стопроцентно ненормированный рабочий день. Олег согласился и попросил небольшой аванс: какую-то часть казённых денег он успел-таки прокутить. Правда, озвучил совсем другую причину – что-то про дорогие лекарства для мамы. Бизнесмен аванс дал, но взамен начал потихоньку вытягивать из Олега душу.
Человеком этот новый работодатель был, надо сказать, очень специфичным. Примерив к нему пару эпитетов, Олег прозвал его ненасытным. Крупный, упитанный, он походил на бочку, которая, судя по количеству поглощаемого ею, определённо была бездонной. Много ел, пил, интенсивно общался, впитывал гигабайты самой разнообразной информации и, кажется, никогда не пресыщался и не уставал. Олег даже позавидовал сначала такой неуёмной энергии и жизнеспособности, сотворил себе кумира и старался во всём походить на него. Когда узнал, что приближённые величают кумира Барином, проникся ещё больше. С головой ушёл в работу, которая, как ему показалось, открывала перед ним самые радужные перспективы.
С утра и до ночи Олег строчил статьи, в которых тонко пиарил своего босса, отвечал на кучу звонков, рыл носом землю в поисках нужных людей или данных, мотался по всему городу с разными поручениями, и всё это он делал с небывалым вдохновением, будто служил какому-то большому, важному для человечества делу. Ему действительно так казалось: настолько он был увлечён и даже очарован. Олег буквально благоговел перед людьми из окружения Барина: солидными, статусными, состоятельными. Именно они заводили и толкали эту жизнь. У них были по-настоящему серьёзные мужские дела, от масштаба которых у Олега захватывало дух. Глядя с восхищением на этих хозяев жизни, он вспоминал своего хлипкого папу, которого сейчас стал особенно стыдиться. Ему и прежде случалось корить судьбину за то, что рождён был в такой убогой семье, но сейчас этот генетический недобор по части крутизны напоминал о себе с особой силой, и Олег буквально из шкуры вон лез, чтобы уподобиться тем, на кого он так хотел походить. Он искренне верил, что, вращаясь в таком кругу, почувствует себя наконец-то человеком и сможет значительно повысить свой жизненный уровень.
Но главным примером, практически моделью, которой следовало соответствовать, чтоб выйти на этот уровень, был, конечно, Барин. Вот бы Олегу так научиться, с такой же молниеносной быстротой генерировать самые невероятные идеи, так же виртуозно решать разные проблемы, при этом балагурить без удержу и всегда быть в центре внимания и обожания.
Когда ненормированный рабочий день заканчивался, Барин не спешил домой: отдыхал от трудов своих праведных он, по обыкновению, где-нибудь в ресторане или ночном клубе. Олегу безумно хотелось присоединиться к этим ежевечерним походам. Он живо представлял, как входит в какое-нибудь заведение в такой крутой компании, ясно видел, как искрит его великолепный Барин, а Олег и все, кто рядом, купаются в лучах его божественного сияния. А девушки вокруг просто тают…
Но Олега почему-то не брали. Он переживал, злился и пуще прежнего старался выслужиться. Ждал не без трепета, что обязательно настанет день, когда ему предложат поучаствовать в этом головокружительном движении по злачным местам, которые виделись ему, уставшему от адских каверз судьбы, настоящим раем.