Этюды из прошлой жизни

Мальчики

Т. А.

Мальчики были воспитанные и послушные. Они прекрасно знали, что хорошо, а что плохо. Знали, что можно делать, а чего нельзя. Но ведь они были мальчики. А потому периодически доставляли своему строгому папе и не менее строгой маме маленькие неприятности. Периодичность бывала разной. То чаще, то реже. И неприятности тоже бывали то маленькие, то чуть больше.

На этой неделе мальчики как сговорились, и неприятности посыпались одна за другой. Заводилой выступал Степка. Он был старше двойняшек Леши и Вовы на два года, а потому и сообразительнее, и хитрее. Братья смотрели ему в рот, слушались во всем и безропотно брали на себя вину. В общем, вели себя по-мужски.

Началось все во вторник вечером. Мальчиков уложили спать, и они, набегавшись за день, уснули моментально, давая маме и папе возможность чуть-чуть перевести дух – до следующего утра.

Когда все дела по дому были закончены, мама и папа решили немножко погулять, совсем чуть-чуть, по вечернему городу, и город поделился с ними своей прохладой и умиротворенностью. Совсем недавно свежий воздух медленно вытеснял с разгоряченных за день улиц обессилевшее от тяжести марево, цепляющееся за щиколотки домов и деревьев и не желающее расставаться с обжитыми за длинный день площадями и проспектами. А теперь он так же неторопливо, но уверенно заполнял и все запыленные заботами и тревогами уголки папы-маминых душ и тел.

Они возвращались домой окрыленными и помолодевшими. В квартире стояла привычная ночная тишина. Мальчики мирно сопели в своих кроватках, как крошечные голубки, по-ангельски кроткие и трогательные.

Но окутавшая дом блаженная тишина дополнялась чем-то до боли знакомым, чем-то тревожно щекочущим мамино обоняние.

Когда мама поняла, в чем дело, она устремилась к трюмо, уже предугадывая то, что ей предстоит там увидеть. На своем месте мирно стояла хрустальная склянка, еще недавно почти доверху наполненная бледно-желтой, слегка тягучей жидкостью – мамиными французскими духами. Около полугода назад папа привез этот вожделенный флакон из самого Парижа, где был по служебным делам. Все свои командировочные он вбухал в эту склянку. Мама была на седьмом небе и лишь изредка баловала окружающих слегка томным и сладким запахом, который перекочевывал из-под плотно притирающей его пробки за мамино ушко.

Мальчики любили наблюдать за этим ритуалом, и их курносики дружно сопели, улавливая вырывающийся на свободу чудный аромат. Наверное, они мечтали когда-нибудь наполнить этим соблазнительным запахом весь окружающий их мир. И вот теперь их мечта сбылась. Французский аромат надолго поселился в их большой квартире, несколько смягчая мамино отчаяние, папин суровый взор и не совсем понятное мальчикам наказание. Непонятное, потому и обидное.

Степка обиделся так, что решил уйти из дома. Он положил в свой маленький парусиновый рюкзачок любимого плюшевого мишку, бабушкин подарок, и яблоко, которое сумел незаметно вытащить из длинноногой вазы для фруктов. Степка собирался уйти незаметно, потому что уже давно научился открывать входной замок. Но как-то так получилось, что двойняшки узнали о его затее. Может, Степка случайно проболтался, а может, братья залезли в его рюкзачок и раскусили Степку: они ведь знали его как облупленного. В любом случае они ни на шаг не отходили от старшего брата, а это нарушало его планы. Степка хотел уйти тихо, и проводы были ему совершенно ни к чему. Он представлял, как наливаются ужасом глаза двойняшек в тот момент, когда он дотягивается до дверного запора, а потом эти же самые глаза дружно начинают извергать соленые потоки, сопровождаемые ужасным ревом, ничуть не уступающим реву Ниагарского водопада (папа любил так выражаться). На этот оглушающий рокот обязательно должна будет выбежать мама. И, поняв, в чем дело, она, конечно, не будет уговаривать Степку остаться, а, наоборот, скажет: «Собрался, так уходи». И братья начнут реветь еще громче, и Степкино сердечко не выдержит, он тоже разревется – и останется.

Вот это-то и удержало. Степка даже рассердился на двойняшек. Неосуществленные планы уже в детстве оставляют какой-то неприятный осадок. И Степка решил двойняшек проучить. Мысль эта возникла у него прямо скажем спонтанно, скажем даже больше – в тот момент, когда она возникла, Степка и думать забыл о том, что Лешка и Вовка перед ним страшно виноваты.

К этому времени он был уже обычным Степкой, любопытным, чуть-чуть шкодливым, настолько же задиристым и непоседливым.

Произошло это в субботу, когда мальчики, наряженные в белые рубашечки с синими галстучками и в такого же цвета жилетики, важно взошли на первый ярус блистательной ленинградской Мариинки. Они здесь бывали с завидным для многих постоянством: мама страстно любила оперу и балет и мечтала передать это чувство по наследству.

Мальчики ходили на спектакли в сопровождении еще и маминой родственницы – тети Ады, сухонькой чопорной старой девы, похожей на старуху Шапокляк. Шляпка у нее, правда, была с вуалькой, а спина прямая, как будто в нее вставили спицу. Длинная шея тети Ады была укутана пушистой горжеткой, и уютно пристроившаяся на ее груди лисья мордочка хитро подмигивала мальчикам во время спектакля.

Когда мальчики отвлекались от чернобурки, им нравилось наблюдать за тем, как смешно прыгают на сцене дяденьки и тетеньки, иногда к их радости наряженные крысами, или жар-птицами, или петушками. Эти ряженые смотрелись ничуть не хуже, чем облаченные в сказочные костюмы воспитательницы из их детского сада во время новогодних утренников.

На сей раз по сцене ходил какой-то важный дядька с длинным копьем. Степка все ждал, когда же он станет прыгать, как это обычно делали все остальные. И было страшно интересно: что он будет делать со своим копьем. Дядька прыгать не стал, и это Степку разочаровало. Тогда он сосредоточил все свое внимание на сидящих в ложе прямо под ними. Немного, конечно, мешала сетка, но Степка все же умудрился разглядеть, что там находилась толстая тетя с огромной копной на голове, напоминавшей птичье гнездо. Рядом с тетей сидела маленькая девочка, на вид очень несчастная, во всяком случае – грустная. Она тоже явно искала себе развлечения и пока просто ковыряла в носу. Когда тетка с копной наконец заметила это, она сжала руку печальной малютки так, что Степка даже почувствовал, как той стало больно. Девочка съежилась, но промолчала. И Степке захотелось эту тетку наказать.

В антракте, пока тетя Ада и мама оживленно обсуждали последние балетные новости, Степка подговорил Лешку плюнуть на вредную тетку, и тот с нескрываемой радостью так и сделал, причем очень ловко, попав в самую середину гнезда, что повергло маму, краем глаза все же наблюдавшую за мальчиками, в ужас, а тетю Аду выпрямило так, что вставленная в ее спину спица, казалось, вот-вот должна была лопнуть от напряжения. И только лисичка на ее шее миролюбиво и вроде даже одобрительно смотрела на провинившихся мальчуганов.

Кто знает, что в этот момент пронеслось в голове старой девы. Наверное, в первую очередь радость оттого, что, слава Богу, у нее нет детей, за которых приходится так белеть, и где!

А Степку опять дома выпороли. Но поскольку он знал, за что, ему не было обидно. Обидно было другое: теперь, когда у него наконец проявился интерес к театру, тетя Ада наотрез отказалась использовать свои связи в театральной кассе, и походы в театр хотя и продолжались, но уже гораздо реже, и, к несчастью, грустная дюймовочка больше Степке не встретилась. Но зато мамино желание привить мальчикам любовь к музыке исполнилось, во всяком случае в отношении Степки.

Желания, чтобы не наполнять мир разочарованиями, должны сбываться.

Сумасшедшая Маша

Все так и называли ее – просто «сумасшедшая Маша». Жившим с ней в одной квартире очень не повезло: говорили, что им приходится ходить по коридору в тапочках, подбитых двойным войлоком, потому что Маша была помешана на тишине. И обитатели этой большой ленинградской коммуналки, некоторые из которых пережили блокаду, не могли дождаться дня, когда они доживут до расставания со своей неуемной сожительницей.

Аленка, конечно, об этом даже не догадывалась, потому что жила в квартире напротив. Но расселяли их одновременно, в один дом, и теперь не повезло тем, кто жил с сумасшедшей Машей стенка в стенку. А больше всего Аленкиной семье, потому что Маша поселилась под ними.

Создавалось впечатление, что Маша весь день проводила около отопительной батареи, держа наготове молоток. Стоило Аленке пробежать по комнате, или уронить что-нибудь на пол, или стул подвинуть – моментально раздавался резкий, неприятный металлический стук, заполнявший собой всю квартиру и еще долго потом отзывавшийся головной болью: сумасшедшая Маша решительно заявляла о себе и о своих правах на тишину. После этого почему-то больше не хотелось ни бегать, ни ронять, ни двигать.

Аленкин папа однажды не выдержал. Это было в ночь на Новый год. Так получилось, что праздник они не отмечали: в кроватке сопела крошечная Аленкина сестренка, родившаяся всего пару недель назад и установившая, разумеется, свои правила в ставшей вдруг маленькой квартирке. Она одна и не проснулась, когда комнату накрыл оглушительный набатный призыв из квартиры снизу. Папа впрыгнул в свой махровый халат, схватил топор и с криком «Я ее убью!» рванул к входной двери. Одного мгновения ему хватило, чтобы оказаться площадкой ниже (мама спросонья даже не успела испугаться). Но дверь ломать он все же не решился, а на его сумасшедший звонок сумасшедшая соседка ответила ледяным, под стать времени года, молчанием. Она явно обладала сверхчутьем на всякого рода аномальные человеческие порывы – этаким чипом самосохранения.

На следующий день сын сумасшедшей Маши пришел с извинениями: шумно праздновали, оказывается, в соседней квартире, так что досталось от его матушки не тем. Почему нельзя шуметь в новогоднюю ночь, до Аленкиного сознания не доходило, но зато она поняла, отчего все праздники ее родители проводили у кого-нибудь в гостях. Аленка тоже иногда ездила с ними и видела, как взрослые в других домах веселятся и даже танцуют, чего в их квартире никто и никогда себе позволить не мог.

Понятно, что Аленка тихо ненавидела нижнюю соседку и детскую свою неприязнь выражала тоже очень по-детски: возвращаясь с улицы домой, вытирала о ее коврик ноги, а в присутствии подружек делала это вдвойне тщательно.

Сумасшедшая Маша об этом, разумеется, даже не догадывалась: дырки в дверях, в смысле «глазки», в ту пору в моду еще не вошли, да и специализация у Маши была не подглядывать, а подслушивать.

До поры до времени отношения у Аленки с соседкой развивались ни шатко ни валко – никак, если их вообще можно назвать отношениями. Дети, как известно, имеют удивительную способность моментально забывать о мелких неприятностях, а сумасшедшая Маша к крупным неприятностям Аленки, конечно, не относилась. Однако сама Маша, как видно, так не считала. И сумела-таки убедить в этом окружающих.

Аленка училась тогда в четвертом классе, с гордостью носила пионерский галстук и любила читать повести Аркадия Гайдара. Был у нее такой четырехтомничек, который здорово поистрепался из-за постоянного перечитывания. Особенно нравились Аленке графские развалины, барабанщик и Тимур со своей командой.

И вот на очередном собрании, обычно проходившем у них по четвергам, Кира Петровна, любимая первая учительница, которую все девочки просто обожали (мальчики, наверное, тоже, но Аленка об этом не знала, потому что девочки особо не интересовались симпатиями противоположного пола), поправив очки и глубоко вздохнув сказала:

– У нас, ребята, большая неприятность. Тимуровцы по всей стране помогают пожилым людям, а в нашем отряде есть девочка, которая поступает прямо противоположно: она ведет себя так, что делает жизнь своей пожилой соседки невыносимой. Вот письмо, которое пришло на адрес нашей школы, а вот и та самая девочка.

И Кира Петровна указала на Аленку, а затем потребовала от неё объяснений. Если сказать, что для Аленки прогремел гром среди ясного неба, то это значило бы ничего не сказать. К ее состоянию не подошло бы ни одно определение из мудрой народной сокровищницы, потому что сокровищница эта пополняется людьми взрослыми, и это им, опытом умудренным, известно, что там происходит, когда выливают ушат холодной воды, или когда снег падает на голову, или когда бьют обухом по голове.

Аленка же просто потеряла дар речи, и пока шел процесс его восстановления, пыталась привести в порядок свои мысли. Она никак не могла взять в толк, чем вызван этот неожиданный ход сумасшедшей Маши. Если бы Аленка могла, она бы подумала, что та поменяла тактику, но таких выражений Аленка еще не знала. Самое же главное, она не могла понять, за что ее так наказывают.

И тут свое весомое слово вставила Зойка, та самая, которая иногда после прогулок забегала к Аленке и очень любила угощаться мамиными пирожками с капустой. Таких пирожков, по ее словам, она больше нигде не пробовала.

– Кира Петровна, а Аленка не только прыгает по комнате, она еще вытирает ботинки о чужой коврик.

Коврик, конечно, и догадываться не мог, какую роль сыграл в судьбе Аленки. Самое большее, на что он мог рассчитывать в своей жизни, это быть вовремя помытым, ибо ему даже ключи не доверяли, которые, как известно, иным коврикам иногда выпадало счастье укрывать в своих тенетах. И надо же, такое везение! Несчастный коврик из пешек прошел в короли, причем не прилагая к этому никаких усилий. Коврик поставил Аленке мат!

Как она дошла до дома, Аленка не помнила, помнила только, что долго бродила по улицам, прежде чем решиться пройти мимо проклятого коврика. Мама уже начала волноваться, когда дочь все-таки вернулась и прямо с порога заявила, что в школу она больше не пойдет. Как поступить иначе, Аленка придумать не могла, знала только, что поступить как-нибудь надо.

Мама решительностью дочери не уступала, поэтому, моментально оценив ситуацию и поручив Аленке следить за сестрой, прямиком направилась в школу, к завучу. В голове у мамы никак не могло уложиться не то, что сумасшедшая Маша еще, оказывается, и кляузы строчит, а то, как, не разобравшись ни в чем, любимая учительница вынесла эти каракули на публичное обсуждение.

Завучем начальной школы оказалась женщина славная, сердечная и внимательная и, очевидно, искушенная в делах всякого рода, даже таких, мягко скажем, странных. То ли она придумала, то ли так и было на самом деле, только маме она сказала, что ее соседка ничем не лучше сумасшедшей Маши, так что она прекрасно понимает ситуацию, а с учительницей обязательно поговорит.

Аленка внимательно выслушала маму и поверила и ей, и завучу и на следующее утро пошла в школу, забыв вчерашнее, как забывают страшный сон. Любимая учительница не перестала быть любимой, потому что дети наделены еще одной удивительной способностью – любить несмотря ни на что. А вот Зойки, вместе с которой Аленка обычно ходила в школу и обратно, она поначалу сторонилась. Та же пребывала в совершенном недоумении, почему Аленка не желает с ней водиться. Одной ведь тащиться домой так скучно!

В школе больше Аленке про этот случай не напоминали, видно, завуч действительно поговорила с учительницей. Ждала ли сумасшедшая Маша ответа из школы, нет ли, история об этом умалчивает, поскольку никто, разумеется, спрашивать Машу о ее ожиданиях и не собирался. Да, скорее всего, она и сама забыла об этом, довольствуясь теми маленькими радостями, которые доставляли всем её сольные концерты.

Была, правда, пара случаев, когда Маша находилась в «творческом отпуске», давая передышку соседям. В первый раз в этот отпуск отправила ее одна мамина родственница, на которую умудрилась напороться со своими претензиями сумасшедшая Маша. В квартире были поминки: умерла бабушка, потому, конечно, было многолюдно и шумно. На Машины настойчивые требования почему-то не обращали внимания, и она решила лично излить свое возмущение. Вот тут-то и подвернулась тетя Тоня. Она встретила сумасшедшую Машу таким хорошим, добротным русским словом, что та просто онемела, и онемение это, к всеобщей радости, продолжалась ни много ни мало года три.

Аленкины родители были просто счастливы, и в это время у них в доме наконец стали бывать их друзья. А однажды они так «растопались», что Маша снова подала голос. На него откликнулся дядя Вадим, спустившийся наладить отношения с сумасшедшей Машей, и сделал это, как ни странно, очень легко: увидев его, Маша засияла от счастья и извинилась за свой шум (она ведь не знала, кто в гостях у соседей!).

Вадим, конечно, был мужчиной видным и обаятельным, но не это сыграло решающую роль в данном случае. Оказывается, Маша уже давно неровно к нему дышала: однажды он вспугнул каких-то хулиганов, пытавшихся отнять у нее кошелек прямо на площадке около ее двери.

И опять Маша пропала надолго. Как видно, какое-то время соседей своих за таких друзей уважала. А в последний раз она проявилась на Аленкином горизонте, когда та уже стала студенткой. В гостях у девушки в этот день были друзья, ну и немного пошумели. Появившаяся неожиданно для всех Маша быстро навела порядок, наорав на бессовестных обормотов и пригрозив Аленке написать в школу письмо с рассказом обо всех ее безобразиях. И Аленка с удовольствием разочаровала сумасшедшую Машу, сказав, что школу уже закончила, а вопрос, куда тогда писать, она, разумеется, проигнорировала. Маша не была готова к такому повороту событий, поэтому и общение оказалось до обидного скомканным.

Наверное, сценарий этот мог бы быть бесконечным, если бы Аленкина семья не переехала в другую квартиру в другом районе. Как пережила такое расставание сумасшедшая Маша, остается тайной, но как-то, видимо, все-таки пережила. Да это, собственно, никому и неинтересно, кроме, пожалуй, тех, кто занял освободившуюся над ней «нехорошую» квартиру.

О девочке, которая не умела рисовать,

– или —

Белочка в космическом интерьере

Девочка совершенно не умела рисовать. Наверное, не было таланта, а может быть, таланта не было у тех, кто пытался ее учить. У всех ее подружек были пятерки по рисованию, а ей учительница натягивала четверку, и то за старание. Да шут с ними, пятерками. Она завидовала не этому. Подружки рисовали чудесных куколок, вырезали их и одевали в самые разные платьица, пижамки, шубки, ботиночки. У нее же не получалось даже раскрасить более-менее прилично те костюмчики, которые перепадали ей с барских подружкиных плеч – Лидочки большой и Лидочки маленькой.

Мама купила ей красивую картонную куклу Машу, к которой прилагался десяток разнообразных нарядов, но это было не то. Куколки Лидочек были миниатюрными и могли похвалиться не одним, а несколькими десятками нарядов, постоянно обновлявшими кукольный гардероб. К тому же с ними удобно было играть прямо на переменках, а ее круглоглазую Машу в портфеле носить было неудобно и жалко. Девочка была обречена на вечную зависть.

А тут Анна Андреевна объявила конкурс на лучший рисунок. Девочке даже и думать не стоило бы об участии в нем. Но, во‐первых, учительница ненавязчиво дала понять, что участвовать должны все, во‐вторых, девочка была очень исполнительна, что во втором классе явление обыкновенное, а, кроме того, она очень любила участвовать во всяких конкурсах, поэтому всегда с нетерпением ждала новогодних каникул, когда можно было почти каждый день ходить на ёлки и приносить оттуда всякие приятные сюрпризы – книжки, ёлочные игрушки, карандаши, честно заработанные в многочисленных соревнованиях. А потом этими игрушками украшать ёлку, книжки с удовольствием читать и перечитывать, ну а карандашами готовить рисунок к новому конкурсу.

Шла эпоха освоения космоса, и большинство рисунков второклассников было обращено во внеземное пространство. Темно-синий фон, яркие желтые звезды, маленький светящийся спутник – такие сюжеты заполнили почти всю доску, и выбрать среди них победителя было очень трудно, потому что они словно бы рисовались одним и тем же маленьким человеком. То, что и первое, и второе место должен был занять именно этот сюжет, сомнения не вызывало, кажется, даже у второклассников.

А вот третье место совсем неожиданно было присуждено самому простому детскому сюжету – белочке, грызущей орешек на фоне густого кедровника. Картинка действительно была мила, яркие краски заметно выделяли рисунок среди однообразных космических этюдов, а главное, даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: автор очень старался, изо всех сил.

Наша девочка рисовала эту картинку почти две недели, все свободное время просиживая за письменным столом, поджав под себя коленки. Точнее сказать, срисовывала с обложки «Веселых картинок», любимого своего журнала, который мама выписывала для нее вот уже несколько лет. Журнал стоял перед ней, прикорнув к бутылке из-под кефира, и время от времени, устав от неподвижности и неестественного положения, лениво сползал отдохнуть и принимал горизонтальное положение.

Лидочка большая раза три напрасно приходила за девочкой, чтобы позвать на улицу, усаживалась рядом и наблюдала, как старательно, прикусив высунутый язычок, подружка готовится к конкурсу. Потом перестала приходить, потому как бесполезно – все равно гулять не пойдет, а наблюдать за тем, как человек мучается, вторую неделю рисуя картинку, которую Лидочка набросает самое большее минут за сорок, вообще радости не доставляло.

Наверное, в Лидочкиной голове не могло уложиться, как же можно присудить победу, даже пусть и третье место, человеку, который рисовать вообще не умеет (опять же обидно, что её, Лидочку, наградой обошли), и потому, как только Анна Андреевна объявила о решении жюри, она встала и громким, хорошо поставленным голосом, убедительно и лаконично произнесла, нет, провозгласила:

– Я сама видела, как она через копирку рисовала!

В ответ на вопросительное движение учительницы девочка смогла только подняться, густо покраснев, а вот сказать что-нибудь в свою защиту у нее не хватило ни сил, ни слов, потому что их, слов, в это мгновение и быть не могло – от неожиданности, от несправедливости, от подозрения, от отчаяния.

Поле битвы осталось за Лидочкой. Впрочем, это было, наверное, не первое ее предательство, и не последнее уж точно. Хотя это уже другая история, гораздо более драматичная, потому что взрослая. И она разворачивалась уже без участия девочки, которая не умела рисовать.

А нелады с рисованием странным образом передались ее детям, у которых тоже никак не получалось вывести нужные линии, перспективы и полутени. Она помогала им, часами просиживая над альбомными листами, хотя хорошо выполнить задание ей удавалось нечасто. Но это, наверное, и неважно.

Евгеша

Старательных трудолюбивых девочек и серьезных мальчиковотличников Евгеша недолюбливала, лучше сказать, была к ним равнодушна. Ей было с ними попросту неинтересно. Надо учить их английскому – она и учила, но ей было от этого ни тепло ни холодно. Правда, иногда доставляло удовольствие наблюдать, как реагировали эти паиньки на ее невинные выходки.