- -
- 100%
- +
Вокруг двигались красивые, беззаботные люди. Дорогие рубашки, короткие платья, блестящие губы, пьяный смех и уверенность, что жизнь создана для того, чтобы красиво тратить деньги и молодость.
Раньше я был среди них своим. Да что там — звездой программы.
Теперь же всё происходящее напоминало мне экскурсию по собственной прошлой жизни.
За столиком собралась почти вся моя старая компания.
Кто-то смотрел на меня прямо, пытался рассмотреть шрамы и при этом сделать вид, что просто внимательно слушает.
Кто-то, наоборот, отводил глаза так резко, что становилось даже смешно.
Но абсолютно все упорно делали вид, что ничего не изменилось.
Многие для приличия осторожно спрашивали про службу.
— Ну как ты там? Вообще жесть была?
Я отвечал честно.
И тут начинались два стандартных сценария.
Первые тут же натягивали страдальческие неискренние лица.
— Бедный Сашка… Какой ужас… Твой отец вообще козёл, что тебя туда отправил.
Вторым тема войны быстро портила настроение, и они закатывали глаза.
— Ой, давайте не будем о плохом, ладно? Мы сюда веселиться пришли.
И я понял, что на самом деле им было глубоко плевать. Им хотелось, чтобы я снова шутил, пил, смеялся, подначивал, вёл себя как прежний Сашка, только с эффектными шрамами для атмосферы.
Впрочем, мне на них тоже было плевать.
Редкий случай, когда мы наконец сошлись во взглядах.
И вообще, взаимное равнодушие — почти здоровые отношения.
Так что я без претензий.
Тем временем Кирилл добрался до сцены. Он расстегнул рубашку, сверкая своим идеальным торсом, и начал танцевать под визг толпы. Софиты били по нему, музыка грохотала, внизу неистовствовали девицы, парни орали и все тянули руки вверх, будто перед ними явился не Кирилл Воронцов, а новое божество красивой жизни.
Выглядело всё это как сцена из «Мадагаскара».
Король Джулиан на возвышении. Внизу — беснующаяся свита. Только вместо лемуров — пьяная московская молодёжь.
Где-то в голове тут же заиграло: I like to move it, move it.
Кир, разумеется, был в своей стихии. Я смотрел на него и узнавал прежнего себя. Раньше мне бы захотелось залезть туда же, перетянуть внимание на себя и доказать всем, кто здесь главный красавчик вечера.
***
И тут меня вынесло в воспоминание.
Сирия. Какое-то село. Пыльная площадь, низкие дома. Солнце, от которого хотелось снять с себя кожу и повесить в тень.
И Барс посреди этой площади. Стоит, значит. На одном плече автомат, на другом — огромный мешок с конфетами. Килограммов сорок, не меньше.
Его со всех сторон окружают дети, маленькие и худые. Барс им что-то говорит на арабском. Нежно и ласково. Раньше от него такой интонации я не слышал.
Барс подозвал меня рукой.
— Бархан, давай. Помогай.
Пришлось переквалифицироваться в Деда Мороза.
Я запускал руку в мешок, доставал горсть и вкладывал в эти маленькие ручонки, которые тянулись со всех сторон.
И каждый раз, когда ребёнок получал свои конфеты, лицо у него менялось мгновенно: нетерпеливое, напряжённое выражение вдруг вспыхивало чистой радостью.
Дети брали сладости и убегали — счастливые и шумные.
Я посмотрел на Барса. Его глаза, обычно жёсткие, в тот момент светились. И, кажется, мои тоже.
— Да, Бархан, — протянул он, глядя на детей. — Истинное счастье в том, чтобы отдавать.
Прозвучало философски. Но это было истинной правдой.
В тот момент, наверное, первый раз в жизни, я ощутил абсолютное, безусловное счастье.
Не от адреналина, победы или чужого восхищения. А просто от того, что мог дать кому-то радость. Пусть маленькую, пусть хоть горсть конфет.
И это счастье накрыло меня целиком.
Огромное, глубокое, до странности чистое чувство, которое не оставляло после себя пустоты.
***
Музыка снова ударила по ушам. Я вернулся в клуб.
Передо мной всё ещё бесновалась толпа. На сцене Кир раскидывал руки вверх и купался в чужом восторге: похотливые взгляды, смех, визг, пьяное ощущение праздника.
И контраст оказался почти издевательским.
Там, в Сирии, ко мне тянулись руки. Детские, грязные и маленькие. Они тянулись за конфетами, за чем-то добрым посреди войны, за надеждой во что-то светлое и радостное.
А здесь руки тянулись к Кириллу. Руки пьяной, зажравшейся толпы: гладкие, украшенные кольцами и дорогими часами. Они тянулись за дешёвым восторгом, красивой картинкой и очередной дозой иллюзии, что жизнь удалась.
Я сделал глоток, поставил бокал на стол, поднялся и пошёл в туалет. Не потому, что приспичило, а просто захотелось уйти в тишину.
Зашёл в кабинку, опустился на крышку унитаза и закрыл лицо ладонями.
Отличный план, Бархан. Взрослый мужик с военным опытом прячется на толчке от ночного клуба.
Минуты через две хлопнула входная дверь. Судя по голосам, вошли двое — Денис, один из моих приятелей, и какая-то девица.
В подобных заведениях таблички «М» и «Ж» служили исключительно декоративным элементом, и на них никто не обращал внимания.
Видимо, гендерные границы заканчивались там, где начинались алкоголь и похоть.
Они смеялись, что-то шептались, потом Денис сказал:
— Слушай, можно тебя попросить?
— М-м?
— Замути с Сашкой.
Спасибо, дружище! Я тебя об этом очень не просил.
— С Сашкой? — девушка фыркнула. — Ты с ума сошёл? Он же страшный! И вообще говорят, отец его наследства лишил.
Приятно. Очень. Всегда полезно узнать реальную цену собственной личности из разговора в туалете.
— И тем более, — добавила она, — мне ты нравишься, Дэн.
— У меня невеста есть, — лениво протянул Дэн.
— Да? Жаль!
— Но сейчас про Сашку. Понимаешь, у мужика два года бабы не было. Давай так. Замути с ним всего на одну ночь. А я тебе подарочный сертификат в ювелирку подарю. На пятьдесят тысяч.
Она возмутилась.
— Я что, по-твоему, шлюха?
— Сто!
— Ну, хорошо, — ответила шлюха.
Потом послышались возня и довольный голос Дениса.
— Супер! И давай ещё, это, по старой памяти. А? Ну давай! Ты же знаешь, я тебя не обижу.
Девица рассмеялась.
— Ну, ты и козёл, Дэн.
— Да. Зато щедрый.
Через секунду они завалились в соседнюю кабинку. Раздались характерные звуки, слушать которые я не собирался.
С меня хватит! Я вышел из туалета и даже не стал возвращаться к столику. Ни с кем не попрощался. Просто сбежал из клуба, поймал такси и уехал домой.
Глава 16. Приказ командира
Домой я вернулся после полуночи. Зашёл в свою пустую квартиру, скинул куртку на пол, лёг на матрас у стены и уставился в потолок.
И неожиданно понял: хочу обратно в Сирию.
Там всё было честно и понятно.
Вот свои, вот враги.
Вот жизнь, вот смерть.
Вот задача — выполняй.
Вот опасность — не лезь, а то станешь удобрением для местного ландшафта.
А потом пришло открытие похуже: обратно хотелось не просто в Сирию — в тот самый плен.
В глиняный сарай, где напротив сидел Барс, а остальной мир будто перестал существовать.
Там от меня ничего не зависело. Не было ни прошлого, ни будущего. Можно было просто сидеть, болтать обо всём подряд и упражняться в остроумии и словоблудии.
И не нужно корчить из себя хрен знает кого.
Там можно было быть собой.
Там с тебя быстро слетало всё лишнее: понты, маски, красивые слова, привычка казаться лучше, чем ты есть.
Оставался ты сам — жалкий, злой, смешной, трусливый, сильный. Какой угодно. Какой есть. Зато настоящий.
А в Москве снова приходилось кем-то становиться: сыном, юристом, вернувшимся героем, покалеченным бедняжкой, темой для сплетен.
Ужас! Мне лучше было в плену, чем в собственной новой жизни.
Ну всё, приехали! Поздравляю, Бархан. Это военный синдром в подарочной упаковке.
Но к психологам я, конечно, не пойду. У меня к ним особая нежная нелюбовь с детства.
В последнее время я несколько раз пытался дозвониться до Барса.
Бесполезно: он, как обычно, носился где-то между «секретно», «опасно» и «тебе лучше не знать».
Телефон молчал, будто проходил курс молодого разведчика. Но в штабе обещали передать, чтобы перезвонил.
И сегодня, видимо, Вселенная всё-таки решила обработать мой запрос. Телефон зазвонил почти под утро.
На экране высветилось: Барс.
Аллилуйя!
— Да, — ответил я слишком быстро.
— Здорово, Бархан, — раздался его обычный спокойный голос. — Ну ты как?
От привычного голоса вдруг исчезло желание изображать, что всё нормально.
— Плохо.
— Чего так? Не вписываешься в новую жизнь? — усмехнулся Барс.
— Да. Тут все какие-то лицемерные, развратные ублюдки. Дружба — за деньги, мораль — декоративная, принципы — продажные, честь — только в красивых тостах, верность — до первой доступной юбки.
— Понятно.
— Что тебе понятно? — вздохнул я.
— Ты увидел прежнего себя в зеркале.
Ну вот как у него это получается? Опять попал в самую болевую точку.
— Ну… типа того, — выдавил я.
— И тебе не понравилось.
— Нет, — тихо ответил я. — Не понравилось.
Барс умел ставить диагнозы без анализов, томографии и МРТ.
— Барс, я хочу обратно в Сирию. Представляешь? Лежу в Москве на матрасе и понимаю, что там мне было проще.
Под потолком плавал серый предрассветный свет, а я вдруг сказал то, чего вообще не собирался говорить.
— И ещё, походу, я очень сильно скучаю по тебе, хотя ты та ещё сволочь первостатейная. Даже в мыслях с тобой разговариваю. Это уже совсем клиника.
— Взаимно, Бархан, — сказал Барс. — Но расслабься, это нормально. После войны у всех так. Короче, у тебя военный синдром чистой воды.
— Да я это уже и сам понял. И что делать?
Барс ответил не сразу.
— Первое. Найди цель.
У Барса всё всегда было по полочкам и чётким спискам.
Первое, второе и компот.
— И какую цель?
— Достойную. Она должна быть больше твоего нытья и жалости к себе. Работа, дело, за которое не стыдно. Что угодно, ради чего ты утром встаёшь, бреешь свою страшную рожу и идёшь делать дело.
Ну да, осталось только выяснить, чего я вообще хочу.
— Второе, — продолжил Барс. — Не изолируйся. Найди своих.
— Каких своих?
— Своих, Бархан. Не обязательно военных. Людей, которых жизнь тоже пару раз приложила мордой об асфальт. Только такие будут понимать тебя, а ты — их. Или единомышленников, с которыми тебе будет интересно.
Да уж. С прежней тусовкой взаимопонимания можно было больше не искать.
— Третье. Режим.
— О нет.
— Да. Сон, еда, движение. Не потому, что «здоровый образ жизни» и прочая журнальная хрень. А потому что тело — это база. Если тело развалено, кукуха уезжает следом.
— Четвёртое?
— Следи за психикой. Когда совсем хреново — говори. Не геройствуй молча. Хочешь позвонить — звони. Хочешь к врачу — иди к врачу. Психика тоже орган, Бархан. Если нога прострелена, ты же не говоришь: «Да ладно, само пройдёт, я мужик».
— Некоторые говорят.
— Некоторые потом хромают всю жизнь.
Я тихо рассмеялся.
— Пятое, — продолжал Барс. — Не глуши это алкоголем, наркотой и случайными бабами.
— Прям по больному.
— Вот именно. Помни: это ловушка. На час отпустит, потом накроет сильнее. Не лезь туда.
Здесь согласен. Наркота — вообще днище. От баб и правда одни проблемы. А алкоголь… не припомню ни одного случая, когда мог бы сказать ему спасибо.
— И всё?
— Да. В общем, задача простая: собери себя заново. Пойми, прежнего тебя больше нет. Ни московского мажора, ни сирийского Бархана. И слава Богу, если честно. Оба экземпляра были так себе.
— И какую версию?
— Какую сам захочешь. Только учти: теперь всё зависит от тебя. Отныне это твой выбор и твоя ответственность, Бархан. Больше не спихнёшь на детство, папу, войну, людей и прочие отмазки для тех, кто привык искать виноватых.
Прекрасно! Свободу воли мне выдали, а инструкцию по применению забыли.
— Барс, — спросил я после паузы почти жалобно. — Я совсем не понимаю. Как мне жить дальше?
— Как-как. Жить и радоваться!
— Охренительный совет. Спасибо. Запишу на стене.
— Всё просто, Бархан. Чтобы жить и радоваться, нужны всего две вещи. Первая — жить, вторая — радоваться.
Конечно! Легко сказать.
— Ну, допустим, с «жить» у меня получается. По крайней мере, технически. А вот с «радоваться» как-то не очень.
После паузы я спросил:
— Барс, а ты сам-то чему радуешься?
Ну-ну. Послушаем специалиста.
— Да много чему, Бархан… Поболтать с друзьями. Посмеяться от души. Посидеть у костра. Попеть песни. Искупаться в чистом озере. Любоваться звёздами. Встретить рассвет. Накормить бездомную собаку. Попариться в баньке. Побаловать детей. Помочь человеку, который сам не выгребает. Спасти одного особо одарённого мажора из плена – тоже радость, хоть и сомнительная.
Ну надо же! Барс и простые радости жизни! А последняя радость и правда на большого любителя.
— Я в своей комнате даже шторы на окна не вешаю, — продолжал он. — Люблю наблюдать, как по стене ползёт рассветный луч солнца.
Офигеть! Я отнял телефон от уха и проверил имя на экране.
Барс. Нет, точно не подменили.
— Короче, радости в жизни можно найти сколько угодно. И обрати внимание, — добавил он. — Всё это абсолютно бесплатные.
С одной стороны, звучало до неприличия просто.
С другой — попробуй ещё научись радоваться тому, чего никогда не замечал.
Всё это слишком сложно.
— Да ничего в этом сложного нет, Бархан, — сказал Барс.
Опять прочитал мои мысли, гад.
Барс продолжал:
— Но наивысший уровень радости — это счастье любить и быть любимым. Но это уже для особо продвинутых.
Да уж, этот уровень для меня точно не доступен.
— А знаешь что? — спокойно сказал Барс.
— Что?
Следующая фраза прозвучала тем самым голосом, после которого в Сирии организм начинал выполнять приказ раньше головы.
— Вот тебе мой личный приказ, Бархан! Найди цель и делай своё дело. Держись своих. Соблюдай режим. Следи за психикой. И никакой запрещёнки.
Я аж вытянулся по стойке смирно. Рефлекс, зараза, сработал мгновенно.
— И главная боевая задача — жить и радоваться. Приказ ясен?
— Так точно, товарищ командир!
— Выполняй!
— Есть! – Я козырнул телефону.
Мы вместе рассмеялись. И впервые за последнее время меня действительно отпустило.
За окном начинался рассвет. Бледный, московский, мутный, без сирийского солнца и драматичной красоты. Но он был.
***
Ну что ж, командир, будем выполнять приказ.
Пункт первый — цель.
Цели у меня не было. Желаний — тоже. Поэтому начал с самого понятного — с работы. Ушёл в неё с головой и старался быть действительно полезным.
Пункт второй — свои.
Я создал группу в мессенджере и добавил туда всех своих сослуживцев, кого смог найти. Кто-то ещё служил, кого-то перевели, кого-то уже списали. Мы переписывались, созванивались, иногда встречались с теми, кто был в Москве.
С ними не нужно было притворяться, что всё отлично. Можно было среди ночи написать: «Не спится» — и через минуту получить три ответа от таких же идиотов.
Пункт третий — режим.
Здесь проблем не возникло. За два года Сирия приучила меня к дисциплине лучше любого бизнес-тренера. Сон, еда, работа, движение — всё по расписанию.
Пункт четвёртый — психика.
Тут очень помогали свои. Мы делились тем, у кого как едет крыша, кто как сидит ночью на кухне и смотрит в одну точку. Говорили, слушали, вытаскивали друг друга.
Пункт пятый — запрещёнка.
С этим просто. За два года я от неё отвык и возвращаться назад не собирался.
Постепенно главная боевая задача начала получаться.
Жить я уже умел, радоваться тоже начал.
Потихоньку: кофе утром, солнечное небо, любимая музыка, шуткидрузей, чужая улыбка, вкусный ужин, выигранное дело, человек, которому помог.
Я вдруг понял: радость не приходит снаружи. Её не привозят в дорогой машине, не наливают в бокал и не выдают вместе с чужим восхищением.
Она где-то внутри. Тихая, упрямая, почти незаметная.
В общем, жизнь налаживалась. Просыпаться и брить свою страшную рожу по утрам стало радостнее и веселее.
Видимо, базовый курс издевательств я прошёл успешно.
Вселенная это заметила и решила: расслабился, Бархатов? Отлично. Пора переходить на следующий, более сложный уровень.
Я влюбился.
Глава 17. Вдруг стало хорошо
Когда все юридические вопросы были обговорены, Александр Владимирович закрыл папку и посмотрел на меня.
— Дарья Сергеевна, вы обедали?
— Нет.
— Тогда предлагаю исправить. Внизу есть кафе.
Приглашение застало меня врасплох.
— Не пугайтесь. — Он улыбнулся. — Это всего лишь бизнес-ланч.
— Ну хорошо.
В кафе я заказала чай и салат, он — кофе и что-то горячее.
— Дарья, как вы справляетесь? — вдруг спросил он.
— С чем?
— С тем, что случилось в июле.
Вопрос оказался слишком личным для делового обеда.
Он заметил моё смущение и коснулся пальцами левой стороны лица — там, где шрамы пересекали кожу.
— У меня тоже июль семнадцатого. Обстрел военной колонны. Сирия.
— Плохо справляюсь, — честно ответила я.
Мой ответ его не удивил.
— Но хуже всего тишина и одиночество, да?
Вот тут он попал точно в самое болезненное. Похоже, слишком хорошо знал, о чём говорит.
— Да, — сказала я тихо.
— Друзья есть? — спросил он. — Парень?
Ну насмешил.
— Я вас умоляю, Александр Владимирович. Какие друзья? Какой парень? У меня ПТСР цветёт буйным цветом. Для меня выйти из дома — подвиг. А то, что я сейчас сижу с Вами и обедаю, — достижение. Завтра психолог будет меня за это хвалить. Она настойчиво рекомендует мне чаще выходить из изоляции.
— Парня, значит, нет? — уточнил он с подозрительно деловым интересом.
— Нет.
— Прекрасно! — слишком довольно заявил он.
Я удивлённо посмотрела на него, и он снова стал серьёзным.
— Что ж, Дарья Сергеевна, тогда мы будем выполнять рекомендации психолога. Выходить из изоляции.
— Мы?
— У меня, как видите, похожая проблема.
Он сделал глоток кофе.
— Приглашаю вас в субботу на каток.
— На каток? Я даже на коньках кататься не умею.
— Никогда не поздно научиться.
Отказываться почему-то не хотелось.
— Почему бы и нет? — Я пожала плечами.
— Отлично, — ответил Александр Владимирович.
***
В субботу Александр Владимирович заехал за мной.
На катке мне сразу стало ясно: идея была ужасная. Лёд разъезжался под ногами, я хваталась за бортик, за его руку, за воздух — за всё, что могло спасти меня от позорного падения. Не спасало.
Я падала, он поднимал. Снова падала — снова поднимал. А потом мы оба смеялись.
И вдруг мне стало хорошо. По-настоящему хорошо.
После катка мы зашли в кафе. Где-то между льдом, смехом и горячим чаем мы перешли на «ты».
Говорили о том, как каждый из нас живёт после своего июля семнадцатого.
Саша почти не спал — четыре часа в сутки, иногда меньше. Я, наоборот, могла спать по двенадцать часов и всё равно просыпалась разбитой.
Мне снились кошмары. Каждую ночь отец снова умирал, а я снова не могла ничего сделать и просыпалась в полном ужасе. Саша рассказывал про своё — про войну, обстрел, госпиталь.
И впервые за долгое время я чувствовала: меня действительно понимают.
— А что ты делаешь? — спросила я. — Ну… чтобы выбраться.
— Стараюсь жить и радоваться.
Звучало подозрительно просто.
— Очень интересно. Ну допустим, жить у меня получается. А вот радоваться — не очень.
Саша засмеялся.
— Поверь, это не так сложно, как кажется.
— Правда? — Я подняла брови.
— Да. Хочешь, научу?
— Попробуй. Вдруг у тебя получится.
Когда он проводил меня до дома, на улице уже стемнело.
— Спасибо тебе огромное, — сказала я. — Это был… чудесный день.
— И тебе спасибо. Мне тоже было хорошо. Надо повторить.
— Повторить?
— Да. Завтра идём в кино.
— Завтра? — Я растерялась.
— А зачем откладывать прогресс, Дашенька?
Ну вот как с ним можно было спорить?
— Хорошо. В кино.
***
Так мы начали общаться. Созванивались, переписывались, разговаривали обо всём: о фильмах, выставках, книгах, смешных случайностях и московской зиме.
Новый год я встречала у Валентины Павловны, маминой коллеги. Она пригласила меня ещё заранее, и я не отказалась.
Саша тоже предлагал провести праздник вместе, но, узнав про Валентину Павловну, сдался:
— Ладно. Уступаю старшему поколению. Но я это запомню.
А первого января он появился у моей двери в костюме Деда Мороза. С бородой, посохом, красным мешком и совершенно серьёзным лицом.
Я открыла дверь — и впервые за много месяцев рассмеялась так, что у меня заболели щёки.
— Девочка Даша хорошо себя вела? — спросил он низким голосом.
— Сомнительно, — ответила я, пытаясь не задохнуться от смеха.
— Тогда придётся заслужить подарок. Стихотворение!
И я рассказывала ему детский стишок, стоя под ёлкой в зале в тёплых носках, и почему-то была совершенно счастлива.
Он подарил мне кулон с каплей горного хрусталя.
— Увидел и почему-то подумал о тебе, — сказал Саша уже без шутки.
Я тоже подготовила для него подарок — тёмно-серый шарф. Саша всё время ходил без шарфа, и мне почему-то казалось, что у него мёрзнет горло. К тому же он идеально подходил к его пальто. Шарф он тут же надел и до конца вечера не снимал.
После Нового года прогулок стало ещё больше. Одна я ни за что не решилась бы пойти ни в кино, ни на выставку, ни просто гулять по вечерней Москве. А с ним мне было безопасно. И, что удивительно, интересно.
К тому же он умел шутить так, что я смеялась даже тогда, когда с утра была уверена: сегодня точно не получится.
Постепенно я начала понимать — Саша влюблён. Это чувствовалось во всём. В том, как он смотрел на меня, как искал любой повод увидеться, как всё время держался чуть ближе — и при этом никогда не делал шага, который мог меня испугать.
Но я пугалась.
Потому что он тоже начинал мне нравиться. И вот с этим я вообще не знала, что делать. Ни со своим чувством, ни с его.
Глава 18. Предложить ей могу только себя
Я влюбился.
И, конечно, инструкцию, что с этим делать, мне, как обычно, никто не выдал.
Оказалось, что я вообще не умел ухаживать за девушками. Как бы позорно это ни звучало, раньше не я ухаживал за ними, а они — за мной.
Девушки сами влюблялись, сами старались понравиться.
А я просто позволял себя любить. Сам же, как выяснилось, никогда не любил.
Если девушка соглашалась на всё и смиренно терпела все мои выходки, то я терял интерес. В таких случаях я, как конченый эгоист, просто исчезал.
Другие просто уставали тащить наши недоотношения в одиночку и уходили. Потому что я умел дарить подарки, но не себя. Заботиться, подстраиваться, быть рядом — это уже без меня.
Уходили девушки обычно с формулировками: «сволочь», «скотина», «чудовище» и далее по списку.
Но я не парился. Эта сломалась — несите следующую.
И да, я никогда не обольщался: меня любили не за богатый внутренний мир. Деньги, фамилия, красивая рожа — вот и весь набор преимуществ, которым я успешно пользовался.
А меня самого? Вот тут возникали вопросы. Где-то глубоко внутри я знал: настоящего меня любить особо не за что. Характер у меня паршивый. Заботиться о других толком не умею. Нежностью не страдаю.
Теперь же набор преимуществ исчез, остался только я.
Так что Барс прав, теперь всё по-честному.
Предложить Даше я могу только себя.
Так себе подарок, если честно.
Но я люблю её. Впервые в жизни — по-настоящему.
И отчаянно мечтаю, чтобы она полюбила меня в ответ.
Понимаю, конечно: шанс из области фантастики. Тогда хотя бы — чтобы позволила быть рядом. Заботиться о ней. Любить её.
И ради этого я готов был очень постараться.
Но всё шло очень даже неплохо. Разведка боем донесла: парня у неё нет.
Мы начали общаться. Я вытаскивал её из дома так часто, как мог. Созванивались, переписывались. Навязываться я боялся, поэтому лишний раз не писал и не звонил, хотя хотелось постоянно.
Зато, когда первой писала она, настроение мгновенно улетало куда-то в стратосферу и я радовался как счастливый идиот.
Первого января заявился к ней в костюме Деда Мороза. Даша открыла дверь — и замерла. А потом рассмеялась.
Господи, как она смеялась! Светло, звонко, почти по-детски. Она быстро включилась в игру. Встала под ёлкой в зале и рассказала мне стишок. Я стоял напротив в красной шубе, как полный придурок, и улыбка сама не сходила с лица.