Макинтош для близнецов

Немцы кажутся мне слишком бесстрастными для секса, хотя в этом я не алё… Но вот для рэпа они точно не айс. Они похожи на роботов в шарфиках – очень интересных, даже независимых от некоторых мировых программ. Таких роботов, что – себе на уме. Пожалуй, немцы умиляют меня своим искусством, своим видом и скверным характером в том числе. Умиляют до любви. Нет, точнее, умиляют до лайков. Я смотрю на Нину, приткнувшуюся головой к закрытому окну, – на её дерзкое лицо, слишком тяжёлый взгляд – и понимаю, что мне не нравится эта скверная женщина. Но я её полюбила. Хоть и не той самой любовью, что аж вопреки, но всё же полюбила. За что? Может, за её раненую историю, благодаря которой даже самый последний человек прощается… до той самой?

– Я знаю! – выдёргиваю я Нину из её мыслей. – У тебя есть хвост, который ты от всех прячешь. Ещё ты жила в интернате, тебя всё детство опускали головой в унитаз и вообще всячески издевались разные садисты… Твоя мать – серость и пьянь, твой дядя – педофил… Ещё ты была нищей. Такое я про тебя придумала, чтоб оправдать твоё настоящее, – выпалила я на одном дыхании.

– Откуда ты знаешь про хвост… – сказала она без вопросительной интонации, сделала серьёзное лицо, всплеснула руками… и не раскололась.

– Ты могла бы стать актрисой. Хорошо сыграла. Я – поверила.

– Давай немного поспим?

– А может, ты серийная убийца даже! С таким-то прошлым… Я все сезоны «Мыслить как преступник» позырила… Там типа чем тяжелее детство, тем тяжелей статья.

– Бу!

– Вот ду-у-у-ра… И правда ж – напугала!

– Всё! Я сплю! Обратно полетим самолётом. Далековато ехать.

Я отвернулась от неё, и перед глазами замельтешили дома и города, которым никогда не пахнуть варениками и селёдкой. На мне, вдруг показалось, чужая одежда, что из какой-то совсем чужой мне жизни… не моей. И шубейка-то эта из холодного меха пошита. Мне нет в ней тепла, в ней – неуютно. Я всматриваюсь в мелькающий мир за стеклом, будто пытаюсь его узнать, но не узнаю́. И мысли мои мелькают. Со мной что-то очень не то происходит, и в то же время что-то очень то происходит со мной! Как будто я впервые вышла из-за кулис бытия на его сцену и решилась здесь жить, не прячась больше за плотной шторой.

Я вытаскиваю у Нины из кармана плеер и слушаю какую-то поросятину. Незнакомая, не узнанная мной женщина подвывает там у неё: «Мама, я забыла гордость… но я узнала, что такое нежность! Мама, я так одинока… а вокруг меня люди, люди… Мама, у меня сердце не бьётся… Мама, что со мною будет?!»

– Всё будет хорошо, Ни… На… Ниночка… – подвываю я и роняю слёзы на воротник. На норке остаются вмятины, как после перенесённой оспы, и я реву ещё пуще… Жалко шкурки, что сто́ит… шкуры Нины, что вся во вмятинах и рубцах, как после перенесённой жизни.

…Волкер встретил нас с дурацким лицом и дурацким приветствием «Хай».

– Хай, Гитлер! – бросилась к нему обниматься Нина.

– Хелло, хелло, – поулыбался он и потрусил на своих тоненьких ножках по длинной дорожке к высокому дому.

Нина задержалась у машины, потому что немецкий Арменка решил с ней поторговаться о цене за проезд. А я пошла за Волкером. Потом я услышала мат, который Нина знала в совершенстве, и визг сорвавшейся с места машины.

– Подожди меня! – крикнула она мне вслед.

Я остановилась. Она бежала и весело выкрикивала:

– Этот «давай до свиданья» нагреть нас решил. Ха-ха!.. Мать моя женщина! А я русским могучим ещё и скостила полцены… Ха-ха! Зачем, спрашивается, языки учить, если наш мат везде понимают?.. – вроде как поинтересовалась она, подойдя ко мне. – Международный язык, панимащ?

– Он был твоим клиентом, этот Волкер? – спросила я.

– Ты что, ревнуешь?

– У него такой большой рот.

– Ой, да ладно тебе… Не был он моим клиентом, – захихикала Нина. – Он у меня жил неделю в Питере. По обмену…

– Это как?

– Ну, люди со всего мира могут приехать и остановиться в моём доме, я им свой велком и борщ, а потом я могу поехать к ним и жить у них.

– Удивительно! И зачем тебе это?

– Забавно. Можно ходить голой и ничего не скрывать. Кому не нравится – тот пусть валит. А кто не свалит – тот друг на всю жизнь. Волкер не сосал мне пальцы, но я это знаю про него и принимаю. И он принял меня. Понимаешь? С моим хвостом, который я от всех прячу, – глянула она мне прямо в глаза и опять не раскололась.

Волкер выкатил нам белого вина и колбасы. Я быстро забалдела и никак не могла наесться. Нина пихала меня ногой под столом, как только я тянула руку за новым бутером, а я ела и ела. Особенно мне понравилась перчёная сырокопчёная колбаска, на которую я очень неприлично налегала.

– Принимай меня любой, и даже – толстой. Потому что мне абсолютно плевать на твой хвост, – отмахнулась я от неё.

– О боже! Где ты жила? Ты хоть бы прожевала сначала, прежде чем разговаривать!

– Ой, извините, извините… Совсем не умею себя вести в приличном обществе.

Нина засмеялась, а я вдруг почувствовала себя свободной и отвязной донельзя и, подмигнув ей, скинула тапки.

– Малы́, – пояснила я Волкеру, распущенно шевеля пальцами.

Тогда и он захохотал.

– Что вы все надо мной смеётесь? Это неприлично так ржать, дайте ещё колбасы.

Волкер придвинул мне всё блюдо и, подперев голову кулаком, стоически терпел пожирание его продуктов.

– О! Нежадный. Хорошо. Переведи ему, что он – нежадный. Я не знаю, как это по-английски.

Нина перевела. Он привстал и показал мне неразжатым кулаком, где у него холодильник, мол, если этого не хватит – возьми там. Все опять рассмеялись.

Я чувствовала себя как дома, и Волкер был мне родственником в тот день. Словно голые люди, мы болтали без стеснения обо всём. Я плохо знаю английский, на котором они общались, но Нина переводила мне то, чего я не понимала… А когда я напилась, языковой барьер был полностью преодолён, причём для Волкера – тоже. Он орал русские песни громче нашего, а когда всё же просил перевести, то плакал.

– Я несла свою беду! – кричал Волкер.

– По весеннему по льду! – подхватывали мы.

– Подломился лёд, душа оборвалася… Камнем под воду пошла, а беда, хоть тяжела, но за острые края, – перекрикивал он нас, – задержалася!

Потом я вскакивала и наглядно показывала ему, что было дальше. Как он настиг её, догнал… и как на руки поднял… и как «беда с молвой в седле ухмылялися» … И от того, что «беда на вечный срок задержалася», пьяный немец просто рыдал, и мы подхватывали.

Если б Волкер не жил в трёхэтажном тереме, что стоял особняком от других домов, соседи наверняка вызвали бы полицию. Потому что пьянка удалась. После песен Волкер и Нина пустились в пляс. Точнее, они не танцевали, а прыгали под громыхающую музыку. Стояли рядом, держась за руки, и подпрыгивали… Так долго, будто надеялись взлететь.

Когда Нина, казалось, выпрыгнула из своей боли, она, обессиленная, упала на диван рядом со мной. Примостившись у меня на коленях и смотря куда-то в сторону, она сказала:

– Дура… Та, твоя волосатая знакомая.

– Почему?

– Потому что не выдирает воло́с с подбородка и потому что не понимает. Выработать в себе терпимость ко всему, то есть задушить душу, – невозможно. Я пробовала. Волкер, ты это пе́тришь? – крикнула она по-русски немцу, который всё ещё старался куда-то улететь.

– Я-я! – крикнул он ей в ответ.

2.

Спальня цвета яичной скорлупы, монотонная, однотонная. Меня уложили спать в яйце, в каком-то коконе, не иначе. Всё серое, замкнутое, и воздуха мало. Потолок кружится. Всё кажется круглым. У меня – «вертолёт», но блевать здесь – нельзя. Здесь чисто до стерильности, до тошноты чисто.

Монохром, кто-то стёр все краски, засе́рил мне белый свет… Я хочу домой, я хочу кого-то тёплого рядом, кого-то живого. Хоть бы кошка здесь жила, пусть даже серая или вообще – бесцветная. Но лучше – красная! А лучше – розовая!.. Лавандовая кошка пусть жила бы здесь, в этой спальне. Хотя бы одну ночь, хотя бы однодневка-кошка… тьфу, кошка-одноночка… Ну, та, что живёт лишь ночь, – помогла бы мне дожить до утра. Помурчала, погрела, сказала бы: «Не бойся, Саша! Блюй себе на здоровье. Я подержу твои волосы и возьму вину на себя. Мне всё равно умирать утром. А тебе ещё… жить и жить в завтра… в цветной, в красно-лавандово-розовой жизни жить-поживать».

– Мне страшно, Саша, – услышала я в полумраке голос Нины.

– Почему?

– Шуги… бухло отпускает. Это завтра пройдёт, – сказала она прямо на ухо и залезла ко мне под одеяло.

– У тебя тоже серая комната?

– У него все комнаты серые, как и дни его. Я потом тебе расскажу.

– Он не откусит нам пальцы ночью?

– Не знаю… Меня тошнит.

– Меня тоже.

Нина прижимается ко мне, я поворачиваюсь к ней спиной, и она обнимает меня крепко-крепко, кажется, даже держит, чтоб я не вырвалась. Дышит мне в затылок, тяжело и влажно. Потом целует меня в шею… Губы у неё горячие. Я закрываю глаза и замираю… Вижу розовые обои в розовые розы. Вижу розовые губы… Лавандовые кошки с разноцветными котятами разбегаются по незнакомым улицам. Вдруг… она гладит моё тело. Пурпурно-красное сердце колотится перед глазами. Она просовывает руку мне между ног. Всё становится тиной, болотным цветом всё заливается.

Примечания