- -
- 100%
- +
Вопросов не оберешься.
«Вы интересовались мной, мисс Руа?»
Да, потому что у меня было временное помешательство. Не иначе!
Что на меня нашло?
Сама не знаю, почему это вышло так остро. Сама не знаю, как это вообще получилось, ведь я умела держать себя в руках! Даже когда гувернантка видела неправильно решенный пример и смотрела на меня сверху вниз сквозь толстенные стекла своих очков так, что я чувствовала себя маленькой и ничтожной. Она так и говорила: «Вы маленькое ничтожество, мисс Руа, если не можете решить такую задачу». Даже когда леди Ребекка собирала слуг, чтобы в их присутствии отчитать меня за какую-нибудь провинность и поставить в угол на несколько часов. Даже когда хозяева художественных салонов смотрели на меня с выражением недоумения, граничащего с насмешкой.
Смирение, рассудительность, скромность — вот три составляющих, на которых держится поведение любой благовоспитанной мисс, но с ним это все не работало.
Последний раз я так разозлилась, еще когда мы жили с леди Ребеккой в Фартоне, точнее, в пригороде, в доме ее отца. Я была тогда совсем маленькой, но хорошо помню, как выбежала на улицу и услышала крики. Пятилетняя дылда, сын конюха, навалился на двухлетнего малыша, сына горничной, и возил его перепачканной и зареванной мордашкой по камням. Я разбежалась и боднула мальчишку в живот с такой силой, что он шмякнулся прямо в лужу. Орал так, что на вопли даже выскочил конюх, но оценив ситуацию, только выругался, сплюнул и ушел. Зато к малышу горничной его сын больше не приставал.
А еще я хорошо помнила море.
Часами могла сидеть, глядя как волны накатывают одна за другой. Даже зимой, когда колючий ветер забирался под накидку и под плотно завязанный чепец. Леди Ребекка говорила, что зимнее море пугает, но мне оно нравилось любым. Даже несущим сокрушительные волны на скалы, свинцовым, тяжелым и беспощадным. В Фартоне леди Ребекка чаще улыбалась. Она подхватывала меня на руки и кружила так, что юбки летели раскрывшимся цветком. Вот только когда ее отец, невысокий, мрачный и вечно чем-то недовольный граф смотрел на меня, я теряла дар речи: таким жутким становился его взгляд. Леди Ребекка замирала и немедленно отправляла меня к себе.
Потом он уходил, и жизнь снова расцветала красками. Тогда мне казалось, что так будет вечно — леди Ребекка, море и я, но неожиданно приехал виконт Фейбер, и она перестала улыбаться. Виконт сделал ей предложение, свадьба была богатой, и мы переехали в Лигенбург. Где моря уж точно не было, только вечный дым, промозглые туманы и бесконечная столичная суета.
Виконт Фейбер!
Почему я сразу об этом не подумала! В доме леди Ребекки и ее мужа неплохая библиотека. Ей почти не пользуются, но книги (особенно книги по магии) — то немногое, что виконт не успел раздать за долги и пустить по ветру. М-м-м… я должна туда попасть! Должна понять, что это такое, и как от него избавиться. Просить графа я не могу, ему сразу придется во всем признаться, а вот леди Ребекке сочиню что-нибудь. Пусть потом мне будет очень-очень стыдно за ложь, но лучше так, чем… чем позволить ему эту непристойность! При одной мысли, что придется перед ним обнажиться, и не просто обнажиться, но и сидеть так неподвижно несколько часов под его взглядами, к щекам снова прилила кровь.
И не только к щекам, в груди словно что-то вспыхнуло и жаром разлилось сквозь кончики пальцев по всему телу.
Нет-нет-нет, этого не будет! Никогда!
Запястье болезненно дернуло, и я бросила яростный взгляд на закорючку: она почему-то засветилась.
«… очень рекомендую подчиниться сразу, потому что эта долговая расписка может сделать вам больно».
Не дождетесь!
Завтра я найду способ избавиться и от вас, и от этой штуки. Обязательно!
Так-то, месье Орман!
Загогулина на руке снова ужалила, но я только натянула на нее рукав: умолкни!
Воодушевленная обнадеживающими мыслями, подпрыгнула от оглушительного верещания чайника и быстренько сняла его с огня. Поднимаясь наверх с крохотным осветительным артефактом на шее (ходить по лестнице в такое время без него чистейшей воды самоубийство), настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила маячившую у моей двери тень. А когда заметила, было уже слишком поздно: мужчина резко обернулся и шагнул ко мне.
Я вскрикнула, дернулась назад и поняла, что падаю.
6
— Шарлотта!
Чайник все-таки вырвался из рук и с бряцаньем поскакал вниз, щедро поливая все вокруг кипятком. Я же зависла на верхней ступеньке, на пяточках, а наверху, удерживая меня за талию и не позволяя катастрофе случиться, стоял Ирвин.
Ирвин?!
— Ирвин!
Он резко втянул меня в коридор, подхватил на руки и закружил: с той знакомой силой, с которой подхватывал, когда входил в комнату. Широкие плечи служили неплохой опорой, но голова все-таки закружилась. В точности так же, как в детстве — весело и до звездочек перед глазами.
— Мисс Шарлотта Руа, вы все такая же хрупкая, какой я вас помню.
— Ирвин Лэйн, перестаньте! — рассмеялась от души. — Иначе будет как тогда на карусели.
Совместный поход на аттракционы, которые приехали под Лигенбург вместе с ярмаркой, закончился для меня не очень хорошо. Просто кто-то не знал меры, а Ирвин никогда не мог мне отказать.
— Ох, нет. Второй раз я себе этого не прощу!
Меня наконец-то поставили на пол.
— Иииирвин! Как же я рада тебя видеть!
— Я тоже безумно рад, Шарлотта.
Запрокинула голову, счастливо глядя ему в глаза.
— Когда ты приехал?
— Только что. И сразу к тебе.
— Вот прямо сразу?
— Ну, сначала домой заскочил. Нужно же мне было узнать твой адрес.
— А я завтра к вам собиралась!
— Завтра мы бы все равно не увиделись, — сильные руки придерживали меня за талию, — Роберт, мой полковой друг, женится.
Света от крохотного артефакта было чуть, но достаточно, чтобы рассмотреть красивое лицо с правильными чертами. Черные как уголь волосы, зачесанные назад, а глаза! Ух, какие глаза! Сейчас они потемнели от освещения, но я до безумия хорошо помнила их цвет. Яростно-голубой, как высокое летнее небо, в которое хочется смотреть до бесконечности.
Ирвин Лэйн, сын виконта Фейбера от первого брака.
В него были влюблены все дебютантки Лигенбурга (подозреваю, что не только дебютантки). Прибавить к его более чем запоминающейся внешности галантность старых традиций, неизменную вежливость — и получим его, моего старшего брата, как он себя называл. По сути, так оно и было. Ирвин всегда относился ко мне без снисходительности своего положения, неизменно защищая от строгости леди Ребекки или осаживая чересчур заносчивых слуг.
Всевидящий, как же это было давно, а сейчас… сейчас передо мной стоял молодой мужчина, хоть и знакомый, но повзрослевший. Решительно повзрослевший за последние шесть лет.
Только сейчас поняла, что мы так и стоим перед дверью. Что я в домашнем платье, простоволосая, и что он на меня смотрит… совсем не так, как смотрел раньше. Внимательно, немножечко удивленно, словно заново узнавая.
— Ой, — сказала я и полезла в кармашек за ключами.
— Позволь помогу. — Ирвин отнял у меня ключ, отпер дверь и слегка поклонился. — Леди вперед.
За то, что забыла выключить свет, когда уходила, мистер Холл открутил бы мне голову. Но к счастью, хозяина здесь не было, поэтому я закусила губу и обернулась, чтобы получше рассмотреть Ирвина. Темно-красная форма с серебряными нашивками, форма энгерийского офицера, делала его строже и жестче, черты стали более резкими, кожа — темнее и грубее, а вокруг глаз обозначились едва уловимые морщинки. Оно и неудивительно: в энгерийской колонии, Рихаттии, солнце очень-очень жаркое. В свое время я перечитала об этой стране все, что могла найти. Наверное, могла бы сдать экзамен по истории, географии и традициям без подготовки даже сейчас. Как раз потому, что Ирвин туда уехал.
— Какой же ты стал… — прошептала я.
— Какой? — переспросил он, внимательно глядя на меня.
— Совсем… — Кажется, я впервые не могла подобрать слов. — Солидный.
— Солидный, мисс Руа? — Он нахмурился. — Это все, что вы можете обо мне сказать спустя столько лет?
— Серьезный. Строгий. Умопомрачительный. Так лучше?
— Гораздо. — Вокруг глаз заискрились лучики «солнечных» морщинок.
— Ты надолго вернулся?
— Навсегда. Если так можно выразиться, когда ты военный.
— Ооох! — Я взвизгнула и не удержалась, чтобы снова его обнять.
— А ты рисуешь. — Он кивнул на занавешенный тканью мольберт за моей спиной. — Все-таки рисуешь, Шарлотта. Я всегда знал, что ты своего добьешься.
Хотела рассказать ему про выставку, но не успела.
— А это кто у нас там? — Ирвин смотрел куда-то на пол, и я проследила его взгляд. Оказывается, пока меня не было, мисс Дженни вытащила месье Ормана из-под тахты и устроилась прямо на нем.
— Это… набросок. Ничего интересного, у меня их целый альбом.
— Вообще-то я спрашивал про пушистую прелестницу. Но для меня все, что ты рисуешь интересно, — снова на удивление серьезно сказал он. — Я до сих пор храню портрет матери, который ты мне подарила перед отъездом.
Я слегка покраснела. Портрет его мамы написала с большой картины, висящей в семейной галерее Фейберов. Правда, даже представить не могла, что он не только не забыл, но и сохранил этот листочек, в который я вложила столько сил и любви.
— Ирвин… — Кажется, от счастья я совсем растеряла манеры. — Хочешь чаю? Ой…
Чайник остался на лестнице, но прежде чем успела сделать шаг, Ирвин рассмеялся.
— Куда?
Он вышел за дверь, а я метнулась к столу. Смела в сторону карандаши, палитру и кисти, столкнула мисс Дженни в сторону, а набросок сунула к остальным в альбом. Посильнее натянула рукав, прикрывающую магическую закорюку, вытащила чашки, печенье и оперлась о спинку стула, как ни в чем не бывало.
Кто бы мог подумать!
Ирвин-Ирвин! Когда он уезжал, не очень хорошо расставшись с отцом (виконт изначально был против его службы), я думала, что могла бы ему писать. Но сколько мне тогда было? Одиннадцать. Леди Ребекка отняла у меня первое же письмо, а следом и адрес, и мне даже нечего было ей возразить. Глупая девчонка, в один день лишившаяся старшего брата и лучшего друга, ночами рыдала в подушку. Понемногу привыкала к Лигенбургу без Ирвина, но к жизни без Ирвина так и не смогла.
Я рисовала его, только его и рисовала, складывая наброски в учебные альбомы — туда, где никто не мог их найти. А потом образ начал стираться из памяти, и остались только штрихи моих воспоминаний. Которые я тоже сохранила до сегодняшнего дня.
Ирвин вернулся минут через десять, от чайника бодро поднимался пар. Поставил его на стол, но в ответ на мое приглашение только покачал головой.
— Шарлотта, остаться не получится. У Роберта мальчишник, я и так уже бессовестно опаздываю.
— Я уже готова этого Роберта покусать!
— Прости его, он безумно влюблен, а это самое серьезное оправдание. — Ирвин широко улыбнулся. — Тем более что я зашел пригласить тебя в Милуотский парк. Ты же свободна в воскресенье, верно?
Воскресенье — единственный день, когда у меня не бывает занятий с Илайджей. Граф Вудворд был столь любезен, что даже не стал вычитать его за приближающуюся пятницу — день открытия выставки, на которую я выпросила себе выходной.
— Разумеется!
— В таком случае в воскресенье, в полдень, я буду у этой самой двери, мисс Шарлотта Руа. Что скажете?
— С радостью принимаю ваше приглашение, милорд Лэйн.
Я присела в реверансе, а Ирвин отвесил мне шутливый поклон. Мы еще раз обнялись, а когда за ним закрылась дверь, подхватила мисс Дженни на руки. Скинула туфельки и от души попрыгала на тахте, которая протестующе скрипела. Счастье переполняло меня до краев. В меня даже чай с булочками не полез — столь велико было радостное возбуждение, поэтому я убрала со стола и легла спать. Писать в таком состоянии тоже бессмысленное занятие: когда все внутри переворачивается от радости, сложно сосредоточиться на сюжете.
Ирвин.
Ирвин вернулся!
В воскресенье мы идем на прогулку! Всевидящий, мне же столько всего надо ему рассказать! И еще столько же спросить.
Я улыбалась и гладила примостившуюся рядом кошку. Из-под тонкого рукава ночного платья просвечивал зеленый узор, снова слегка потемневший, и я показала ему язык. Уютное мурчание мисс Дженни убаюкивало, а коготки, которые она пускала в покрывало, напоминали пожелание доброй ночи.
Впрочем, сейчас я была уверена, что эта ночь будет самой доброй на свете.
7
Бальная зала была роскошна. Украшенная живыми цветами и праздничными лентами цвета сирени, символизирующими помолвку Лины и Ричарда. Из распахнутых настежь дверей лилась нежная мелодия, слышались голоса и смех. Платье, которое мне одолжила подруга, тоже было прекрасно. Воздушное, из бледно-сиреневой органзы, с шарфом-накидкой, позволяющим прикрыть обнаженные плечи, что я и сделала перед тем, как войти. Посередине широкая лестница раздваивалась, чтобы увести вниз, а под ней, в выбитой арке бил фонтан. Раньше мне не доводилось бывать в бальной зале Вудвордов, но она что-то неуловимо мне напоминала. Особенно портьеры, тяжелыми складками ласкающие паркет.
— Мисс Шарлотта Руа! — объявил церемониймейстер, и все повернулись ко мне.
Я видела Ричарда и Лину, графа и графиню, остальные сливались в пестрый мельтешащий фон. Все они смотрели на меня, во взглядах недоверие мешалось с недоумением: что здесь делает простая гувернантка? Неожиданно я почувствовала себя очень неловко, но прежде чем успела сделать вдох…
— Вы позволите вас сопровождать, мисс Руа?
Ирвин предлагал мне руку и улыбался. Парадная форма, начищенная до блеска обувь и ослепительная улыбка. Улыбка, на которую я не могла насмотреться.
— Лорд Ирвин Лэйн! — воскликнул церемониймейстер.
И взгляд, удивительно долгий, глаза в глаза.
— Да, — прошептала я. — Да, да, конечно же да!
Положила затянутую в перчатку руку на сгиб его локтя, и мы вместе направились вниз. Под плеск воды, разговоры и перешептывания спустились по одной из лестниц.
— Первый вальс! — Громкий голос поглотил вихрь музыки.
Пары закружились по залу, и Ирвин посмотрел на меня.
— Окажете мне честь, Шарлотта?
Разве я могла ему отказать? Нет, не так… я счастлива была согласиться!
Мы влились в круговерть танцующих, он вел легко и уверенно, подхватывая ритм льющейся по залу мелодии. Вокруг порхали платья (как листья, кружащие над землей): желтые и лимонные, багряные и охряные, потемневшие, словно опавшие уже давно, изумрудные и салатовые, сорванные ветром раньше времени. Синие, пронзительно синие, как небеса осенью, темнеющие как ночное небо или приглушенные, как облака перед рассветом.
Ирвин вел легко и уверенно — сильная ладонь на спине и мягкий захват пальцев. Мне вдруг отчаянно захотелось стянуть перчатку, чтобы почувствовать его ладонь. Почувствовать кончиками пальцев, как… Выражение лица Ирвина неожиданно изменилось: стало жестким и раздосадованным. Глаза потемнели, как небо перед грозой. Мелодия закрутилась ярмарочной каруселью, громкой и скрипучей, словно в поломанной музыкальной шкатулке. Пары останавливались одна за другой, останавливались и смотрели куда-то в сторону.
Не понимая, что происходит, я сбилась. Споткнулась о его ногу, и он не стал удерживать, просто замер, глядя мне за спину.
— Кошмар!
— Какой ужас.
— Немыслимо.
— Невозможно.
Восклицания неслись отовсюду, женские голоса и мужские смешивались в странный гул, и я обернулась. Обернулась, чтобы увидеть свою картину: на нее смотрели с выражением неподдельного ужаса, возмущенно, с омерзением.
— Провокационно…
— Пошло…
— Ужасно.
— Неужели это нарисовала она?
Я зажала уши, чтобы не слышать, зажала и повернулась к Ирвину в поисках поддержки, но…
— Шарлотта! Как ты могла нас так опозорить?
— Ирвин, я…
Договорить не успела, он развернулся и направился к выходу из залы. Так быстро, что я даже не успела коснуться его руки.
— Ирвин, постой! Пожалуйста!
Хотела бежать за ним, но мне постоянно попадался кто-то на пути. То граф, глядящий на меня с выражением брезгливого недоумения, то Лина с широко распахнутыми глазами, то гости. Я не запоминала лиц, просто пробивалась сквозь удушливое полотно платьев и фраков, не выпуская Ирвина из виду. Я должна его догнать! Должна объяснить, что все это ужасная ошибка. «Девушки» здесь не должно быть, ведь она в музее искусств, и я вовсе не хотела никого позорить.
Тем более его!
Ирвин взлетел по лестнице и скрылся за захлопнувшимися дверями, а мне, наконец, удалось добраться до ступенек. Я вязла в них, как в непроходимой топи, ноги становились тяжелыми, пока не добралась до середины лестницы. Кто-то схватил меня за шарф, чтобы удержать, я рванулась — и прохлада впилась в обнаженные плечи. Зато двигаться стало проще: пролетев мимо разгневанного церемониймейстера, я выбежала из зала.
— Ирвин!
Долгое эхо разнесло мой крик по коридорам. Шаги донеслись из левого крыла и я, не раздумывая, нырнула туда. Холл Вудвордов сменился длинным темным коридором, в который я бросилась вслед за ускользающими шагами.
— Ирвин!
Поворот — и я на полном ходу врезалась в… Ормана. С силой влетела в него, но он даже не пошатнулся, только жестко обхватил мою талию, не позволяя отстраниться.
— Значит, Ирвин. — Хрипло произнес он.
А потом одним движением толкнул к стене, и мы снова оказались в нише. Темнота обрушилась пологом, запечатывая непроницаемым барьером потайных стен.
— Отпустите! — выдохнула я. — Отпустите, или я…
— Будете кричать? Да. Звать на помощь? Бессмысленно.
— Ирвин…
— Он не придет. Никто не придет.
Он без труда удерживал мои запястья за спиной. Прижимая их к талии, вжимая меня в себя так плотно, что я едва могла дышать. Едва могла дышать и двигаться, словно меня сковало по рукам и ногам невидимыми цепями.
— Здесь никого нет. Кроме нас.
Осознание обрушилось горячей, удушающе-жаркой волной. В жизни не представляла, что может быть так горячо от самых обыкновенных слов. От голоса: низкого, глубокого, затягивающего во тьму яростно и неумолимо.
«Здесь никого нет. Кроме нас».
— Здесь полный дом гостей…
— В музее искусств?
Музей искусств? Как… как я могла очутиться в музее искусств, если только что вышла из бальной залы Вудвордов?
— Никак. — Затянутая в перчатку ладонь скользнула по щеке. — Разве что во сне. Знаешь, чем хороши сны, Шарлотта?
Из-за сомкнувшейся над нами темноты все чувства обострились стократно. Я слышала наше дыхание. Мое — участившееся, и его: сильное, глубокое, ровное. Обжигающее шею, скользящее по коже, играющее выбившейся из прически прядью.
— Во снах можно себе позволить многое. Гораздо больше, чем наяву. Гораздо больше, чем ты можешь себе представить.
Сон?
Сумасшествие какое-то! Мне не может такое сниться!
— В безумии есть своя прелесть.
От прикосновения трости к губам по телу прошла дрожь. Холодный, скользящий, металлический узор, повторяющий контур моего рта. Дикое, сумасшедшее желание почувствовать его губы на своих обожгло лицо краской, щедро плеснувшей на щеки.
Я не должна такого думать, и хотеть этого тоже не должна.
Я шла сюда, чтобы найти Ирвина, чтобы все ему объяснить…
— Знаете, моя маленькая Шарлотта, даже для столь очаровательной девушки вы слишком любвеобильны.
Звенящие сталью интонации обожгли сильнее смысла сказанных слов.
— Вы… — вспыхнула я. — Не смейте называть меня так! Не смейте меня…
— Смею. Могу. Буду. — Насмешливый голос на миг изменился, становясь низким и тягучим, как патока. Мелодичным, словно треск из него выплеснулся за один вздох. — Буду называть тебя, как захочу. Буду говорить все, что пожелаю. Буду делать с тобой все, что пожелаю…
Пальцы на моих запястьях шевельнулись, и правое кольнуло тонкой, тянущей болью.
— И когда пожелаю.
Дернулась, но тщетно: невидимые цепи не стали легче. Набалдашник скользнул вдоль линии декольте, под тонкое кружево, по ставшей безумно чувствительной коже.
— А-ах-хх… — С губ помимо воли сорвался стон.
— Какая же ты чувствительная, Шарлотта… — Этот голос действительно был безумным. — Шарлотта…
А еще голодным. Жадным.
Он пробовал мое имя на вкус, и меня тоже: жесткие губы коснулись бешено бьющейся жилки на шее. Платье сползло к ногам, словно шнуровка на спине распустилась сама собой. Трость скользнула по груди, заставляя задыхаться от странного, неведомого доселе чувства. Чувства столь же постыдного, сколь и желанного: податься вперед, вжимаясь в холодный резной узор. Обнаженными плечами, всем телом чувствуя грубую ткань пальто или плотный шелк жилета. Позволяя ему делать все, что он пожелает.
Прямо сейчас.
Прикосновение пальцев к губам: горячих, по-мужски сильных, заставило приоткрыть рот. Раскрытая ладонь скользнула по шее, потянула за волосы, и шпильки посыпались вниз. Так легко, словно их вытянули заранее. Пряди рассыпались по обнаженной спине небрежной лаской. С губ вместе с дыханием снова сорвался стон.
Как хорошо, как сладко, как…
Грохот и лязг ворвались в сознание, заставив подскочить на кровати. Покрывала сбились, оказавшись чуть ли не в ногах, волосы разметались по плечам. Щеки пылали, я вся пылала как Иньфайский маяк, почти не чувствуя отрезвляющего холода. Грудь тяжело вздымалась, под тонкой сорочкой отчетливо выделялись напряженные соски. Сердце колотилось как сумасшедшее, облегающая ткань ощущалась каждым дюймом горящей кожи. Так же отчетливо, как помнила его прикосновения, слышала шорох падающих одежд, чувствовала скольжение набалдашника, когда выбитый узор оставлял ледяные ожоги.
Моргнула, пытаясь прийти в себя, и перевела взгляд на мисс Дженни. Она сидела под мольбертом и вылизывала лапу. С таким видом, словно чайник со стола свалился сам собой, вместе с палитрой и стаканом-подставкой для кисточек. Шкатулка с заваркой видимо тоже спрыгнула сама.
— Мисс Дженни!
Невинный взгляд невинных глаз.
— Мяу?
Пришлось подниматься и приводить в порядок комнату, которая напоминала поле боя. Разлитую воду быстренько вытерла тряпкой, разлетевшиеся по полу кисти собрала и сложила в ящик, осколки смела в совок и ссыпала в мусорное ведро. Привести в порядок собственные мысли оказалось куда сложнее: слишком яркими были воспоминания, в которых я цеплялась пальцами за жесткий коверкот на плечах Ормана. В которых запах сандала окутывал легким шлейфом, а я бесстыдно прижималась к мужчине.
«… Буду делать с тобой все, что пожелаю».
Перевела взгляд на магический узор: тонкие линии светились зеленью.
«Какая же ты чувствительная, Шарлотта…»
Браслет пальцев на запястьях, холодный металл, обжигающий кожу.
Всевидящий, Шарлотта! Это всего лишь сон.
Только сон, и ничего больше.
С этой мыслью устроилась на кровати, натянула покрывала до подбородка, завернулась в них и закрыла глаза.
8
— Тетушка Эби!
— Мисс Шарлотта! Радость-то какая!
Кухарка Эбигейл, что трудилась в доме виконта Фейбера вот уже двадцать лет, шагнула ко мне и порывисто обняла. Так порывисто, что с раскатанного на столе теста взметнулась мука, оседая на наших волосах. В общем-то, я против не была: в последнее время мы непростительно редко виделись. В гости меня приглашали разве что когда виконта не было дома (он меня недолюбливал), а поскольку дома его не было крайне редко — обычно, когда он посещал мужской клуб или выезжал по делам, часто заглядывать не получалось. Иногда мы с леди Ребеккой встречались в Милуотском парке, но так ведь с домашними не пообщаешься.