По договору: рабыня.

Она опускается на колени. Заглядывает под кровать.

Там пыльно. Серые комки пыли, давно не убирали. Волосы — чужие, длинные, русые. И ещё что-то.

Марина тянется рукой, нащупывает предмет. Пальцы скользят по пластику. Она достаёт.

Телефон.

Старый. Маленький. Без экрана — дисплей разбит вдребезги, осколки осыпаются, когда она берёт его в руки. Корпус треснутый, сбоку вмятина — будто по нему ударили. На задней крышке — наклейка с цветочком. Детская. Ромашка.

Она пытается включить. Нажимает кнопку — ничего. Марина подносит его к свету — единственная лампа в комнате жужжит, мерцает — и видит: на разбитом дисплее, на уцелевшем осколке, едва проступает фото.

Девушка. Похожа на неё. Тёмные волосы, худое лицо, усталые глаза. Такая же, как Марина. Такая же, как, наверное, все, кто приезжал сюда до неё.

Пытается нажимать кнопки, попадает в какое-то меню. Заметки в телефоне, последнее сохранённое. Слова мелкие, но одно Марина разбирает:

«Они не спят. Никогда».

Она зажимает телефон в кулаке. Стекло царапает ладонь.

Сверху, с первого этажа, доносятся шаги. Кто-то ходит из угла в угол. Медленно. Размеренно. Туда-обратно.

Шаги тяжёлые. Мужские.

Она смотрит на потолок.

Там, наверху, — её новая жизнь. Или её новый страх.

Шаги не прекращаются. Туда-обратно. Туда-обратно.

Марина убирает разбитый телефон под подушку. Садится на кровать. Ждёт.

Через час она поднимется наверх.

А пока — просто сидит в комнате без окон, слушает чьи-то шаги и думает о девушке, которая была здесь до неё.

И о той, которая, возможно, придёт после.

Она закрывает глаза. Открывает.

Шаги всё так же ходят по потолку.

Марина смотрит на дверь. Металлическую. С кодовым замком.

Заперта ли она сейчас? Вероника нажала код — но чтобы закрыть или чтобы открыть?

Марина встаёт. Подходит к двери. Дёргает за ручку.

Дверь не открывается.

Заперта.

Марина возвращается на кровать. Садится. Смотрит на серую стену.

Ждёт.