- -
- 100%
- +
— Нечего отлынивать, — отвечаю. — Шагай.
И первой выхожу на лед.
Движение, общий ритм, легкость скольжения тут же подхватывают меня. Мне хочется взлететь над катком, хочется танцевать, пусть даже сегодня я взяла старые фигурные коньки, а те, что для танцев, остались дома. Музыка льется из динамиков, врывается в мое сердце, и мне кажется, что отпустить ее я могу только в движении, раскинув руки и взлетая в прыжке. Сколько себя помню, так было всегда.
— Лаура? — голос Бена возвращает меня в реальность.
Ринни смеется.
— Ну, мы погнали. Догоняйте! — Они с Сэфлом вливаются в общий поток движения, а я улыбаюсь и протягиваю Бену руку.
— Поехали.
— Что, прямо вот так?
— Да, вот так!
Его пальцы сжимают мои, второй ладонью он цепляется за бортик.
— Видишь вон ту черту? — говорю я ему, указывая на красную линию, отделяющую голографическую стену от реальной. — Там тебе станет не за что держаться. Это значит, что…
— До моего позора осталось десять метров.
Я качаю головой.
— Поехали!
Решительно отталкиваюсь — ему остается либо отпустить мою руку, либо скользить вместе со мной. Мне самой интересно, что он выберет, и Бен выбирает второе.
— Чуть согни колени. Так будет проще.
— Уверена?
— Сто процентов.
Для того, кто первый раз стоит на льду, особенно для мужчины, он держится потрясающе. Очень ровно. Хотя напряжение чувствуется через силу его пальцев, сжимающих мои.
— Так, ну и как же получилось, что фервернец ни разу не стоял на коньках? — интересуюсь я, чтобы его отвлечь.
— Вообще-то я не фервернец.
— Нет?
— Я родился в Рагране. Моя семья переехала сюда, когда мне было два года, но у меня до сих пор гражданство Раграна.
— Оу. Понятно.
Рагран — одна из континентальных стран, уровень жизни там значительно ниже, чем в Ферверне или в Аронгаре, но сейчас ситуация уже значительно лучше, чем была, скажем, еще лет десять-пятнадцать назад. Один из самых страшных налетов современности случился в Мериуже, столице Раграна. Это была трагедия мирового масштаба, после чего полетели головы. Буквально. Правящий был снят и чуть ли не изгнан обществом иртханов, в миротворческой миссии участвовали все страны-соседи, Аронгара и Ферверн.
— Да, поэтому у меня периодически возникают бюрократические проволочки с клиникой. — Бен сосредоточенно смотрит вперед. Так сосредоточенно, словно видит не катающихся людей, а всех вместе взятых бюрократов.
Какое-то время мы катаемся молча (не считая моих комментариев о том, когда лучше податься вперед, как правильно ставить ноги и как держать равновесие), и он держится классно! Отличный баланс, потрясающая координация и реакция. Наверное, иртханам в этом плане проще — у них звериные инстинкты, но ручаться не могу. Как бы там ни было, он вспоминает о том, что мы проехали голографический «барьер» только оказавшись у очередного бортика. Здесь специальная ледовая площадка для кругового катания, дорожка огибает его справа, а слева у бортика толпятся отдыхающие.
— Перерыв? — спрашиваю я.
— Перерыв, — соглашается он.
— Ну, как проходит обучение? — раскрасневшиеся и счастливые, к нам подъезжают Сэфл и Ринни.
— Чудесно. Я чувствую себя камнем, который Лауре приходится тащить на веревочке. — Бен снова улыбается.
— Эй! Ты отлично катаешься.
— У меня ощущение, что я все время тебя торможу.
— Рядом с ней у всех такое ощущение, — говорит Ринни, и изо рта у нее вырывается облачко пара. — Она все время куда-то летит, когда выходит на лед.
— Почему ты не пошла в спорт? — спрашивает Бен.
— Спорт меня никогда не привлекал.
— Почему?
— Соревнования. Я не хотела превращать то, что люблю, в гонку за медалями и первыми местами.
Бен приподнимает брови.
— Скажем дружное нет амбициям?
— О-о-о, с амбициями у меня все в порядке. Просто спорт — это не мое. Отец считал, что я поломаюсь, если пойду в фигурное катание, а я поняла, что действительно поломаюсь, если буду гоняться за медалями и успехом.
— Глубоко, — произнес Бен, и как-то так получилось, что его ответ упал в тишину, возникшую в паузе между песнями.
Которую спустя несколько мгновений заполнили сильные, пронзительные аккорды льющейся из динамиков музыки нового суперхита и яростный голос Сибриллы Ритхарсон.
Твои поцелуи
Как сны до рассвета…
И в каждом касании
Вечное лето!
Сильнее, чем пламя,
Зима в моем сердце…
Ты был тем единственным
С которым согреться…
Могла бы я тогда,
Когда меня любить
Ты б мог
На треть так сильно, как ее!
Могла бы рядом быть,
Могла бы все забыть…
Но это «все» давно забытое мое…
Пустое.
Пустое.
В моих мечтах с тобой
Нас только двое…
Двое.
Нас только двое: я и ты…
— Ритхарсон! — Рин прижала руки к груди. — Драконы, Ритхарсон! Обожаю ее! Лаура!
— Что?
— Лаура, ты должна под нее станцевать! Давай!
Рин чуть ли не силой выпихнула меня в центр круговой площадки, но если бы она этого не сделала, вряд ли бы я удержалась сама. В голосе певицы было что-то гораздо большее, чем можно себе представить. Что-то большее чем чувства, большее чем пламя (Сибрилла Ритхарсон — иртханесса!), гораздо большее, чем можно раскрывать остальным — так откровенно, напоказ, так остро и безумно-чувственно.
И я подхватила этот ритм, сливаясь с музыкой, сливаясь с этим голосом, становясь ей. Раскинув руки, врываясь в безумный ритм кружения и полета по льду.
Забытые чувства…
Замерзшие ноты,
Мне кажется даже
Забыла я, кто ты.
Забыла я, кем ты
Когда-то врывался
В те строчки, в которых
Навеки остался…
Ее голос обрывался так резко, словно дыхание, и я вместе с ним сорвалась в припев. В движения по диагонали, рваные и яростные, как обращение к тому, кто тебя не слышит. Лица и магазинчики сувениров сливались с протянувшимися над катком огоньками гирлянд, голограммы размывались все сильнее, а я чувствовала себя все более и более невесомой. Скользя по льду, я всегда чувствовала себя парящей.
И если бы это
Запомнить мгновенье,
Заполнить собою
Твое вдохновенье.
Сильнее морозов
В моем сердце стужа.
Ты был тем единственным…
Кто был мне нужен…
Могла бы я тогда
Когда меня любить
Ты б мог
На треть так сильно, как ее
Могла бы рядом быть
Могла бы все забыть
Но это «все» давно забытое мое…
Пустое.
Пустое.
В моих мечтах с тобой
Нас только двое.
Двое.
Нас только двое: я и ты…
Музыка стучала в ушах старинными часами и билась в ритме ударов сердца, заводя мое все сильнее. Темп нарастал, и вместе с ним нарастали чувства. Падая вслед за звонкими нотами в глубину, я перехватила лезвие, чтобы кружиться на этой глубине, поднимаясь от самого льда все выше и выше. Чтобы во время очередного скольжения оттолкнуться и взлететь, раскинув руки, впуская в себя чужие чувства и пламя.
Закончится время
Моих выступлений...
И снова наступит
Зима превращений.
Когда я останусь
Одна с этой мыслью
Что нет больше пламени
Нет больше смысла…
Приземление вышло яростным, из-под лезвий плеснула крошка льда, и вслед за ней полыхнуло пламя ее слов, подхватывая меня в сумасшедшее кружение танца. До прерывающегося дыхания, до мельтешения, в котором не осталось ни одного четкого лица. Только тень мужской фигуры, отступающая все дальше и дальше.
Могла бы я тогда
Когда меня любить
Ты б мог
На треть так сильно, как ее
Могла бы рядом быть
Могла бы все забыть
Но это «все» давно забытое мое…
Пустое.
Пустое.
В моих мечтах с тобой
Нас только двое.
Двое.
Нас только двое: я и ты…
Музыка оборвалась вместе с последним взмахом руки, резко развернувшись, я остановилась. Поймав очередной вздох и брызги ледяной россыпи. Только сейчас поняла, что движения вокруг как-то не наблюдается. А потом, вместе с очередной песней, вокруг взорвались аплодисменты.
Они хлынули на меня сплошным потоком, и осознание того, что вокруг безумное множество людей, что они на меня смотрят, заставило замереть.
— Лаура, — Бен оказался рядом со мной раньше, чем я успела опомниться, — это было роскошно.
Он подхватил меня под руку, увлекая за собой. Сквозь льющиеся отголоски оваций, отзывающиеся в сердце, как мгновением раньше отзывался голос Сибриллы Ритхарсон.
— Да, подруга, ну ты и зажгла, — сообщила Рин, пряча руки в карманы курточки. — Вы вообще в курсе, что у Ритхарсон была несчастная любовь?
Я приподняла брови, пытаясь выровнять дыхание и избавиться от странного чувства смущения и восторга. Нет, мне приходилось несколько раз выступать, но все это было скорее из разряда самодеятельности — выпускной в школе фигурного катания, синхронные воздушные танцы в школе, где я стекала по лентам, оплетающим мое тело, и с ними же взлетала ввысь, но чего-то по-настоящему серьезного, такого, чтобы это видело столько незнакомых людей… Да, я часто каталась, и на меня часто смотрели, но никогда еще я не ощущала себя настолько близкой к шоу Эрвилль де Олис.
— Несчастная любовь? — переспросила, чтобы немного смягчить бурлящий в крови драйв.
— Да. Она собиралась замуж за Гранхарсена… помнишь, пять лет назад или вроде того? Когда предшественник Ландерстерга собирался в отставку?
Вот. Я поняла, что можно использовать, чтобы смягчать бурлящий в крови драйв — Ландерстерга. Одно его упоминание, и я уже прочно стою на ногах, как будто к ним по ледяной глыбе привязали.
— В общем, она крута, — подвела итог Рин. — Набла с два ты так споешь, если у тебя нет занозы в сердце.
— То есть счастливые люди ничего мощного не создадут? — поинтересовалась я.
— Ну… настолько мощного — нет, — подруга пожала плечами. — Сама подумай, зачем суетиться, если в жизни все пучком? А главное, попробуй так спеть, когда ты счастлива, замужем и с тремя детьми.
— Это сейчас прозвучало пессимистично, — Сэфл рассмеялся.
— Ой, да ну тебя. — Рин махнула рукой и посмотрела на меня. — Я о том, что когда ты счастлива, петь об этом не прикольно. Кстати, я записала твой эпичный выход и выложила в живую ленту.
— Что? — переспрашиваю я. — Что ты сделала?!
— Выложила в живую ленту, — повторяет подруга. — Вот. Хочешь посмотреть?
Я хватаю ее за руку с такой силой, что Рин ойкает.
— Удали, — говорю шепотом. — Удали, быстро!
Мой голос становится низким, мне кажется, что я проглатываю собственный вздох, и только расширенные глаза подруги напоминают о том, где я и что я делаю.
— Прости, — выдыхаю тут же. — Прости, просто удали это, о’кей?
— О’кей, — говорит Рин. — Хотя я все равно не понимаю, что в этом такого страшного.
Ничего в этом такого страшного, в начале вечера я сама хотела это сделать, но сейчас не хочу. Не хочу, чтобы у Бена были проблемы, или чтобы проблемы были у Рин и Сэфла. Я вообще не хочу приплетать друзей ко всему, что так или иначе связано с Ландерстергом. Поэтому сейчас беззастенчиво вру:
— Это из-за отца.
Образно говоря, это даже не ложь, а так, полуправда. Дипломатическая, как сказал бы Ландерстерг. При мысли о нем мне хочется рычать — сдался мне это Ландерррстерррг!
Нет, мне он точно не сдался. Проблема в том, что я зачем-то сдалась ему, хотя вокруг просто сугробы желающих стать первой ферной Ферверна. Уверена, что та иртханесса, которая вылетела из его кабинета и спровоцировала меня на то, чтобы туда залететь, тоже не против.
Чтоб его драконы покусали!
— Из-за отца? — интересуется Бен.
— А ты не знал? — Сэфл приподнимает брови. — Лаура. Хэдфенгер.
— Хэдфенгер! — Бен бьет себя ладонью по лбу. — Я просто сама внимательность.
— Все в порядке, — говорю я.
Мне хочется как можно быстрее увести от темы политики, пусть даже это мой отец. Рин приподнимает брови и вопросительно смотрит на меня, но я отмахиваюсь.
— Катаемся дальше?
И мы катаемся. Бен несколько раз поскальзывается, но все заканчивается благополучно. До елки мы все-таки добираемся: огромная, в десять этажей ростом, она рассыпает вокруг себя свет гирлянд и искры, отражающиеся в гранях шаров и игрушек. Издалека ее видно лучше, когда подъезжаешь ближе, приходится запрокидывать голову, чтобы увидеть что-то наверху. От собранных в металлические трубы ветвей расходятся нити фонариков, протянувшиеся над ведущие в разные стороны рукавами катков. Это единственное место, где ледяные трассы сходятся, и если посмотреть на каток с высоты, он напоминает знак бесконечности. Елка стоит в самом его центре.
— Кстати, — говорит Рин, — давайте договоримся: я хочу отмечать с вами. Поэтому если у кого-то есть какие-то планы на праздничную ночь…
— У меня нет! — Бен вскидывает руки.
— У меня есть, — Сэфл качает головой.
Подруга смотрит на него в упор, в ответ он только смеется.
— Я тоже собираюсь отмечать с тобой.
Ему прилетает сорванной с его головы шапкой по плечу. Он легко перехватывает Рин за руки, а потом одним рывком притягивает к себе и целует.
— Мне кажется, мы тут лишние. — Бен кивает в сторону, и мы снова отъезжаем к бортикам. Здесь рядом с ними выделено место для отдыха, можно откинуть встроенную скамеечку и даже посидеть.
Что мы и делаем.
— Так что, Лаура? Какие у тебя планы на праздничную ночь?
«Никаких», — хочется ответить мне, но вместо этого я говорю:
— Пока все очень расплывчато.
— Пока? — улыбается Бен.
— Да. Завтра все станет ясно.
Завтра станет ясно, что за Ландерстерга я не выхожу. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Правда, пока не представляю, как донести это до сведения его иртханейшества, но я в процессе генерации нового плана.
— До завтра я подожду.
— А, то есть если бы я сказала, что ждать придется две недели, ты бы не подождал?
— Две недели — это слишком долго, Лаура. Обычно да или нет говорят сразу.
Ответить я не успеваю, к нам подъезжают Рин с Сэфлом. У подруги горят щеки и губы, но если первое от мороза, то второе совершенно точно никак с морозом не связано. Назад мы возвращаемся вдоль катка, глядя на кружащихся и катающихся людей, болтаем о праздничном меню, и Сэфл с Рин спорят на тему марок веоланского. По большому счету, их не так уж много, все веоланское производят в Веоле, это один из мегаполисов Раграна, и именно там впервые появился этот напиток, впоследствии завоевавший такую популярность и ставший символом любого праздника или успеха.
— Хочешь шантвейн? — спрашивает Бен, когда мы проходим мимо магазинчика, откуда совершенно безумно пахнет специями и пряностями.
Наверное, стоило отказаться, но мне не хочется. Не хочется заканчивать этот вечер, хочется продлить это зимнее волшебство.
Пока нам готовят шантвейн, мы выбираем подарок: к каждому напитку полагается либо маленький пряник с рисунком, либо пакетик воздушных пирожных размером с подушечку пальца, тающих на языке. Я выбираю второе, Бен берет пряник.
— Не каждый день отгрызаешь верхушку Айрлэнгер Харддарк, — говорит он.
На глазури действительно один из символов Хайрмарга, и мне становится смешно.
— Мне такой же, — тянусь за пряником, разворачиваю и кусаю.
Представляя, что откусываю голову Ландерстергу. Нет, я не кровожадная, просто в последнее время у меня чувство, что он меня сожрет и не подавится. Вот и я тоже не подавлюсь!
«Собираетесь вы меня за замуж, Лаура, или нет, мне все равно».
Стоит вспомнить выражение драконьей морды и его непробиваемые интонации, как голову хочется отгрызть еще сильнее. Вторую часть пряника я съедаю с таким наслаждением, что хочется урчать от восторга.
Вместо этого я запиваю Ландерстерга, то есть пряник, шантвейном, мы желаем улыбчивой девушке в форменном ярко-оранжевом платье и белом фартучке сказочного праздника, и выходим из магазинчика.
— Так, — говорит Рин. — Если завтра я опоздаю на теорию вероятностей, я знаю, на кого все спихну.
Я приподнимаю брови.
— Скажу, что Хэдфенгер полчаса пила шантвейн на катке, поэтому я опоздала на последний аэроэкспресс и проспала.
Я смеюсь.
— Думаешь, прокатит?
— Прокатит-не прокатит, а попробовать стоит.
Бену нужно вернуть коньки, и я иду вместе с ним. У самых дверей мы останавливаемся, чтобы выбросить пустые стаканчики, и он подает ко мне. Касается пальцами уголка моих губ:
— У тебя здесь остатки Айрлэнгер Харддарк.
— Большие?
— Нет.
Бен подается еще ближе, и в какой-то момент я чувствую, что он меня поцелует. Думаю, что этого делать нельзя, и в эту минуту за нашими спинами вырастают внушительные фигуры мергхандаров. Последнее я понимаю, когда мы Беном одновременно оборачиваемся на протянувшиеся к нам тени.
Это не просто мергхандары, это — элита.
Безопасность Айрлэнгер Харддарк и правительства.
И возглавляет их стоящий впереди Ландерстерг.
Глава 7
От него веет холодом (если можно так выразиться в самом центре ледяного сердца Ферверна), и этот холод заставляет чувствовать себя так, словно меня обнаженную выкинули на пик Рэгссом в Ледяной цепи. Голова начинает кружиться примерно так же, как от недостатка кислорода на горной высоте, на языке что-то горчит, а еще скоро глюки попрут, я думаю.
— Лаура, — произносит, наконец, этот хмырь. Я прямо чувствую, как в его исполнении мое имя с хрустом разламывается на две части и замерзающими на лету буковками осыпается к ногам. — Идем.
Это приказ.
Не тот, который иртханы отдают драконам, потому что ментальное воздействие на людей запрещено, но тот, который нужно исполнить незамедлительно.
От «никуда я с вами не пойду» меня отделяет секунда и мысль об отце. Кажется, еще Бен, который стоит рядом, и Рин, и Сэфл… и скандал. Часть меня заявляет — какое мне дело до скандала, вторая часть тут же привычно берет себя в руки, и лицо по ощущениям превращается в маску.
— Прости, — говорю я совершенно ошарашенному Бену, а потом вкладываю руку в протянутую мне ладонь. Странно, что я не подумала про Даргела, эта мысль приходит ко мне, когда я в сопровождении Ландерстерга и конвоя… то есть сопровождения, конечно же, иду в сторону парковки.
На нас смотрят все. Не просто все, а ВСЕ. Кажется, даже движение на катке остановилось, а еще я вдруг отчетливо понимаю, что Рин с Сэфлом тоже на меня смотрят.
— Мне нужно забрать коньки, — говорю я совершенно не то, что собиралась.
— Где?
— Здесь! — Мне хочется треснуть его спортивной сумкой по голове, чтобы прочитать хоть одну эмоцию на этом лице, но ситуация как-то не располагает. Я вглядываюсь в лицо Рин — растерянное, шокированное, чтобы хоть как-то понять, что она сейчас чувствует, но подруга отводит глаза. Сэфл так вообще вытягивается в струну, но у него это военное, а Ландерстерг главнокомандующий Ферверна.
— Это? — Дракон указывает на сумку, на которой изображен силуэт парящей девушки.
— Да. Я хочу поговорить с друзьями.
— Нет.
Все это происходит так быстро, что я успеваю только вздохнуть, а спустя пару минут уже оказываюсь во флайсе. У отца довольно крутой флайс, но в таких я раньше еще не летала. Двойное стекло, огнеупорное и светоотражающее, способное выдержать удар лазерного луча (над этой разработкой наши ученые долгое время трудились после случая покушения на семью Председателя в Аронгаре). Просторный салон, в котором при желании можно танцевать, сиденья, которые подстраиваются под изгибы твоего тела.
— Вам обязательно было это делать? — я складываю руки на груди, когда мы поднимаемся в воздух.
— А тебе? — вопрос он задает, глядя на меня в упор. Потом разворачивает ко мне смартфон, и на нем — я, летящая надо льдом под песню Сибриллы. Кажется, меня снимали все, кто только мог: не сразу, но с середины точно. Вот что за идиотская привычка — все снимать и тут же тащить в соцсеть?!
— Я сразу сказала, что не хочу за вас замуж!
— А я сразу сказал, что меня это не волнует.
— У вас вообще сердце есть?! — я выдыхаю это раньше, чем успеваю прикусить язык: нет мне никакого дела до драконьего сердца, а вот до оставшихся внизу друзей и до того, что они сейчас думают — точно есть, но ему на это плевать! Ему вообще плевать на то, что я чувствую!
— Вы могли сделать это иначе, — я сжимаю пальцы, чтобы не наговорить лишнего. Хотя в случае с его драконейшеством лишнее точнее лишним не будет!
— Ты тоже. — Он по-прежнему держит смартфон так, чтобы я могла видеть подошедшего ко мне после танца Бена. — Не стоит играть со мной в игры, Лаура. Или ты думаешь, что я не в состоянии отследить, чем занята моя невеста?
— Я. Не. Ваша. Невеста! — шиплю я.
— Завтра станешь.
— Да что вас на мне заклинило?! Неужели нет других желающих разделить эту сомнительную честь?! — мой голос все-таки срывается, и тут же мгновенно поднимается перегородка, отделяющая нас от водителя.
Дракон подается вперед одним резким движением, а может, едва движется — я не совсем улавливаю этот момент. Его пальцы сжимают мой подбородок, и он смотрит точно мне в глаза, а я как будто смотрю в прицелы ледяных пушек. Никогда бы не подумала, что синий цвет может быть таким холодным, но он может, и сейчас он напоминает подступающие зимние сумерки в период Ледяной волны.
— Я сказал, что не намерен играть с тобой в игры, и больше повторять не стану, — произносит Ландерстерг. — Мы друг друга поняли, Лаура?
Я стряхиваю его руку.
— Поняли, ферн Ландерстерг.
— Вот и чудесно.
В том, что это чудесно, я сомневаюсь, но продолжать этот разговор нет никакого желания. Я подаюсь назад и смотрю на мельтешащий огнями Хайрмарг.
— Завтра ты сдаешь зачет, — произносит Ландерстерг. — К двум должна быть дома. В три приедут стилист и мой пресс-секретарь, вы обсудите детали завтрашнего вечера. В семь ты должна быть на месте, в семь тридцать сделаем заявление.
Я сделала вид, что ничего не слышала, уставившись в окно. Сопровождающий нас кортеж маячил сбоку, спереди и сзади. Сейчас я думала о том, что могла бы сделать, если бы от меня не зависела карьера отца. Например, залепить снежком дракону в нос. А потом выразительно показать непристойный жест и пойти гулять с Беном.
При мыслях о Бене залепить в драконий нос снежком захотелось еще сильнее.
— Если вздумаешь выкинуть что-то еще, отвечать будут все участники событий.