Я не знаю, кто отец моего ребёнка

— Алиса, — голос Максима прозвучал тихо, почти неслышно, но от него у неё перехватило дыхание. — Нам нужно поговорить.

Она обернулась. Максим стоял в двух шагах от неё, и в свете фонарей его лицо казалось бледным, усталым, словно он не спал несколько ночей. Он не улыбался, не пытался казаться спокойным — просто смотрел на неё с той отчаянной, почти болезненной внимательностью, которая говорила о том, что каждое её слово, каждое движение имеет для него значение.

— О чём нам говорить? — спросила Алиса, и голос её прозвучал холоднее, чем она хотела. — Ты сказал мне не искать тебя. Ты сказал, что найдёшь меня сам. И вот ты здесь. С невестой. Поздравляю, кстати.

Максим поморщился, словно от боли, и на секунду Алисе показалось, что она увидела в его глазах что-то похожее на отчаяние.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала та усталость, которая бывает у людей, вынужденных постоянно оправдываться. — Помолвка — это часть сделки. Деловое соглашение между семьями. Я не люблю её. Я никогда её не любил.

— Мне всё равно, — ответила Алиса, хотя это было ложью. — Твоя личная жизнь меня не касается. Мы больше не вместе, Максим. Ты сам сделал так, чтобы между нами всё было кончено.

— Я знаю, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая боль, что Алиса почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. — Я знаю, что потерял тебя. Я знаю, что сам во всём виноват. Но я не могу позволить тебе оставаться в этом городе. Ты должна уехать. Немедленно.

Алиса нахмурилась. Что-то в его словах, в его тоне, в его взгляде заставило её насторожиться.

— Почему? — спросила она. — Что происходит?

Максим оглянулся по сторонам, словно проверяя, не слышит ли их кто-нибудь, и сделал шаг ближе. Теперь они стояли почти вплотную, и Алиса чувствовала запах его одеколона — тот самый, который преследовал её в кошмарах и в мечтах, — и от этого запаха у неё кружилась голова.

— За тобой следят, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Люди моего отца. Они знают о ребёнке. Они знают, что ты была у брата. Они хотят использовать тебя, чтобы добраться до документов, которые Дмитрий собирал все эти годы. Если ты останешься в городе, они найдут способ заставить тебя говорить. И тогда ни я, ни твой брат не сможем тебя защитить.

Алиса почувствовала, как холодный воздух проникает под пальто, сковывая движения, замедляя мысли. Она смотрела на Максима, и в его глазах видела не ложь, не попытку манипулировать, а настоящий, неподдельный страх. Такой же страх, какой она видела у него в подвале особняка, когда он держал пистолет, но не стрелял.

— Ты знаешь, кто отец моего ребёнка? — спросила она, и вопрос прозвучал резче, чем она хотела.

Максим замер. На его лице отразилась такая сложная гамма чувств, что Алиса не смогла их расшифровать: что-то похожее на надежду, смешанное с виной, и ещё что-то — тёмное, глубокое, спрятанное на самом дне.

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Я не помню ту ночь. Я помню только, что был в поместье. Помню, как увидел тебя в коридоре. Помню, как кто-то вырубил свет. А потом... потом пустота. Я очнулся утром в своей машине, за городом, с разбитой губой и провалом в памяти. И с тех пор я пытаюсь понять, что произошло.

Алиса смотрела на него, и в её душе боролись два чувства: желание верить и страх снова ошибиться. Она вспомнила его слова в старом доме на Лиговском: «Я не знаю. Я не помню ту ночь так же, как и ты. Кто-то стёр нашу память». Тогда она не поверила ему. Не поверила, потому что слишком много лжи было между ними. Но теперь, глядя в его глаза, она вдруг поняла, что он говорит правду. Что он так же, как и она, стал жертвой чужой игры. Что кто-то очень постарался, чтобы они никогда не узнали, что произошло той ночью.

— Максим, — сказала она, и голос её дрогнул, — если ты не отец моего ребёнка, то кто?

Он закрыл глаза, словно собираясь с силами, а когда открыл их снова, Алиса увидела в них такую муку, что у неё сжалось сердце.

— Я не знаю, — повторил он. — Но я знаю одно: я хочу, чтобы этот ребёнок был моим. Я хочу, чтобы ты была моей. Я хочу, чтобы мы были вместе — ты, я и этот ребёнок. И я сделаю всё, чтобы защитить вас. Даже если для этого мне придётся пожертвовать всем.

Алиса почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она хотела верить ему. Хотела, чтобы всё было так просто: он любит её, она любит его, и они будут вместе, несмотря ни на что. Но жизнь не была простой. Жизнь была лабиринтом, где каждый поворот вёл к новой лжи, к новой опасности, к новой боли.

— Я не могу уехать, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо. — Я должна найти правду. О брате. О той ночи. О ребёнке. Я не могу просто сбежать и оставить всё как есть.

Максим взял её за руку, и от этого прикосновения Алису бросило в жар. Его пальцы были холодными, но в этом холоде было что-то живое, настоящее, то, чего она так долго ждала.

— Тогда позволь мне помочь тебе, — сказал он. — Позволь мне быть рядом. Я не прошу тебя верить мне. Я не прошу тебя простить меня. Я просто прошу тебя дать мне шанс доказать, что я не тот, кем ты меня считаешь.

Алиса смотрела на его руку, на его пальцы, переплетённые с её пальцами, и чувствовала, как внутри неё рушится стена, которую она строила три года. Стена, которая защищала её от боли, но одновременно не давала дышать полной грудью.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь тебе доверять, — сказала она тихо. — Но я знаю, что не смогу жить дальше, не узнав правду. И если ты действительно хочешь помочь, то помоги мне найти ответы. Не защищай меня. Не решай за меня. Просто будь рядом. И говори правду. Даже если эта правда меня убьёт.

Максим кивнул, и в его глазах промелькнула тень улыбки — горькой, усталой, но всё же улыбки.

— Я обещаю, — сказал он. — Никакой лжи. Только правда. Даже если она нас обоих уничтожит.

Они стояли на террасе, держась за руки, и снег падал им на плечи, на волосы, на ресницы, и в этом снежном безмолвии Алиса впервые за долгое время почувствовала, что не одна. Что где-то рядом есть человек, который готов пройти с ней этот путь до конца. Даже если этот путь ведёт в никуда. Даже если в конце их ждёт только боль.

За их спинами, в освещённом зале, продолжали играть музыку, смеяться гости, звенеть бокалы. Никто не заметил, как две фигуры исчезли с террасы, растворились в снежной мгле, словно призраки, словно тени, словно люди, которых никогда не существовало.

Алиса шла рядом с Максимом по заснеженной улице, и в её душе боролись два чувства: страх перед тем, что ждёт впереди, и робкая надежда на то, что всё ещё может быть иначе. Что правда, какой бы страшной она ни была, всё-таки существует. Что любовь, которую она так старательно хоронила, всё ещё жива.

И где-то в глубине души, под слоями боли и недоверия, теплился огонёк — упрямый, злой, отчаянный. Огонёк, который не позволит ей сдаться. Огонёк, который будет гореть до самого конца.

Глава 10. Предложение

Квартира Даниила на Фурштатской встретила Алису тем особым холостяцким уютом, который бывает у мужчин, давно живущих одних: всё необходимое под рукой, ничего лишнего, ни одной случайной вещи, способной выдать присутствие женщины. Она бывала здесь и раньше — заходила на чай после долгих прогулок, оставалась на ужин, когда дела в мастерской затягивались до поздней ночи, — но сегодня всё казалось другим. Стены, которые прежде выглядели просто стенами, теперь словно таили в себе чужие секреты; книги на полках, которые она когда-то листала с любопытством, теперь казались уликами; даже запах кофе, витавший в воздухе, казался запахом чужой, незнакомой жизни. Алиса сидела в кресле у окна, прижимая к груди чашку с остывающим чаем, и смотрела, как Даниил ходит по комнате — от стола к окну, от окна к двери, — словно не мог найти себе места. Он был взволнован, это было видно по тому, как подрагивали его пальцы, как он то и дело проводил ладонью по волосам, как избегал её взгляда.

— Ты сказал, что расскажешь мне всё, — напомнила Алиса, когда молчание стало невыносимым. — Я приехала. Я слушаю.

Даниил остановился, посмотрел на неё — долго, внимательно, словно пытаясь запомнить каждую черту её лица, — и опустился в кресло напротив. Он сложил руки на коленях, сцепил пальцы в замок, и Алиса вдруг поняла, что он боится. Этот большой, сильный мужчина, следователь, привыкший иметь дело с преступниками и лжецами, сейчас боялся — боялся её, боялся того, что должен был сказать, боялся последствий своих слов.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — начал он, и голос его звучал глухо, словно он говорил через силу. — Ты думаешь, что я предал тебя. Что я скрывал от тебя правду. Что я использовал тебя. И ты права. Я скрывал. Я использовал. Но не так, как ты думаешь. Не для того, чтобы навредить тебе. А для того, чтобы защитить.

Алиса отставила чашку и посмотрела на него с той холодной внимательностью, которую выработала за последние недели.

— Защитить от кого? — спросила она.

— От Максима Орлова, — ответил Даниил, и в его голосе прозвучала та твёрдость, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор касался Максима. — От его отца. От людей, которые окружают эту семью. Я знаю, что ты была у него. Я знаю, что он рассказал тебе о брате. Я знаю, что он пытается убедить тебя в своей невиновности. Но ты не знаешь того, что знаю я. Ты не видела документов, которые я видел. Ты не слышала показаний, которые я слышал.

Алиса напряглась. Внутри неё поднималась волна протеста — она хотела верить Максиму, хотела, чтобы его слова оказались правдой, — но привычка доверять Даниилу, привычка видеть в нём защитника и союзника была слишком сильной.

— Что ты знаешь? — спросила она. — Говори.

Даниил поднялся, подошёл к письменному столу, стоявшему у стены, и открыл верхний ящик. Он достал папку — плотную, кожаную, с потёртыми углами, — и вернулся к Алисе. Он положил папку ей на колени, но не открыл, а просто стоял рядом, глядя на неё сверху вниз с выражением, которое она не могла расшифровать.

— Здесь всё, — сказал он. — Всё, что я собрал за три года. Документы. Показания свидетелей. Фотографии. Записи разговоров. Я не показывал тебе этого раньше, потому что не хотел тебя впутывать. Но теперь я понимаю, что должен. Ты имеешь право знать.

Алиса открыла папку. Внутри были десятки страниц — распечатки банковских переводов, копии контрактов, схемы, фотографии людей, которых она не знала. Она переворачивала страницы одну за другой, пытаясь понять, что именно хочет ей показать Даниил, и постепенно перед ней начала вырисовываться картина, от которой кровь стыла в жилах. Финансовые махинации. Подставные фирмы. Отмывание денег через благотворительные фонды. Люди, которые погибли, потому что слишком много знали. И среди всего этого — имена. Знакомые имена. Виктор Орлов. Несколько политиков. Владельцы крупных компаний. И её брат. Дмитрий Воронцов.

— Твой брат был частью этой схемы, — сказал Даниил тихо, словно извиняясь за каждое слово. — Не главной фигурой, но частью. Он помогал им отмывать деньги. Он знал, что делает. А когда решил выйти из игры, когда попытался шантажировать их, его убрали. Инсценировка смерти — это его идея. Он сбежал, потому что знал, что если останется, его убьют. И Максим Орлов знал об этом. Знал и молчал. Знал и покрывал. Потому что если бы правда всплыла, если бы стало известно, что Дмитрий участвовал в махинациях, это уничтожило бы и его тоже.

Алиса слушала, и внутри неё всё рушилось. Она вспоминала брата — весёлого, доброго, заботливого, — и не могла поверить, что этот человек был способен на то, о чём говорил Даниил. Но документы были перед ней. Чёрным по белому. Переводы. Подписи. Доказательства.

— Ты лжёшь, — прошептала она, хотя сама уже не верила в это. — Дима не мог. Он был хорошим. Он всегда защищал меня. Он не мог быть частью этого.

— Он был хорошим братом, — согласился Даниил, и в его голосе прозвучала та мягкость, с которой говорят с людьми, потерявшими почву под ногами. — Но хорошие люди иногда совершают плохие поступки. Особенно когда речь идёт о деньгах. О власти. О выживании. Я не говорю, что он был злодеем. Я говорю, что он был человеком. Со всеми слабостями и ошибками.

Алиса закрыла папку и отложила её в сторону. Руки дрожали, и она спрятала их в карманы, чтобы Даниил не заметил. Она смотрела в окно, на заснеженную улицу, на редких прохожих, спешащих по своим делам, и пыталась собрать себя заново — из осколков, из обломков, из того, что осталось после удара.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила она, не оборачиваясь. — Почему ты позволил мне думать, что Максим — убийца? Почему ты позволил мне ненавидеть его все эти годы?

Даниил подошёл ближе, встал за её спиной, и Алиса почувствовала тепло его тела, его близость, его присутствие — то самое, которое раньше успокаивало, а теперь пугало.

— Потому что я боялся, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Алиса невольно обернулась. — Я боялся, что если ты узнаешь правду о брате, ты возненавидишь его. Я боялся, что ты сломаешься. Я боялся, что ты уйдёшь. И я боялся, что если ты узнаешь, что Максим знал обо всём и молчал, ты возненавидишь и его тоже. А я не хотел, чтобы ты ненавидела. Я хотел, чтобы ты жила. Чтобы ты была счастлива. Со мной.

Алиса смотрела на него, и в её душе боролись два чувства: благодарность за заботу и гнев за ложь. Даниил всегда был рядом. Даниил всегда защищал. Даниил всегда говорил, что любит. Но его любовь оказалась клеткой — золотой, удобной, но всё же клеткой, где за неё решали, что ей можно знать, а что нельзя.

— Даниил, — сказала она медленно, — я не вещь. Я не хрупкая ваза, которую нужно держать за стеклом. Я не нуждаюсь в защите от правды. Я нуждаюсь в правде. Всей. Даже если она меня убьёт.

Даниил опустился перед ней на колени — неожиданно, порывисто, — и взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми, и от этого тепла Алисе захотелось заплакать.

— Я знаю, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я знаю, что был неправ. Я знаю, что должен был рассказать тебе всё с самого начала. Но я не мог. Потому что боялся тебя потерять. Потому что ты — единственное, что у меня осталось. После смерти жены я думал, что никогда больше не смогу никого полюбить. А потом появилась ты. И я понял, что могу. Что хочу. Что буду бороться за тебя. Даже если ты меня не выберешь. Даже если ты выберешь его.

Алиса смотрела на него — на этого большого, сильного мужчину, стоящего перед ней на коленях, — и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она не знала, что ответить. Не знала, что чувствует. Не знала, кому верить. Максим говорил одно, Даниил — другое, и оба они были убедительны, оба говорили с той искренностью, которая заставляла сомневаться в собственных суждениях.

— Встань, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Не надо так.

Даниил поднялся, но не отпустил её рук. Он смотрел на неё с той отчаянной надеждой, которая бывает у людей, готовых на всё ради того, чтобы не остаться одному.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, — сказал он, и в его голосе прозвучала та решимость, которая не оставляла места для возражений. — У меня есть дом за городом. Охраняемый. Тихий. Там ты будешь в безопасности. Там никто тебя не найдёт. Я буду рядом. Я буду заботиться о тебе. О ребёнке. Я готов стать отцом этому ребёнку. Независимо от того, кто его биологический отец. Я готов дать ему своё имя. Свою защиту. Свою любовь.

Алиса замерла. Это было предложение — не просто предложение помощи, а предложение руки и сердца, замаскированное под заботу. Даниил смотрел на неё, и в его глазах была такая мольба, что Алиса почувствовала, как внутри неё что-то сжимается.

— Ты просишь меня выйти за тебя замуж? — спросила она, чтобы убедиться, что правильно поняла.

— Я прошу тебя позволить мне быть рядом, — ответил он. — Не как друг. Не как следователь. Как мужчина, который любит тебя. Как человек, который хочет провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Я не требую от тебя ответного чувства. Я не требую, чтобы ты забыла Максима. Я просто прошу тебя дать мне шанс. Дать нам шанс.

Алиса отняла руки и встала с кресла. Она прошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Внутри неё бушевала буря — страх, растерянность, гнев, и где-то глубоко, под всем этим, — та самая усталость, которая накапливается годами и однажды становится невыносимой. Она устала бояться. Устала сомневаться. Устала выбирать между двумя мужчинами, каждый из которых говорил, что любит её, и каждый из которых что-то скрывал.

— Даниил, — сказала она, не оборачиваясь, — я не могу дать тебе ответ сейчас. Не потому, что не хочу. Потому что не знаю. Я не знаю, что чувствую. Не знаю, кому верить. Не знаю, что будет завтра. Я знаю только одно: я должна найти правду. О брате. О той ночи. О ребёнке. И пока я её не найду, я не могу думать о будущем. Ни о твоём. Ни о его. Ни о своём.

Она обернулась и посмотрела на Даниила. Он стоял посреди комнаты, опустив руки, и на его лице было выражение такого бессилия, что Алисе стало его жаль. Он действительно любил её. Или думал, что любит. Или хотел любить. И от этого осознания становилось только тяжелее.

— Я не отказываюсь от твоей помощи, — продолжила она. — Я не отказываюсь от тебя. Но я не могу переехать к тебе. Не сейчас. Не так. Я должна сама разобраться в этом хаосе. Иначе я никогда не смогу жить дальше.

Даниил долго молчал, глядя на неё с той внимательностью, которая бывает у людей, пытающихся понять чужую боль. А затем кивнул — медленно, с усилием, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду настаивать. Но я прошу тебя об одном: будь осторожна. Не доверяй Максиму слепо. Он умеет убеждать. Он умеет играть на чувствах. Но он не тот, за кого себя выдаёт. Я знаю это. Я видел документы. Я знаю, на что он способен.

Алиса кивнула, хотя внутри неё всё противилось этим словам. Она не хотела верить, что Максим способен на что-то плохое. Но она не хотела верить и в обратное. Она просто хотела знать правду.

Она попрощалась с Даниилом — сухо, быстро, без объятий и лишних слов, — и вышла на улицу. Снег продолжал падать, и город казался бесконечным лабиринтом, где каждый поворот вёл к новой загадке. Алиса шла по улице, не разбирая дороги, и в голове её звучали слова Даниила: «Твой брат был частью этой схемы». «Максим знал и молчал». «Я готов стать отцом этому ребёнку». Всё это смешивалось в один сплошной гул, и в этом гуле она не могла разобрать, где правда, а где ложь.

Она достала телефон и набрала номер брата. Гудки шли долго, и Алиса уже собиралась сбросить вызов, когда на другом конце раздался голос — хриплый, усталый, но живой.

— Алиса? Что случилось?

— Дима, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я должна тебя кое о чём спросить. И я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Всю правду. Даже если она меня убьёт.

Пауза. Долгая, тяжёлая. А затем брат произнёс — тихо, почти шёпотом:

— Спрашивай. Я отвечу.

Алиса глубоко вдохнула и задала вопрос, который жег ей губы с той самой минуты, как она открыла папку Даниила:

— Ты был частью их схемы? Ты помогал Орловым отмывать деньги?

Тишина на другом конце провода длилась так долго, что Алиса успела испугаться, что брат сбросил вызов. Но вот он заговорил — и в его голосе была такая боль, такая горечь, что у Алисы сжалось сердце.

— Да, — сказал он. — Я был. Не по своей воле. Меня втянули. Шантажом. Угрозами. Я пытался выйти, но было поздно. И я заплатил за это. Тремя годами жизни. Тремя годами страха. Тремя годами вдали от тебя.

Алиса закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она стояла посреди заснеженной улицы, среди чужих домов и чужих судеб, и чувствовала, как рушится последняя стена, которая отделяла её от правды. Правда была страшной. Правда была жестокой. Но это была правда.

— Почему ты не сказал мне? — прошептала она. — Почему ты позволил мне думать, что ты герой? Почему ты позволил мне оплакивать человека, которого не существовало?

— Потому что я хотел, чтобы ты помнила меня таким, — ответил брат, и голос его дрогнул. — Хорошим. Сильным. Защитником. А не тем, кем я стал на самом деле. Предателем. Лжецом. Человеком, который продал свою душу за деньги.

Алиса молчала. Внутри неё всё болело — так, словно кто-то разбил её на куски и забыл собрать обратно. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Не знала, как жить дальше с этим знанием.

— Алиса, — позвал брат. — Ты здесь?

— Здесь, — ответила она. — Я здесь.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — сказал он. — Имеешь право. Но я хочу, чтобы ты знала одно: я никогда не хотел, чтобы ты пострадала. Всё, что я делал после того, как сбежал, — я делал ради тебя. Чтобы защитить. Чтобы искупить. Чтобы однажды ты смогла жить без страха.

Алиса вытерла слёзы и посмотрела на телефон. На экране светилось имя брата — имя, которое она три года произносила только в молитвах. И в этот момент она поняла, что не может его ненавидеть. Не может, потому что он был её единственной семьёй. Не может, потому что он был частью её, как она была частью его. Не может, потому что любовь — даже к предателю, даже к лжецу — не исчезает по приказу.

— Я не ненавижу тебя, — сказала она тихо. — Я просто... я просто не знаю, как жить с этим. Как простить. Как забыть.

— Не надо забывать, — ответил брат. — Надо помнить. И идти дальше. Вместе. Если ты позволишь.

Алиса закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, и от этого стало легче. Ненамного. Но легче.

— Я позволю, — сказала она. — Но не сейчас. Сначала я должна найти ответ на главный вопрос. Кто отец моего ребёнка.

— Я помогу тебе, — сказал брат. — У меня есть кое-какие сведения. Кое-какие догадки. Но не по телефону. Приезжай. Я жду.

Алиса кивнула, хотя он не мог её видеть. Затем отключила телефон, убрала его в карман и пошла в сторону метро. Снег падал ей на лицо, таял на ресницах, смешиваясь со слезами. Но она шла — упрямо, настойчиво, не оглядываясь. Потому что знала: где-то там, в конце этого пути, её ждёт правда. И она найдёт её. Чего бы это ни стоило.

Глава 11. Записка без подписи

Конверт ждал её в почтовом ящике, среди счетов за коммунальные услуги и рекламных листовок, которые Алиса обычно выбрасывала не читая. Он был плотным, кремового цвета, без обратного адреса, без марки — только её имя, написанное от руки печатными буквами, ровными и чёткими, словно автор послания特意 старался скрыть свой почерк. Алиса вытащила его, повертела в руках, чувствуя, как внутри нарастает знакомое напряжение, и поднялась в квартиру, не решаясь открыть конверт на лестничной площадке, где любой сосед мог увидеть её лицо, её руки, её страх.

Дома она прошла в кухню, положила конверт на стол и несколько минут просто смотрела на него, словно ждала, что он заговорит сам, без её участия. Потом взяла нож, аккуратно надрезала край и вытряхнула содержимое. Это была фотография — старая, слегка пожелтевшая по краям, размером примерно десять на пятнадцать, какие обычно печатают в лабораториях для семейных архивов. Алиса перевернула её и замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

На снимке были трое. Её брат, Дмитрий, стоял в центре, улыбаясь той самой широкой, чуть насмешливой улыбкой, которую она помнила с детства. Слева от него стоял Максим Орлов — молодой, в расстёгнутом пиджаке, с закатанными рукавами рубашки, с тем самым выражением лица, которое она когда-то любила больше всего: спокойным, уверенным, чуть ироничным. А справа — Даниил Соколов. В форме. С погонами. С папкой в руках. Тот самый Даниил, которого она знала как следователя, который вёл дело о гибели брата, который говорил, что познакомился с Дмитрием только после его исчезновения.

Алиса перевернула фотографию. На обороте, тем же печатным почерком, была написана дата — и от этой даты у неё перехватило дыхание. Двадцать третье августа. Три года назад. За две недели до того, как машину Дмитрия нашли на дне Финского залива. За десять дней до того, как Даниил Соколов впервые появился на пороге её квартиры, чтобы сообщить ей о том, что её брат пропал без вести.

Она села на стул, не сводя глаз с фотографии. Три человека. Её брат. Максим. Даниил. Вместе. За две недели до исчезновения Дмитрия. И Даниил — в форме, с папкой, — выглядел так, словно находился здесь по служебной необходимости. Словно он уже тогда, за две недели до официального начала расследования, знал что-то, чего не должна была знать она.

Алиса достала телефон и набрала номер брата. Он ответил после первого гудка, словно ждал звонка.

— Ты получила конверт, — сказал он, и это был не вопрос.

— Получила, — ответила Алиса, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё кипело. — Объясни. Что это за фотография? Почему Даниил на ней? Почему он в форме? И почему ты никогда не говорил, что вы были знакомы до его официального расследования?