Дым

Глава 5. Запах

К началу третьего курса университет уже перестал быть для Михаила новым пространством, которое надо ощупывать, примерять на себя, осваивать. Он стал чем-то вроде второго города внутри города – со своими маршрутами, лицами, привычными шутками, лестницами, окнами, запахом кофе у входа и вечным сквозняком в длинном коридоре на втором этаже.

Теперь они шли по этим коридорам уже не как первокурсники, пытающиеся выглядеть уверенно, а как люди, у которых здесь есть своё место. Почти своё. Настолько, насколько вообще может быть «своим» место, в котором тебя всё равно всегда оценивают.

Михаил это любил. Любил понятность системы, в которой можно было при желании выигрывать. Любил ощущение скорости, когда семестр набирал ход, когда накапливались дела, дедлайны, ответы, выступления, и он снова входил в тот рабочий ритм, где всё зависело от него самого. Здесь не надо было угадывать чужие настроения так, как дома. Здесь было проще: знаешь – отвечаешь, работаешь – получаешь, ошибаешься – исправляешь.

Хотя и университет, конечно, не обходился без своей человеческой путаницы.

Начало осени выдалось тёплым, почти щедрым. Вечерами воздух еще держал летнее тепло, листья только-только начинали желтеть, и город выглядел так, будто не торопится расставаться с чем-то хорошим. У всех было настроение старта – еще не усталость, не гонка, а приятное возбуждение: новый учебный год, новые преподаватели, новые слухи, новые истории.

Именно в эти первые недели Лёша однажды объявил с важностью человека, принесшего коллективу счастье:

– В субботу идем. Без вариантов.

– Куда? – спросил Миша.

– На вечеринку.

– Это не ответ, а лозунг, – заметил Кирилл.

– Вполне себе ответ. У знакомых ребят, будет нормально.

– То есть грязно, шумно и бессмысленно, – уточнил Кирилл.

– То есть весело, – поправил Лёша. – А тебе полезно иногда вылезать из образа разочарованного интеллектуала.

– Я не в образе, я в состоянии.

– Тем более. Давай Миш, идём! Расслабишься, развеешься. Туда-сюда и может девочку какую себе найдёшь.

– Чтоб этот да не нашёл… – закатил глаза Кирилл.

-А у меня есть выбор?

– Нет. – синхронный ответ

Миша усмехнулся. На самом деле он и сам не был против. К таким вечерам он относился спокойно: не ждал от них ничего великого, но понимал, что именно из них потом чаще всего и остаются хорошие, живые воспоминания. Не из больших событий. Из шума, случайных разговоров, музыки, чьих-то нелепых танцев, бессмысленных реплик, которые почему-то запоминаются на годы.

В субботу они встретились заранее, ещё до самой вечеринки, в небольшом баре возле метро – не чтобы напиться, а скорее чтобы настроиться на вечер. Кирилл с видом человека, которого насильно вытащили в цивилизацию, пил что-то тёмное и смотрел по сторонам так, будто внутренне уже готовил план на вечер десятилетия. Леша, как всегда, легко болтал со всеми подряд. Миша сидел напротив них, слушал, улыбался в нужных местах и чувствовал то редкое, почти беззаботное настроение, которое иногда накрывало его в компании друзей.

– Знаете, что мне в вас нравится? – сказал Лёша.

– То, что мы не можем уйти? – предположил Кирилл.

– Нет. То, что вы оба производите впечатление нормальных людей, пока не начнете говорить.

– Сильное замечание, напомни Кирюх, почему он до сих пор наш друг. – отозвался Михаил.

– Я тот самый старый добрый друг, с которым ты будешь отжигать в старости. А ещё вы единственные, кто не обижается на мои шутки, так что повязаны мы, понимаете?

– Нет, ты погляди? Мне все чаще кажется, что я не разборчив в людях. Миш, вот этого парня я прижал под свое крыло, когда он ещё колготки носил. – сказал Кирилл.

Они рассмеялись, чокнулись бокалами, а после бара пошли дальше уже втроём, через мягкий вечерний город, где окна кафе светились жёлтым, а на тротуарах было ещё полно людей.

Дом, где проходила вечеринка, оказался именно такой, каким и должен был быть для студенческого сборища: слишком тесным для количества гостей, душным, шумным, с музыкой, которая делала разговоры слегка крикливыми, и вечным движением в коридоре, на кухне, у подоконников, в комнатах. Кто-то курил у открытого окна, кто-то спорил о какой-то чепухе, кто-то уже танцевал так, словно вокруг никого нет.

Михаилу такие пространства обычно нравились первые пару часов. Потом они начинали утомлять. Но пока вечер только набирал силу, было легко.

Он почти не пил – взял что-то символическое, больше для вида, чем по желанию. Это давно стало частью его образа: он мог прийти, быть своим, шутить, танцевать, разговаривать, но не терять контроль. Это, как ни странно, только добавляло ему очков. Людей всегда немного интригует тот, кто не растворяется в общем беспорядке, а остается собранным.

Где-то в середине вечера Лёша исчез с кем-то на балконе, Кирилл сцепился языком с двумя девушками и, судя по лицу, уже одновременно и флиртовал и строил дальнейшие планы, а Миша оказался на кухне, куда постоянно стекались люди за новой порцией шума и напитков.

Там он впервые увидел Стаса.

Тот стоял, прислонившись плечом к холодильнику. Светлая рубашка с закатанными рукавами, спокойное лицо, внимательный взгляд. Не красавец в очевидном смысле, но человек, в котором сразу чувствовалась собранность. Он не суетился, не пытался перекричать музыку, не делал лишних движений. На фоне общего хаоса это выделяло его сильнее, чем странные костюмы.

Кто-то представил их друг другу слишком быстро, в общей неразберихе.

– Стас.

– Миша.

Они пожали руки.

– Ты с кем? – спросил Стас.

– С Кириллом и Лёшей.

– А. Я знаю Лешу.

– Да, отличный парень, – Миша открыл банку газировки. – А ты не выглядишь как человек, которому здесь нравится.

Стас чуть усмехнулся.

– Я не притворяюсь, если мне что-то не нравится.

– Уйдёшь?

– Пока останусь. Раз уж пришел.

Разговор сначала был натянутым, неловким. Но Миша сразу отметил в нём одну вещь: Стас говорил без лишнего шума. Не старался понравиться, не бросался шутками в воздух, не выпячивал ум, не пытался понравиться. Просто слушал внимательно и отвечал так, будто заранее отделял важное от второстепенного. “Практичный”, подумал Миша. Из тех, кто в любой компании сначала всё оценивает, а потом уже решает, насколько глубоко в неё входить.

Потом кто-то сзади неловко развернулся, кого-то толкнули локтем, и пластиковый стакан с пивом опрокинулся Мише прямо на футболку и рукав рубашки.

– Блин, извини! – крикнул парень, чьего лица Михаил даже не запомнил.

– Ничего, – отмахнулся Миша, стряхивая с себя липкую прохладу.

Пиво было холодным, пахло резко и неприятно, но в общей суете это показалось такой мелочью, что он почти не обратил внимания. Засмеялся, отошёл к раковине, кое-как промокнул салфетками ткань, но запах всё равно остался – кисловатый, навязчивый.

– Теперь выглядишь так, будто хотя бы пытался веселиться как все, – выплыл откуда-то Леша. – О, привет, Стас, как сам?

Их разговор протекал уже легче. Стас оказался именно таким, каким Миша почувствовал его сначала: спокойным, рациональным, с суховатым чувством юмора. Он не был похож ни на Кирилла с его иронией, ни на Лёшу с его тёплой лёгкостью. В нём было что-то более твердое, земное. Он сразу вызывал ощущение человека, который в критической ситуации не растеряется, а начнет действовать.

Миша не любил поспешных выводов о людях, но к концу вечера уже возникло желание: со Стасом неплохо бы еще пообщаться.

Домой он уходил поздно.

Ночь была ещё тёплая, но с тем первым осенним холодком, который появляется ближе к утру и делает улицы как будто чище и пустее. Голова у Миши была ясная. Он действительно не пил. Не любил послевкусие. Не люблю туман ть разум. Чуть шумело в ушах от усталости и музыки, но не больше. Зато одежда всё ещё пахла пивом – мерзко, навязчиво, в общем отвратительно.

Он открыл дверь тихо, надеясь проскользнуть к себе без разговоров.

Не получилось.

Мать вышла в прихожую почти сразу, будто не спала и ждала не его, а повода.

Она остановилась в двух шагах, и лицо её изменилось мгновенно – не от удивления, а от узнавания. Точнее, от того, что ей показалось узнаваемым.

– От тебя пахнет алкоголем.

Не вопрос. Приговор.

Михаил устало провёл рукой по волосам.

– На меня разлили пиво.

– Конечно. – едкое.

– Я серьёзно.

– А я, по-твоему, нет?

Голос у неё уже пошёл вверх – не в истерику пока, а в ту ужасную, режущую резкость, когда никакого разговора больше не будет, только обвинение, разгоняющее само себя.

– Ты в каком состоянии домой приходишь?

– В нормальном.

– Нормальном? Ты это называешь нормальным?

– Мам, посмотри на меня.

– Я как раз смотрю! И вижу всё, что нужно.

Миша почувствовал знакомое, почти старое до тошноты ощущение: не злость даже, а бесполезность любой попытки объяснить. Всё уже решено заранее. Все роли распределены. Он может говорить что угодно – это только продлит сцену, которую пытается устроить мама.

– Я не пил почти, – сказал он всё-таки.

– Почти?

– Это оборот речи.

– Удобный оборот. Очень мужской. Сначала “почти”, потом “немного”, потом “все пьют”, потом “я контролирую”.

Она говорила всё быстрее. Слова цеплялись одно за другое так, будто ждали именно этого запаха, именно этого вечера, именно этого повода. Миша стоял, глядя на неё, и вдруг очень ясно понял: она говорит не с ним. Точнее, не только с ним. И, может быть, не столько с ним.

С отцом. С памятью. С тем страхом, который в ней давно жил и искал форму.

– Хочешь повторить его жизнь? – резко бросила она.

Вот тут Михаил напрягся. Медленно. Почти с холодным интересом.

– Не начинай.

– А что, нельзя? Нельзя называть вещи своими именами?

– Какие именно вещи?

– Те, которые ты прекрасно понимаешь.

Он посмотрел на неё внимательнее. Она была не просто зла. В ее глазах отражалась боль, почти лихорадка, слишком сильная для обычной ссоры из-за запаха пива.

– Что случилось? – спросил он уже другим тоном.

Но мать будто не услышала.

– Я слишком хорошо знаю, с чего это начинается. С компаний, с вечеринок, с “ничего страшного”, с “ты всё преувеличиваешь”. А потом такие, как твой отец, внезапно оказываются в земле, а до этого успевают уничтожить всё вокруг.

В прихожей стало очень тихо. Даже слишком.

Миша медленно выпрямился.

– Мам. Это всего лишь разлитое пиво. Посмотри на меня, что ты говоришь вообще? От этого не умирают.

Мать замолчала поджав губы.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то холодеет не от страха даже – от предчувствия, что сейчас прозвучит что-то невозможное, уже случившееся без него. Потом Миша зацепился за слова. Просто чтобы вывести маму из себя. Так она точно не будет молчать. Это всегда работало.

– Почему ты сейчас вспомнила отца? – спросил Миша.

Она отвела взгляд. Совсем ненадолго. Но этого хватило. Да, вот так. Мише доставляло удовольствие, когда мама злилась. Так она показывала хоть какие-то эмоции, кроме своей пластиковой маски судьи.

– Что значит “в земле”? – Миша зацепился за слова. Он часто так делал, чтобы заставить маму говорить. Трюк сработал и сейчас, но потом Миша понял, лучше бы в этот раз вышла осечка.

– Три месяца назад его не стало, – сказала она сухо, будто произносила не новость, а формальность, которую давно следовало закрыть.

Михаил сначала даже не понял. Слова были слишком простыми. Слишком ровными. Они не совпадали с тем, что должны были значить.

– Что?

– Он умер, Михаил. Три месяца назад.

Воздух в прихожей как будто перестал двигаться.

– Почему ты… – он осёкся. – Почему я узнаю это сейчас?

– А когда надо было? – резко ответила она, и это уже была защита. – Когда у тебя сессия? Когда у тебя экзамены? Когда тебе хорошо и ты со своими друзьями приходишь в гости?

– Ты вообще слышишь, что говоришь?

– Я слишком хорошо слышу. А вот ты забыл, что со мной уже два года не разговариваешь.

– Мы говорили.

– Не по душам. – горько усмехнулась мама.

Миша хотел ответить. Хотел обвинить её, устроить скандал. Но он слишком устал на вечеринке, в ушах все её гудел бас, а ссора забрала последние силы. Все что оставалось Мише это спросить устало:

– Как он умер?

Она сжала челюсть.

– Сердце. Или тромб. Что-то такое.

– Что значит “что-то такое”?

– То и значит.

– Ты не узнала?

Мама опустила взгляд.

– Нет, ты сейчас издеваешься.

Мать вспыхнула:

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне!

– А в каком? В каком надо, чтобы ты наконец сказала правду хотя бы один раз? Без своей картинки идеальности. Как раньше.