Стальная Олимпиада

– А что старуха-то ваша? – неожиданно спросил префект. – Всё живёт?

– Живёт, – с досадой откликнулся Павел, – ничего ей не делается. Да она работает до сих пор!

– Старая закалка… – то ли с завистью, то ли с неодобрением откликнулся шеф.

Снова помолчали.

– Сергей Николаевич, – опять заговорил Павел. – Тут сын её звонил… Очень просил посодействовать – хочет мамашу к себе в Штаты забрать…

– Ну, и в чём вопрос?

– Так не едет она! За школу свою держится – не оторвать. Восемьдесят пять, а всё на работу ходит. Может, собесом ее пугануть?

– Это как? – заинтересовался Сергей Николаевич.

– Ну, пусть скажут, что ей дом ветеранов положен: мол, одинокая, заслуженная, должна быть под присмотром… Она бы сразу к сыну…

– Ты, Паш, ерунду-то не городи, – поморщился префект. – Какой ещё дом ветеранов, кто туда стариков насильно запихивает? К тому же у нее и жилье своё, и опека ваша…

– Тогда, может, хоть на пенсию? – с надеждой спросил Павел.

– И что это даст?

– Да её только школа здесь держит!

– Ну, на пенсию отправить – не проблема… – откликнулся префект. – Только ты уверен, что она сразу уедет?

– Я уже ни в чем не уверен, – угрюмо отозвался Павел.

– То-то и оно…

Шеф откинулся на спинку сидения, прикрыл глаза – Павел понял: разговор окончен.

В пятом «А» читали «Бородино». Олимпиада сидела за столом и с удовольствием слушала, как у доски звонко, с воодушевлением отдаваясь процессу, произносит слова своего великого тезки Миша Любимов.

– И молвил он, сверкнув очами:«Ребята! не Москва ль за нами?Умремте ж под Москвой,Как наши братья умирали!»И умереть мы обещали,Мы в Бородинский бой.

Любимов смолк – заданный отрывок закончился. Олимпиада удовлетворенно нарисовала в журнале жирную пятерку и тяжело поднялась из-за стола.

– Спасибо, Миша, можете сесть.

Любимов направился к своему месту, а учительница обвела взглядом класс.

– Вопрос всем: как понять строки «полковник наш рожден был хватом, слуга царю, отец солдатам»? Что хотел сказать этим поэт?

Олимпиада двинулась между рядов – дети ожили, зашептались. Поддерживая вытянутую руку другой, просилась отвечать умница Петрова, прятал глаза и рдел ушами толстяк Чернуха, усиленно размышлял Любимов – лица у всех были сосредоточенные, думающие, и своей осмысленностью радовали душу старой учительницы. Она остановилась рядом с Чернухой и положила руку ему на плечо.

– Федор, как вы думаете?

Пунцовый от смущения Чернуха выполз из-за парты.

– Ну… Полковник наш… их… Он храбрый… Не привык отступать…

– Правильно, – подбодрила Олимпиада. – Он храбрый, «рожденный хватом», то есть, сильным, удалым человеком, и отступить для него немыслимо, особенно, когда защищаешь подступы к столице… А почему?

Федька, замкнувшись, молчал, и потому Олимпиада снова обратилась ко всем:

– Кто как думает?

Олимпиада кивнула Чернухе, разрешая сесть, и двинулась дальше – почти новые, не разношенные туфли нестерпимо сдавливали больные ноги, поэтому шла она с видимым трудом.

– Арсений? – учительница остановилась рядом с вихрастым, конопатым мальчишкой, который в нетерпении ерзал за партой.

– Как почему? Это ж наша страна! А тут эти – на нас… на них, в смысле… прут! В общем, враги, – тут же выпалил Сенька Бодров. – Если твоя земля, ее надо защищать!

– Верно, – откликнулась Олимпиада. – В Бородинском сражении и солдаты, и офицеры – все защищали свою землю, страну, Отечество. А кто в те времена стоял во главе отечества? Кто скажет?

Дети зашептались.

– Царь? – неуверенно произнес кто-то.

– Царь, – подтвердила Олимпиада, – император Александр Павлович Благословенный. Именно он олицетворял собою Отечество…

– Поэтому «слуга царю»? – тут же догадалась Петрова.

– Именно. Умница, Таня, – похвалила Олимпиада, продолжая прогуливаться среди парт. – Полковник, о котором говорится в стихотворении, был в первую очередь слугой своему Отечеству… А во вторую?

– Солдатам! – с готовностью выпалила Петрова.

Олимпиада улыбнулась ее горячности.

– Служить – это всегда подчинять свои интересы тому, чему служишь, – мягко возразила она. – А может ли командир подчиняться рядовым?

– Не может, – тут же запротестовал Любимов. – Он должен командовать.

– Скорее руководить, – поправила Олимпиада. – Он должен вести людей в сражение и сохранить их жизни – подумайте, какая это большая ответственность!

Она дала им время подумать, и они подумали. Они, вообще, были сейчас единым целым – слаженный организм, единая душа – как зрительный зал при хорошем спектакле. И она аккуратно вела их мысль, незаметно руководила рождением собственного мнения, холила слабые ростки так необходимого ей, самостоятельно найденного решения.

– «Война – совсем не фейерверк, а просто трудная работа…», продолжила Олимпиада. – Это написал другой поэт – Михаил Кульчицкий. Он жил спустя много лет после Бородино и погиб во время войны с фашистской Германией…

Она обвела взглядом класс: почти все были втянуты в диалог, слушали, не отвлекаясь, и глаза блестели живым интересом.

– Так вот, солдаты во все времена делали и делают необычайно трудную, смертельно опасную работу. Поэтому их командир должен быть не только умелым и мудрым – он должен беречь рядовых, быть внимательным и заботливым к каждому солдату…

– Как отец! – снова выпалила догадливая Петрова. – Заботливый, как отец.

Класс загомонил, довольный своей проницательностью.

– Молодцы! – тут же закрепила общий успех Олимпиада и снова оглядела класс. – Пожалуй, Михаил Юрьевич Лермонтов дал самое ёмкое определение офицерству – именно таким и должен быть истинный командир: слугой отечеству и отцом своим подчиненным. Таких в царской России было немало – офицерское сословие оставило в истории не одно блестящее имя…

Она неспешно двинулась к своему столу и взяла в руки потрепанный увесистый том.

– О таких людях написал свой главный роман другой великий литератор России – Лев Николаевич Толстой. Этот роман называется «Война и мир»…

«А по программе у них „Кавказский пленник“», – листая страницы, чтобы найти нужный отрывок, машинально подумала Олимпиада. – «Может, зря я затеялась? Нет, надо успеть… хоть познакомить… заронить… Что там будет через пять лет? Дожить бы…» Она раскрыла том на нужной странице и снова взглянула на класс.

– Я прочитаю вам отрывок из этого романа. Про мальчика, который мечтал стать настоящим офицером… Почти ваш сверстник…

Олимпиада, нацепив на нос очки, приготовилась читать. «Да, Ярослава бы не одобрила», – подумалось ей, но она спешно отмахнулась от неприятной мысли.

Директор Ярослава Игоревна, тем временем, принимала у себя в кабинете маму Горячева. Ирина Горячева, по виду ровесница Ярославы, подтянутая, ухоженная, одетая дорого, но не броско, чем-то напоминала саму директора: тот же неуловимый шарм, непоказной лоск, та же приветливость улыбки, которая, при всей своей искренности всё же подразумевает дистанцию – в обеих чувствовались благополучие и порода. Ирина, дождавшись, пока скроется секретарша Люся, решившая непременно напоить её чем, машинально взяла с блюдечка прилагаемую к чаю конфету и посмотрела на Ярославу.

– Поймите, я не оправдываю сына, он тоже… не рахат-лукум, – снова заговорила она, продолжая прерванный Люсей разговор. – Дерзит, огрызается – особенно в последнее время…

– Переходный возраст, – вздохнула Ярослава.

– Возможно… Но, поверьте, и с ним можно договориться… если по-человечески. Зачем же распускать руки? Черт с ней, с этой рубашкой…

– Мы можем возместить стоимость, – поспешно пообещала директор.

– Я вас умоляю! – тут же остановила ее Ирина. – Разве об этом речь? Просто у ребенка тоже есть самолюбие… Вернее, человеческое достоинство, – поправилась она. – А потом, что за методы? Почему, например, его не пускают в класс, если он отказался мыть подоконник?

Ирина говорила горячо, но без возмущения, скорее с досадой.

– Простите, – напряглась Ярослава. – Что за инцидент с подоконником?

– А вы не в курсе? – удивилась Ирина и пояснила: – Валера неделю провел под дверью – Олимпиада Борисовна не пускала его на свои уроки, потому что он ушел с субботника.

– Вы пейте чай, остынет…

«Когда ж это кончится? – тоскливо подумала Ярослава, глядя, как Ирина послушно отхлебывает из чашки зеленый чай. – Почему я должна отвечать за все эти приветы из прошлого? Субботники, всеобщая уборка класса, трудовое воспитание… Слава коллективу, позор индивидуализму! И плевать ей на то, что по закону привлекать учеников к труду без их согласия теперь запрещено! Она же как ископаемое… словно вчера ее отрыли… И, главное, именно Горячев… Ох, как нехорошо получилось…»

– А, что, уборщицы у вас нет? – прервав её мысли, поинтересовалась Ирина.

– Почему? Нянечка, – рассеянно откликнулась директор.

– Одна? – искренне удивилась мама Горячева.

– Больше штатным расписанием не предусмотрено, – сухо ответила Ярослава. «Покрутись тут, – вдруг обиделась она на Ирину, – с одной Настей и с положенным ей по инструкции объемом: влажная уборка по всей школе после каждой перемены… В чем-то Олимпиада, конечно, права – никто не рассыплется, если иногда уберется в классе!»

Чуткая Ирина тут же уловила в директоре перемену.

– Нет, поймите меня правильно: я не против трудового воспитания… – горячо заговорила она. – Если надо, чтобы он что-то там мыл, пусть: в жизни пригодится… Но, если учитель не смог убедить ребенка в необходимости уборки – как можно не допускать его к урокам? Что за методы?

– Он что, до сих пор не посещает ни русский, ни литературу? – устало спросила Ярослава.

– Да нет, конфликт рассосался.

– Все-таки вымыл подоконник?

– Валера? Не смешите!

Ярослава удивленно вскинула брови.

– Неужели Олимпиада Борисовна уступила?

Ирина, заулыбавшись, беспечно махнула рукой.

– Да нет! Кто-то вымыл за сына – ну, и поскольку причина раздора ушла, всё как-то само… разрулилось.

Ярослава вздохнула.

– Я поговорю с Олимпиадой Борисовной. Люся! – крикнула она в «предбанник», и через секунду Люся просунула в кабинет свою дурную двадцатилетнюю взлохмаченную голову. – Пригласи Олимпиаду Борисовну.

– Так урок же, – изумилась Люся. – Десять минут еще до звонка.

– Ничего, пусть отпустит детей пораньше… И чашки со стола забери.

Люся, прихватив со стола чашки, исчезла в дверях. Ирина неуверенно приподнялась с места.

– Мне, наверное, лучше уйти?

– Зачем? – пожала плечами директор. – Мы поговорим в вашем присутствии.

Олимпиада читала детям Толстого. Она мучительно любила этот эпизод романа: восторженный Петя, не готовый к войне и ее жестокости, слышащий музыку перед боем и по-детски влюблённый в каждого и каждому желающий добра, всякий раз волновал ее до слез, и всякий раз ее волнение передавалось ученикам. Из года в год каждый пятый класс, не шевелясь, слушал чтение учительницы и, сраженный подлинностью её чувств, искренне переживал гибель Пети Ростова – это поддерживало Олимпиаду, убеждало в том, что, как бы ни менялась жизнь, дети остаются прежними. А значит, надо не жалеть для них сил и не уставать делиться тем, что накопила душа: не скрывая эмоций и не стесняясь не модной ныне искренности.

– «…Петя скакал на своей лошади и вместо того, чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и всё дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону, – читала Олимпиада. – Лошадь резко остановилась, и Петя тяжело упал на мокрую землю…»

Дети слушали по-разному: страдальчески морщился носик Тани Петровой, суровился лицом Любимов, задумчив и сосредоточен был вечно вертлявый вихрастый Сенька. Кто-то возил карандашом по парте – звук перекатывающихся карандашных ребер раздражал, и Олимпиада, перелистывая страницу, успела бросить взгляд туда, откуда он доносился: это Федька лежал на парте и в задумчивости катал рядом с собой карандаш. Но тоже слушал.

– «Казаки видели, как быстро задергались его руки и ноги несмотря на то, что голова его не шевелилась. Пуля пробила ему голову…»

– Олимпиада Борисовна! – донесся от двери громкий шепот Люси. Дети завертели головами, но Олимпиада, не отрываясь от книги, сделала предупреждающий жест рукой, и Люся застыла в дверях, подчиняясь общему вниманию к чтению учительницы.

– «Убит?! – вскрикнул Денисов, увидев еще издалека то знакомое ему, несомненно безжизненное положение, в котором лежало тело Пети…»

– Олимпиада Борисовна… – сделала еще одну несмелую попытку Люся, но Олимпиада не отреагировала, только голос ее зазвучал значительней.

– «Он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побелевшее лицо Пети. „Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь…“, – вспомнилось ему…» – голос Олимпиады предательски дрогнул сдерживаемой слезой. – «И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и ухватился за него…»

На счастье Люси как раз прозвенел звонок, и, получив возможность говорить, она тут же взмолилась:

– Олимпиада Борисовна, вас же к директору! Срочно!

– Я не закончила урок, – строго оборвала ее Олимпиада и, закрывая книгу, повернулась к детям. – Задание на дом: кто сможет – перечитайте отрывок, у кого нет Толстого, просто вспомните и подумайте. Постарайтесь ответить на вопрос: зачем понадобилась Толстому гибель Пети? И почему во все времена на войну стремились такие молодые мальчики?

Дети зашумели отодвигаемыми стульями, защелками замками рюкзаков.

– На следующем уроке поговорим немного о Пете и перейдем к «Кавказскому пленнику», – подытожила Олимпиада. – Всё, можете быть свободны.

Она повернулась к Люсе.

– Что за срочность?

– Так зовут… – развела руками Люся. – Ярослава Игоревна ждет – вместе с Горячевой, мамой.

На просветленное Толстым лицо Олимпиады набежала тень. «Ну, что же… Имеют право. Нанесла ущерб семейному бюджету – держи ответ…»

– Скажите, иду.

К директору первой прибежала Люся – хотела оправдаться за несвоевременно выполненное поручение. Едва заглянув в двери, она налетела на строгий взгляд директора:

– Люся, ну почему так долго?

– Так это… – растерялась Люся. – Она Толстого дочитывала. Но уже идет.

– Почему Толстого?

– Не знаю… Про Петю Ростова.

И Люся живо скрылась за дверью – от греха.

– Странно, почему у них Петя?

Ярослава встала из-за своего стола и перешла за стол заседаний, буквой «т» примыкающий к ее рабочему месту – села напротив Ирины.

– В пятых сейчас Лермонтов… – пояснила она. – А потом Гоголь… Это по программе.

Мама Горячева неопределенно пожала плечом и хотела что-то ответить, но не успела: в дверях появилась запыхавшаяся Олимпиада.

– Звали?

– Проходите, Олимпиада Борисовна, – Ярослава дернулась было, чтобы подняться навстречу старой учительнице, но удержала себя за столом и жестом пригласила Олимпиаду на стул рядом. – Присаживайтесь.

Но Олимпиада, кивком поприветствовав присутствующих, царственно проследовала в торец стола и, утвердившись там, невольно оказалась на «председательском» месте. Сурово окинув взглядом директора и родительницу, она строго сказала:

– Слушаю вас.

– Олимпиада Борисовна, а почему у вас Толстой вместо Гоголя? – против воли оттягивая начало неприятного разговора, миролюбиво поинтересовалась Ярослава. – У нас же программа…

– Это у вас программа, а у меня необходимость научить детей думать и любить книгу… – ворчливо откликнулась Олимпиада. Она не знала, куда деть руки, и потому машинально отодвинула от себя массивную керамическую пепельницу – брезгливо, как показалось Ярославе. «Не надо бы здесь курить, – мелькнуло в голове директора. – Спасибо, не отчитала». Впрочем, кабинет был идеально проветрен: в школе Ярослава курила редко и исключительно по вечерам, если засиживалась за документами. Но сам пренебрежительный жест старой учительницы вызвал у нее чувство неловкости, тут же сменившейся легким раздражением.

– Знакомьтесь, – сухо сказала Ярослава. – Это Ирина Викторовна, мама Валеры Горячева. Мне очень неприятно, Олимпиада Борисовна, но я вынуждена потребовать у вас объяснений…

– Мама Горячева? Прекрасно! – язвительно перебила директора Олимпиада и всем корпусом развернулась к Ирине. – Скажите, где ваш сын? Он сегодня отсутствовал на уроке.

– Как отсутствовал? – растерялась Горячева. – Я не в курсе, я прямо с работы, у меня окно… Он, вроде, собирался…

– Олимпиада Борисовна! – возвысила голос Ярослава. – Вы подняли на ребенка руку, вполне понятно, что он не пришел на урок…

– Прискорбно, – не слушая Ярославу и обращаясь исключительно к Ирине, грозно заговорила Олимпиада, – прискорбно, что работа не позволяет вам в должной мере отслеживать жизнь сына…

– Да, но…

– Валерий – умный, развитой мальчик, он хорошо успевает по всем предметам, но ошибочно полагает, что ему всё дозволено.

– Почему же… – попробовала неловко защищаться Горячева, но Олимпиада, коротко глянув на директора, добавила голосу сарказма:

– Полагаю, из-за того, что его папа помогает школе!

Ярослава невольно дернулась, но Олимпиада не дала возможности протестовать.

– Ребенок не признает внутришкольных правил, – продолжила она, – постоянно пререкается, является на урок с немыслимой прической… В гости, на прогулку – пожалуйста, – предупреждая возражения директора, повернулась к ней Олимпиада, – но в класс, даже если это сейчас модно – увольте! Но самое неприятное…

Учительница, выдержав МХАТовскую паузу, вновь обратила свой взор к растерянной маме.

– Вы знаете, что ваш сын копит деньги?

– Валера? Зачем? У него всё есть…

– Рекомендую поинтересоваться, – пригвоздила учительница бедную Горячеву. – Он все время занят добыванием денег – постоянно чем то торгует, крутится возле старшеклассников, заключает пари – последствия такой страсти непредсказуемы. И я вам настоятельно советую…

– Олимпиада Борисовна! – чуть не криком остановила Ярослава разошедшуюся старуху. – Но вы устроили с ребенком драку! Порвали ему рубашку! А теперь выговариваете маме…

– Рубашку порвала! – резко перебив директора, согласилась Олимпиада. И добавила спокойно: – Без всяких драк, случайно – когда отбирала у него пачку сигарет, засунутую в карман…

– Он курит? – ужаснулась совершенно сбитая с толку Ирина.

– Нет, – с легким пренебрежением успокоила ее Олимпиада. – Он зарабатывает на сдаче – покупает сигареты старшеклассникам.

Она демонстративно глянула на часы, висящие над стендом с расписанием уроков, и тяжело поднялась.

– Позвольте откланяться: у меня урок.

– Мы не закончили разговор, – отчеканила директор.

Но Олимпиада словно не заметила металла в ее голосе.

– Заканчивайте без меня, – добродушно откликнулась она. – А я – на свой чердак, когда еще доберусь… Не столь резва, как прежде! – иронично закончила учительница и двинулась к дверям.

Ирина растерянно посмотрела на Ярославу – та с досадливым раздражением отвела взгляд и подавила возмущенный вздох.

У дверей Олимпиада обернулась.

– Двести евро – это сколько? В рублях?

– Около двенадцати тысяч, – мстительно сказала Ярослава.

– Вычтите из моей зарплаты, – с царственной снисходительностью распорядилась Олимпиада. – За рубашку.

Насмешливо поклонившись обеим: и директору, и маме Горячева, – она открыла дверь и степенно покинула кабинет. Ярослава тут же вскочила с места и метнулась к своему столу. Порывшись в сумке, она нервно выудила из нее пачку сигарет и взглянула на Горячеву.

– Курите?

– Нет, – замотала головой Ирина. – Вернее, иногда.

– Не возражаете?

– Пожалуйста, – кивнула Горячева.

Ярослава, разнервничавшись, безуспешно чиркала зажигалкой.

– Нелегко вам с ней? – сочувственно спросила Ирина.

– Никакого сладу! – наконец прикурив, махнула рукой директор. – Одно слово – Стальная Олимпиада! Живет, словно в прошлом веке: никаких нововведений! Болонская система – трагическая ошибка, информатизация – чуть ли не от дьявола! Вся в советских правилах, устоях, принципах! Ни шагу назад!

– А если на пенсию?

– Её?! – Ярослава возмущенно выдохнула струю дыма. – Да не подступись! Она преподает аж с сорок девятого года! Заслуженный учитель, орденоноска. Только в нашей школе почти полвека: через год – юбилей…

Заслуги Олимпиады явно притушили директорское возмущение. Ярослава, сделав последнюю затяжку, сломала в пепельнице почти целую сигарету и невесело посмотрела на Горячеву.

– И ничего с ней не поделать – плачем…

Домой Ирина пришла уже успокоенная. На работе был аврал: отзвонив сыну и убедившись, что он, живой-здоровый, гоняет мяч в соседней дворовой коробке, она с головой погрузилась в подготовку итогового отчета, решив, что с прогульщиком будет разбираться отец. Теперь, открыв входную дверь, она с удовлетворением отметила, что муж уже дома – из его кабинета в прихожую выплывали благородные запахи дорогого трубочного табака.

– Мам, ты? – донесся из комнаты настороженный голос сына – и Ире почудились в нем заискивающие нотки.

– Я, – коротко ответила она и, скинув сапоги, босиком прошлепала сразу в кабинет мужа. Дмитрий расслабленно сидел в кресле, закинув ноги на журнальный столик – рядом стояли вазочка с орехами, початая бутылка Хеннесси и пузатые рюмки с недопитым коньяком.

– А что за праздник? – удивленно спросила Ирина, показывая на коньяк. – И чего вдруг ты дымишь в комнате?

– Ну, Ириш! – блаженно потянулся муж. – В кои-то веки взял трубку…

– Да ради бога! Только тут-то зачем? – Ирина прошла к балкону и настежь распахнула дверь – в комнату потянуло свежим морозным воздухом. – А в связи с чем застолье?

– С Виталькой Земцовым случайно встретились, – Дмитрий, затушив трубку, выбил оставшийся табак в пепельницу. – Школьный приятель… Да я тебе рассказывал – мы с ним вместе по олимпиадам ездили.

– Что-то не помню, – пожала плечами Ирина.

– Ну, Виталька, он в Горный потом поступил… Мы в школе с ним так куролесили… – мечтательно закатил глаза муж. – Сколько нервов учителям попортили! А сейчас вот – солидный человек, член правления…

– Что ж ты члена правления одними орехами угощал?

– Да ладно, Ир! Мы ж не скорую руку – так, чисто символически. Посидели, школу вспомнили… Ир, а мы ужинать будем?

– Будем, куда денемся, – Ирина, вздохнув, принялась сгребать со столика остатки коньячного праздника. – Кстати, о школе. Ты в курсе, что наш орел прогулял сегодня уроки?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.