Бог во мне

Под всеми именами

Я не буду пересказывать вам писания. Я расскажу вам себя. Богом, Дао, Единым, Пустотой, просто любовью к ближнему — как ни назови — это будет видно не в цитатах, а в поступках. В том, как я однажды вписала в собственную кожу фразу, чтобы не забыть, где искать Бога, когда снова его потеряю.

Если в этой книге и есть одна мысль, ради которой стоит её дочитать, то вот она: то, что ты ищешь — опору, любовь, Бога, смысл, — не находится снаружи, потому что оно никогда не было снаружи. Всю жизнь мы просто учимся видеть то, что было в нас с самого начала.

Это не книга только о свете. Свет без тени — ложь, а я обещаю себе не врать. Там, где я выгляжу хорошо, покажу и обратную сторону. Там, где я как будто делала зло, покажу, что оно кого-то спасло. Мне кажется, в этом и есть общий знаменатель всех вер: жизнь делится не на святое и грязное, а на честное и фальшивое. Только это деление имеет значение.

Глава 1. Вечность, которую никто не мог объяснить

В раннем детстве мой разум не мог постичь одну вещь, и я плакала, желая, чтобы мама объяснила мне, дала то понимание, до которого я не могла дотянуться сама: что такое вечная жизнь? Я хотела понять саму вечность — то, что, кажется, невозможно объяснить. Мама ответила просто: тело живёт на земле какое-то время, а потом душа уходит в вечность.

Скоро я увидела это своими глазами. На этаже дома, в котором я жила с родителями, умерла одинокая женщина. Я смотрела, как выносят её вещи и освобождают комнату — буднично, будто убирают за жильцом, который просто съехал. У неё никого не было. Всё, что у неё было, больше никому не нужно. На похороны никто не придёт, а соседи забудут о ней раньше, чем осядет пыль в пустой комнате.

Позже умер ещё один сосед — одинокий мужчина, который часто пил и кричал на соседских детей, когда те шумели во дворе. Ему было так невыносимо в своей жизни, что он сам нашёл из неё выход.

Я задала себе вопрос, который сформировал меня сильнее любого взрослого объяснения: что объединяло этих двух людей? Ответ пришёл сам: в них не было любви — ни к жизни, ни к себе, ни к людям вокруг. Зато было много страдания и немого желания, чтобы их спасли. А спасение, как мне тогда казалось, было рядом всё это время — просто про него забыли.

Почти везде душу называют бессмертной, а тело — временным. И почти везде есть одно и то же предупреждение: убивает не то, что тело смертно, а то, что в нём не было любви, пока оно жило. Смерть сама по себе — не трагедия. Трагедия — жизнь без любви перед ней.

В иудейской и христианской традиции душу называют искрой, вложенной в человека при рождении, — то есть не тем, что нужно заслужить, а тем, что уже есть и может быть только забыто или спрятано. В буддизме та же мысль звучит иначе: страдание рождается не от отсутствия любви как таковой, а от цепляния за отдельность, за стену между собой и миром, из-за которой человек перестаёт видеть, что связь была всегда. Двое соседей из этой главы, кажется, не были лишены любви от рождения. Они просто разучились находить её в себе — а это не одно и то же.

Но буду честной. Ребёнку легко свести чужую сложную жизнь к одной причине — «в них не было любви» — и вынести приговор людям, которых я совсем не знала. Мужчина, кричавший на соседских детей, был не только жертвой без любви — он сам был источником страха для тех детей, которые, может быть, на всю жизнь запомнили взрослого, срывавшегося на них без причины. Жалеть умершего в одиночестве — благородно. Но эта жалость легко забывает про тех, кому он навредил при жизни. Одна смерть может быть и трагедией, и облегчением одновременно — и обе эти правды имеют право быть рядом. Может быть, единственное, что действительно стоит успеть при жизни, — это оставить после себя не пустоту, а любовь, о которой кто-то вспомнит с теплом, а не с облегчением.

Глава 2. Первый урок конечности

В ту же пору раннего детства был один момент, который я тогда не осознала, а прожила только гораздо позже. Мама на секунду потеряла сознание у меня на глазах. Всё случилось очень быстро — она пришла в себя почти сразу и вообще ничего не помнила, сказала, что всё в порядке.

Но что-то от этой секунды всё же осталось — не как испуг, не как драма, а как тихое, почти неосознанное знание: всё однажды кончается, опору можно потерять внезапно, и поэтому лучше любить сейчас, а не откладывать. Я не формулировала это тогда словами. Это просто осело где-то внутри и с тех пор потихоньку определяло, как я обращаюсь с людьми, которых люблю.

Разные духовные традиции веками говорили одно и то же о том, что мы называем опорой: то, на что мы держимся, никогда не находится снаружи по-настоящему — снаружи только напоминание о том, что уже есть внутри. Ребёнком я, конечно, ещё не могла это знать. Но, кажется, именно тогда во мне впервые появился вопрос, ответ на который я найду только через много лет: что не исчезает, даже когда исчезает тот, на кого я опираюсь?

Кого из тех, кто рядом с тобой прямо сейчас, ты, может быть, незаметно отложил на потом?

Глава 3. Табуретка посреди комнаты

Я была очень солнечным ребёнком — светлой, творческой девочкой, которая любила читать стихи вслух. Если в дом приходили гости, я ставила табуретку посреди комнаты и читала им стихи — мне хотелось, чтобы меня услышало как можно больше людей.

В свой первый учебный день я бежала в школу счастливая, с букетом хризантем для будущей учительницы. На лестнице я упала, и цветы рассыпались на мелкие лепестки. Мне было очень обидно, что я не донесла их целыми. Я пришла к учительнице и сквозь слёзы рассказала, как мне жаль, что она не увидит эти цветы — теперь у меня были только лепестки.

Оглядываясь назад, я вижу в этом падении что-то большее, чем случайность на лестнице. Это было моим первым, ещё совсем детским предчувствием: школа не станет тем праздником, которым я её себе представляла, бегущая с целым букетом в руках. Осыпавшиеся по дороге цветы, лепестки вместо целого букета — в этом было что-то вроде тихого пророчества, понятного только детскому чутью: то, с чем мы входим в новый этап с таким восторгом, редко долетает до места назначения целым.

И правда — начальная школа вызывала у меня скорее тоску, чем радость. Не потому что было трудно. Читать и писать я уже умела, мама занималась со мной ещё до школы, и уроки не требовали от меня никакого усилия. Мне было откровенно неинтересно учиться тому, что я уже знала, — и я стала просто наблюдать за людьми. Это оказалось куда увлекательнее любого урока: кто как держится, кто прячет за смехом обиду, кто самоутверждается за счёт слабого, кто медленно разрушается изнутри, не находя слов для того, что с ним происходит. Для ребёнка это был странный, почти запретный вид знания — наблюдать за взрослеющей жестокостью вблизи, не имея ни языка, ни права её остановить. Было по-настоящему захватывающе — и в то же время внутри рождался диссонанс, с которым не с кем было поговорить: как можно быть такой любопытной к тому, что причиняет боль другим? Мне не нравилась моя первая классная руководительница — она ненавидела детей, но не хотела ничего менять в своей жизни, ведь, кажется, в первую очередь она ненавидела себя.

Потом меня перевели в другой класс, и там появилась учительница, которая показала мне, какой прекрасной может быть женщина — в любом возрасте. Она была элегантна, красиво одевалась, красила губы и двигалась так, будто несла в себе что-то большее, чем просто школьный урок. Она приносила на уроки литературы репродукции картин великих художников и говорила о них с таким восхищением, с такой глубиной, что я впервые поняла: красота души не тускнеет с годами — она становится только заметнее, стоит однажды позволить себе быть настоящей. Она вдохновила меня не словами, а собой — самим тем, какой женщиной можно быть: доброй, женственной, наполненной изнутри. Чуть позже я начну писать картины сама.

Во мне жила жажда прикоснуться к как можно большему количеству опыта этого мира — будто внутри меня было множество нераскрытых комнат, и каждая ждала своего ключа. Я записалась во все кружки, какие только были в городе: пела, танцевала, занималась актёрским мастерством, флористикой. Не потому что не могла определиться, а потому что каждое новое занятие открывало во мне новую грань. Это было похоже на огранку драгоценного камня: с каждым занятием во мне появлялась ещё одна плоскость, ловящая свет по-своему, — и я сияла чуть ярче, чем прежде.

На следующее первое сентября я захотела, чтобы учительница получила в этот раз подарок, созданный именно мной, — картину из сухоцветов, сделанную своими руками. Учительница, не спросив меня, отправила эту картину на городскую выставку. Мне кажется, именно через таких людей и проявляется Бог в этом мире — не через слова о высоком, а через простой жест человека, который вдруг решает поверить в тебя чуть больше, чем ты веришь в себя сама. Она ничего не объясняла мне про ценность моего труда — она просто взяла и показала его другим, будто была уверена в ней без единого сомнения. Так я узнала то, что тогда ещё не смогла бы сформулировать: то, что я создаю руками, имеет значение не только для меня.

Свет и любовь, которые есть во мне, находят выход не всегда так, как я задумываю, — иногда совсем иначе.

И всё же здесь есть то, что я не хочу приукрашивать. Читая стихи с этой табуретки, я на самом деле хотела увидеть себя в чужих глазах — увидеть в них своё отражение и свою ценность, потому что сама ещё не умела разглядеть её без зеркала чужого внимания. Потребовался весь дальнейший путь, чтобы понять то, чего тогда я не могла знать: ценность не выдают по итогам выступления и не измеряют аплодисментами. Она была во мне по праву самого моего рождения — так же, как и во всех остальных.

Глава 4. Выбор пути и урок восприятия

В подростковом возрасте передо мной встал первый серьёзный выбор пути. Родители повели себя мудро: не давили ни в одну сторону, дали время решить самой — идти в старшие классы или раньше выбрать профессию. Время тогда казалось мне самым ценным, что у меня есть, — и я не хотела тратить его впустую. Мне хотелось выжать из каждого года максимум опыта, попробовать как можно больше, а не сидеть два лишних года за партой ради диплома, который можно получить и другим путём. С моей тягой к творчеству я решила стать либо психологом, либо дизайнером. Психология тогда требовала ещё два года школы — а я не готова была отдать эти два года ожиданию, когда могла уже сейчас учиться и пробовать. Дизайн можно было изучать в колледже сразу после девятого класса. Я сдала экзамены и поступила. Психологом я, впрочем, была всю жизнь — просто без диплома: вся наша жизнь построена на психологии, на том, как мы читаем друг друга, раним и лечим друг друга. В более взрослом возрасте я просто захочу однажды посмотреть на то же самое ещё и с научной, доказательной стороны.

Начался этап взросления через творческую среду: тусовки будущих дизайнеров, совместные картины, походы по галереям. Меня восхищала способность человека придумывать то, чего не существует, и переносить это на холст. На занятиях нам читали сказки, а мы их рисовали. Было поразительно видеть, насколько разным получался внутренний мир каждого — одна история превращалась в столько же разных картин, сколько было людей в комнате. Отсюда родился один из главных выводов, что я получила в жизни: когда я что-то показываю миру, я не отвечаю за то, как это воспримут. Люди видят не меня целиком, а меня через призму собственного восприятия мира — но дело не только в разнице взглядов. Порой два человека смотрят на одно и то же с совершенно разных этапов собственного пути, из разных точек внутреннего созревания, и то, что один увидит как глубину, другой не заметит вовсе — просто потому что ещё не дорос до этой части себя.

Колледж вскоре закрылся. Дизайнером я так и не стала, и архитектором, которым мне хотелось быть ещё раньше, — тоже.

Оглядываясь назад, я вижу, что выбор тогда сместился не только из-за обстоятельств: я попала под влияние партнёра, с которым была рядом в тот момент, — человека куда более практичного и приземлённого, чем я, — и незаметно для себя пошла по пути, который казался мне тогда общим, а на деле оказался больше его путём, чем моим. Это одна из тех вещей, которые видно только спустя годы: как легко в юности принять чужую уверенность за собственное решение, особенно когда сама ещё не знаешь свою дорогу настолько твёрдо. Мы, кажется, встретились, чтобы показать друг другу, что можно жить иначе, — просто ради опыта: я показала ему, что есть нематериальная сторона жизни, а он показал мне, что такое опора и структура.

В это же время я пошла в институт на нефтегазовую специальность и устроилась в банк — по собственному, почти необъяснимому желанию. Меня туда что-то тянуло, сильно и необъяснимо, будто там ждало что-то важное именно для меня. Замуж я вышла на пороге взрослой жизни и в том же году начала работать в банке, где в итоге проработаю почти десять лет. Банк оказался для меня продолжением того же самого урока, который начался ещё в колледже с чужими рисунками на одну сказку: здесь тоже было множество людей, и каждый смотрел на меня и на мою работу сквозь собственную призму — сквозь свои страхи за деньги, свои представления о том, какой должна быть сотрудница, свои ожидания.

Мысль о том, что я не отвечаю за чужое восприятие, была подарком именно в этих стенах — она сняла с меня груз стараться всем понравиться. Это близко к тому, о чём разные традиции говорят на своём языке: действовать, не привязываясь к тому, как это оценят, — не потому что мнение других не имеет значения, а потому что твоя ценность не зависит от того, увидели её или нет. Она уже есть, независимо от отклика. Может быть, то мнение о тебе, которое ты до сих пор носишь как приговор, никогда и не было окончательным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.